Who will save you now

Snow Patrol — Chasing Cars       Паши нет.       — Подозрительно. — Бубнит Леонард себе под нос, вешая пальто в шкаф.       Паша говорил, что сегодня у него дневная смена, и, хотя он нередко работает сверх оной, обычно Леонард всегда знает об этом — с их работой приходится отчитываться не только огромному количеству начальников и охранников, но и собственным семьям. Это давалось Леонарду труднее всего на первых порах, после жизни, в которой он принадлежал самому себе. И пускай отчитываться перед персоналом всё ещё трудно, с необходимостью «отчитываться» Паше он смирился быстро, даже немного счастливо, как согретый заботливой рукой дикий зверь.       Так складывается у него со всеми аспектами дивного нового мира: любая область его кажется невыносимой, пока её не касается Паша. В старом мире ему тоже становилось невыносимо, но и там последним оплотом надежды были мысли о подростке.       Раздался стук. Тихо выдохнув через раздутые ноздри, Боунс поднял голову и уставился на дверь. Здесь некому было с ним общаться, здесь не было принято дружить с соседями и не принято было просить помощи; здесь жили только такие же ублюдки, как и он сам.       Это была первая попытка войти с ним в контакт за полгода, что он пробыл тут, и, к слову, ФБР не стучатся.       Наёмник отложил книжку на подлокотник кресла, а из его складок достал пистолет. Будучи босым, ко входу он ступал бесшумно, дышал тихо и уже готов был бороться, несмотря на полгода без практики. Такой опыт не забывается за полгода.       Раздались шаги, чей звук начал убывать, и МакКой подумал, как же хорошо, что это были, видимо, отчаявшиеся продавцы пылесосов и религий, рискнувшие зайти в этот район. Пролитие крови осточертело ему.       Но шаги вернулись. И опять пошли на убыль. И вернулись. Кто-то расхаживал в ожидании.       — Боунс, я не буду стоять здесь весь день!       Прошло достаточно времени, и они виделись всего раз, но Боунс вспомнил этот голос и сразу же отворил.       — Классная пушка, — ткнул Кирк на оружие во всё ещё поднятой руке МакКоя, и наёмник опустил её. — Я войду?       Он вошёл, вежливо дождавшись кивка. Всё такой же уверенный в себе, с лёгкой улыбкой на губах и неоспоримой харизмой. В приглушённом свете утреннего солнца Кирк притягивал взгляд ещё сильнее, и Боунс не стал упускать этот шанс: этот мужчина был первым за эти полгода, на кого можно было смотреть прямо, а не украдкой, опасаясь запомниться.       После того, как мужчина закрыл за ним дверь, Кирк ещё долго рассматривал его квартиру: идеально заправленную постель, пыльный телевизор, стол с парой бумажек на нём, ровный ряд кактусов на узком подоконнике грязного окна и стопку книг по астрономии у кресла.       Кирк обернулся к Боунсу, с прежней вежливостью не рассматривая его, как квартиру, как вещь, а просто заглядывая в глаза.       — Поговорим о погоде или я уже могу приступить к делу?       — Валяй. — Просто ответил мужчина, после чего прошёл к столу, чтобы взять сигарету и спички.       Джеймс Кирк, обрадованный прежней прямолинейностью наёмника, опустился в кресло и кинул взгляд на книгу, оставшуюся на подлокотнике.       — Есть работёнка.       Боунс вздохнул. Меньше всего ему хотелось сейчас убивать. С другой стороны, сидеть в этой клетке вечно он тоже не станет.       — Кто?       Кирк смешно нахмурил брови и прищурился.       — В смысле кто?       — Кто теперь мой заказ, Кирк? — Фамильярно, но без присущего ему когда-то раздражения переспросил Боунс.       Кирк же в ответ загадочно усмехнулся, отвёл глаза и почесал подбородок — словом, сделал всё, чтобы нагнать интриги и важности. Если до этого момента Боунсу казалось, что он стал спокойней, то теперь рациональное раздражение на действия «чёртова Кирка» наложилось на иррациональную симпатию к нему и запутало мужчину похлеще этого театра одного актёра в кресле.       — Ты сам, думаю.       Вот теперь пришла очередь Боунса хмуриться: он пришёл ради глупых шуток?       — Ты обещал сразу перейти к делу.       — Это оно. Убей себя, Боунс.       Отсутствие присущей Джеймсу лёгкой полуулыбки запутало мужчину ещё сильнее.       — Убей себя старого и дай шанс себе настоящему.       Кирк продолжал смотреть на него серьёзно, а Боунс не понимал, ждут ли от него ответа на этот столько же помпезный, сколько непонятный, призыв, или это театральная пауза.       — У меня есть работа для тебя, Леонард. — Продолжил Кирк. — Твой шанс, если угодно.       — В чём смысл?       — Мне нужны талантливые бойцы, с недюжинными знаниями анатомии и врачебного дела, а также обладающие стратегическим…       — Нет. — Оборвал Боунс. — В чём смысл для тебя?       Вытянувшийся в готовности настаивать после слова «нет», Кирк вновь прислонился к спинке кресла.       — Я разыскиваю талантливых людей, если ты помнишь, — начал было он.       — Талантливых молодых людей.       — Людей, Боунс. — Повысил голос Джеймс, и МакКой впервые видел такое выражение на его лице. Это не было чистой злостью, скорее, раздражение, смешанное с досадой. — Да, у меня есть внутренняя программа по подготовке и продвижению вундеркиндов, но не везде этого достаточно. Я знаю, что без опыта за четырьмя стенами им не выжить. Эти подростки не выживут.       «Я бы поспорил», — хотел возразить Боунс, вспоминая динамит Паши, но Кирк не дал ему вставить и слова.       — Мне нужен боец, но не нужен убийца.       «Не нужен убийца», — повторил за ним МакКой, и голос в его голове предательски напомнил ему тот, который хотелось услышать сильнее всего.       Боунс потушил сигарету в пепельницу, нарочито долго вдавливая её в стекло. Почему Кирк никак не отстанет от него? Что ему нужно? В байки про талантливого стратега и опытного бойца он не верил — у Кирка должен быть доступ к армии, а там таких солдат хватает.       — Подробнее ты мне не расскажешь, да?       — Только на месте. — Пожал плечам Джеймс.       Да, о том, что Кирк не просто конгрессмен, наёмник понял ещё тогда, стоя у трупа Маркуса.       Стоя в объятиях Паши.       Больше всего Леонарду хотелось спросить не зачем он Кирку и не в чём будет его работа — больше всего Леонарду хотелось спросить, как там Паша. Нравится ли ему работа, дают ли ему заниматься астрофизикой и не обижают ли его, как прежде. И Леонард жаждал увидеть юношу снова, услышать этот голос не только в своей голове, получить тот поцелуй, что они не смогли подарить друг другу при чужаках. Только вот он всё ещё не был полным эгоистом — врождённая необходимость заботиться и отдавать, затаившаяся в нём однажды, пробудилась рядом с Пашей, а теперь мешала ему и спасала, как он думал, Пашу. Спасала от ублюдка, что может сломать его жизнь.       Кирк поднялся с кресла и направился к двери.       — Я подожду тебя в машине у входа. — Заявил он, будто Боунс дал своё согласие, а когда мужчина открыл рот для возражений, Кирк добавил, глядя на книги: — Он тоже скучает.       Так Леонард решил начать новую жизнь.       «Если не придёт через полчаса, — думает мужчина, глядя на встроенные в кабинку часы, — позвоню». Ему нравится иметь полный контроль над ситуацией и партнёром, но свобода необходима всем, что уж говорить о птице настолько высокого полёта.       Сняв всю одежду, мужчина встаёт под душ. Иногда Паша присоединяется к нему, в своей щенячьей полуохотничьей-полузадорной манере, что выглядит ужасно очаровательно и возбуждающе одновременно. Он не сладко-прекрасный, как юные девушки, и не бесспорно красив, как Джим. Паша кажется Боунсу притягательным и по-особенному прекрасным. Даже в слезах он выглядит очаровательней, чем многие из знакомых Леонарда — с улыбками.       После общего обсуждения обязанностей Боунса, издержек работы и её плюсов, Кирк, всё это время наблюдавший за стуком его пальцев по столу, наконец сжалился.       — Пойдём, покажу тебе рабочую территорию.       Рабочей оказалась не та территория, из окон которой открывался вид на Вашингтон, не офисы, по которым ходили люди с серьёзными лицами, у кофейных аппаратов которых никто не стоял. Рабочей территорией оказались 4 этажа после нулевого, на каждом из которых сновали гораздо более светлые лица, притом не менее серьёзные. Выглядело так, будто людям здесь нравилось работать, что было в новинку для МакКоя — впрочем, как и всё, что противопоставлялось его привычному недовольству.       Он не мог удержать себя каждый раз, когда они проходили мимо какого-либо кабинета с окном, заглядывая то в одно, то в другое, каждый раз обещаясь больше не вести себя, как потерянная собака, и каждый раз вертя головой вновь.       — Здесь работают биохимики. — Провёл его на -3 этаж Кирк. — Слышал о панацее?       — Про сказочное лекарство ото всех болезней?       Кирк улыбнулся ему широко и довольно, даже горделиво.       — Не такое уж и сказочное, если соединить мозги и деньги.       Боунс вылупился на мужчину: он что, издевается над ним? Какая к чёртовой матери панацея?       — Вы тут и СПИД лечить умеете, выходит. — Едко заметил он, маскируя недоверие снисходительностью.       — СПИД? Пару лет как, Боунс. — Абсолютно серьёзно произнёс Джеймс.       Впрочем, неважно, подумал МакКой. Если Паша работал на этом этаже как создатель сыворотки правды, то важно было лишь увидеть его после долгих месяцев без него и, кажется, ещё более долгой дороги сюда.       Но именно на этом этаже, как назло, Джеймс тут же зашёл обратно в лифт и позвал за собой наёмника. Ему хотелось спросить наконец, где он может найти Пашу, но Боунс упрямо молчал. Сбоку Кирк взглянул на свои часы и угукнул себе под нос. Впервые с их появления в этом здании он молчал.       С очень слабым раздражением — большая часть его эмоциональных сил тратилась на нервность — мужчина заметил, что без разговоров Джеймса ему ещё беспокойней. Хотя это глупо. «Его сейчас даже может не быть здесь, он же не работает день и ночь, а сейчас вечер, ему бы сидеть дома с книгой, ещё лучше — с кем-нибудь нормальным, кто не убивает людей и не вырубил его в первую встречу…»       Дверцы разошлись прямо перед Пашиным лицом.       Его рот открылся до глупого широко, маленькие плечи острыми концами потянулись вверх от задержанного Пашей дыхания, а и без того огромные рыбьи глаза вылупились на него ещё сильнее, даже несколько пугающе.       Здесь и сейчас, в свете зеленоватых ламп, Паша выглядел самым красивым юношей из всех, что носила эта несчастная планета.       Леонард не понял, кто к кому потянулся первым, но через самые длинные в его жизни секунды они стояли, крепко обнявшись, в холле -4 этажа. Он приподнял юношу, чтобы прижать посильнее, и его неуёмное недовольство даже проигнорировало, как кончики кроссовок пачкают его джинсы.       Паша обнял его почти так же крепко — что казалось невозможным для такого маленького паренька, — а Леонард прижался носом к выемке между плечом и шеей, дыша глубоко и жадно.       — Я знал, что ты вернёшься. — Прошептал ему Паша на ухо, и мужчина наконец поставил его на землю, чтобы взглянуть на расцветающую улыбку и выступающие следом за ней слёзы в серых глазах. Так Паша был ещё прекрасней.       Он улыбнулся в ответ. Снова этот мальчишка знал обо всём задолго до него самого.       Леонард надевает домашние штаны и идёт на кухню, где включает одну из конфорок. Ветер за окном беснуется с утра — выходит, скоро похолодает окончательно. Когда они с Пашей встретились в офисе Джима, на улице было так же ветрено.       «Ветер перемен», — загадочно произнёс тогда юноша, сидя на этом столе в одной расстёгнутой рубашке и глядя в окно, пока Леонард колдовал над сковородой, как сейчас. Сразу после встречи Паша позвал его к себе, в квартиру, что выделил ему Джим в соседнем здании, как и всему своему секретному штату. По дороге мужчина не отпускал его ни на сантиметр, а сам Паша без конца рассказывал и спрашивал, а потом опять рассказывал, и так по кругу, пока Леонард не позволил себе наконец поцеловать его за закрытыми дверьми. Они тогда разнесли половину коридора, наугад завалились в какую-то комнату, а после и на какую-то поверхность. У него давно не было так по-подростковому страстно и быстро, слишком влажно и немного больно, но кто он такой, чтобы говорить, что это не было прекрасно. Только после второго раза они опомнились и узнали: комната — кухня, а поверхность — стол. Паша, почти даже не зажимаясь, несмело улыбался ему. Его ладонь, только что сжимавшая до синяков плечо мужчины, мирно играла с кончиком распахнутой рубашки, а колени были разведены так соблазнительно, что, будь Леонард в другом возрасте, уже трахался бы в третий раз. Вместо этого он готовил им ужин, не желая думать о том, что этот день закончится — наслаждаясь урванными поцелуями и подгоревшим из-за них блюдом.       Мужчина тепло улыбается, возвращая взгляд к плите. Это был невероятный день, но он едва не затерялся среди всех остальных. Вроде того дня, когда он впервые напился с Джимом, или того, когда он переехал к Паше; вроде дней их годовщины, которой Паша провозгласил именно тот день, когда Леонард потащил его в свою машину. Или вроде дня, в который они впервые пошли на настоящее свидание — вечеринку, что обещал юноше Леонард, лучшей частью которой всё равно был момент, когда пьяный Паша уже дома говорил ему сладкие глупости и лез целоваться, смущая мужчину количеством нежности.       За эти 4 года Леонард почти полностью ушёл от старой жизни, если не считать работы, на которой ему приходится иногда пытать ради информации, иногда — наблюдать, как по его вине умирают другие. Все, кто умирает, теперь на его совести. Убивая, он принимал эти жертвы, но сейчас, желая защитить, делая свою работу и терпя неудачи, он чувствует только жгучую вину за смерть каждого.       Конечно же, Леонард МакКой не врач. Джим дал ему многое, доверил ему — ещё больше, но обращать время вспять он ещё не умеет. Ну, или молчит. Теперь Леонард «начальник безопасности» в общедоступных документах. На деле же он вместе со Споком — что казалось ему адом вначале — разрабатывает стратегии, согласно которым конфликты в различных странах должны разрешаться без понимания политиков внешних дел, как это произошло. Политические тонкости продумывает, конечно, Спок, военные — Леонард. А Джим радуется, получая расположение от одной из сторон. Следовательно, Спок получает Джима, а Леонард — премию.       Причём однажды Леонард видел, как Спок получает Джима на столе, и с тех пор без предупредительных стуков в помещения не входит в принципе.       Себе Леонард представлял, как эти двое познакомились на научной конференции: Спок разбудил Джима по её окончании, например. На деле оказалось, что, прежде чем стать политиком, Спока занесло в армию, конкретно — в Афган. Тогда им обоим едва перевалило за 20, но они были ровней Паше: умные, целеустремлённые и немного сумасшедшие. Другой бы в армию не отправился. Джим тогда занимался тем, чем занимается теперь Боунс, будучи преемником Пайка — генерала, который, судя по рассказам Джима, отличался миролюбивостью, покуда был жив. Кирк увидел Спока впервые в одной из шатров-казарм, полуголого, уставшего, с кровью на виске.       «Тогда я понял, что мне придётся закончить эту войну», — говорил он. Странно, но именно познакомившись со Споком, Джим забыл, что он ещё «слишком молод», «недостаточно умён» и прочие шаблоны, коими его одаривали все с верхушек. Днём он составлял планы, следил за их выполнением и менял их на ходу, если нужно было, а вечерами писал Споку на фронт, не подписываясь. Спок знал, от кого приходят письма, и отвечал, но как именно, Джим не рассказывает по сей день — поди, нежными словами о любви, что-нибудь про сладкие уста и ещё немного цитат Шекспира. О, Боунс убил бы за отрывок хотя бы одного письма!       Как бы там ни было, благодаря Джиму конфликт завершился за месяц, и в награду он получил повышение, но самой главной наградой для него стал живой и невредимый Спок, которого он встретил в аэропорту. Он говорил, что Спок целовал его прямо в переполненном аэропорту, впервые в жизни, но Леонард слабо верит в эту легенду.       Апогеем удивления для него был брак этих двоих. Узнав о том, что предусмотрительный, опасающийся рисков и осторожный Спок сделал Джиму предложение в первый год знакомства, Леонард непроизвольно взглянул в окно, проверяя, не изменился ли цвет неба и не обрушилось ли оно на город.       Но небо на месте, Джим уже 10 лет как замужем, а Спок — самый романтичный и самый скрытный в мире ублюдок. Что не помешало Леонарду сдружиться с ним.       Мужчина накрывает сковородку крышкой и берёт в руки всё тот же смартфон с гигабайтами информации на сотни людей. Он зажимает единицу на наборе — конечно, Паша у него на быстром наборе. На 2 — Джим, на 3 — Спок, на 4 — Скотти, а на 5 — Нишель, к которой Паша уходит ночевать, если они ссорятся.       — Лео.       — Всё в порядке? — Сразу спрашивает мужчина. Его игры в безразличие ко всему не проходят с Пашей, да и есть ли смысл разыгрывать апатию перед человеком, которому однажды признался в любви?       Ладно, не однажды.       — О, да… да, я чутка задержался из-за ошибки в распределении массы у зонда. — Голос его пружинит, как и всегда, но акцент сильнее обычного. Именно так каждый раз Леонард узнаёт, что его партнёр нервничает. Чаще он звучит подобным образом, когда мужчина выезжает в горячую точку, чтобы проконтролировать исполнение их со Споком плана, потому что юноша переживает.       Как ни странно, а у Джима он занимается именно космическими исследованиями, в основном — разработкой аппаратов для общих исследований. О них Паша говорит столько, что даже Леонард почти выучил все тонкости этого дела. Хикару, наверное, и вовсе готов писать докторскую по этой теме, проводя столько времени с юным астрофизиком на работе.       — Но ты уже освободился?       — Да, Lyonechka, уже выхожу.       — Не будешь дома в течение 5 минут, — Леонард поднимает глаза на циферблат часов, — накажу.       — Тогда я, пожалуй, прогуляюсь. — Смеётся в ответ Паша. — Жди меня.       Улыбаясь, мужчина садится на стул и снова бесцельно упирается взглядом в окно. «Четыре года, — думает он, — четыре года, а он меня всё ещё не бесит». Хотя чаще за это время Леонард переживал о том, что мысль «Я ведь не пробовал остальных» взыграет в молодом, полном гормонов организме, и Паша уйдёт пробовать. В конце концов, зачем нужна эта — 35-летняя теперь — развалюха соблазнительному молодому человеку? Но время шло, Паша хорошел, превращаясь в того, кем ему предрекал стать Леонард, и не давал ему никаких сомнений в правильности их отношений. Если в убежище Джима он думал о прекрасном юноше как о чём-то несбыточном для себя, чём-то, что достанется кому-нибудь другому, то теперь Леонард обладает этим «несбыточным». Особенно по ночам.       Конечно, не всё всегда гладко. Признаться, будь у них всё хорошо, Боунс повесился бы через год после начала отношений, но юношеский максимализм Паши и тихая ревность Леонарда ко всем заглядывающим в рот его партнёра мужикам с работы — вот эти 2 фактора неплохо перчили их отношения примирительным сексом, жёстким сексом, сексом-ссорой…       Были и вещи, которые они не могли решить сексом. Например, шок, почти перешедший в истерику Леонарда после новости о том, что Паша позвал своих родителей, чтобы познакомить их со своей «второй половинкой».       — Ты сделал что?! — Завопил Леонард. — Я не буду встречаться с твоими родителями, пока они не узнают, что я, мало того, что мужик, так ещё и на 14 лет тебя старше, а ещё бывший…       Спустя день Леонард сидел лицом к лицу с отцом Паши, пока тот неловко суетился рядом, пытаясь разговорить родителей.       — Как долетели? — Елейно спросил юноша.       — Без турбулентности, спасибо, сынок. — Косо поглядывая на напряжённого отца, ответила мать.       «По крайней мере, они не развернулись обратно, увидев меня», — утешал себя мужчина. Реакция отца не радовала, а ведь это Паша успел предупредить их о том, что он по парням. Наверное, тяжело принять любовь сына к скаканию на членах, но вот Леонард принял эту любовь их сына.       Отлично, теперь ему приходилось давить ухмылку.       — Так вы политик? — Начал отец, Андрей, и по его голосу стало ясно, что это действительно только начало долгого допроса. Что ж, Леонард был готов сделать это для Паши.       — Военный политик. — Ответил он, надеясь умаслить старого вояку. Хотя, судя по рассказам Паши и его жалобам, этот мужчина не станет выражать свои чувства, даже если узнает о раке сына.       — Служил?       Здесь Боунс замешкался. Сказать «нет» и получить кучу дерьма в виде «Никакой ты тогда не военный» или…       — 10 лет.       — Ирак?       Он просто кивнул, затыкая себя куском стейка. Рука Паши под столом легла ему на колено, и, стоило признаться, это действительно помогло ему расслабиться.       — А сейчас, выходит, работаешь в Сирии.       Боунс слишком хорошо знал, к чему идёт этот разговор, и играть в кухонную политику ему не хотелось вовсе.       — Когда где. — Отрезал он. — Где понадобится уладить возникший конфликт, там и работаю.       — Пацифист? — Едва не захлёбываясь слюной от предвкушения победы в этой холодной войне, быстро спросил Андрей.       — С кулаками.       Отец хмыкнул. Паша сжал ладошку. Светлана наконец заговорила:       — Леонард, а как вы познакомились?       Леонард вылупился на мать, а затем на Пашу — он так перенервничал, что забыл придумать ложь на очевидные вопросы. Но его партнёр, очевидно, подготовился гораздо лучше, тут же отвечая:       — Lyonya и я работаем рядом. Заметили друг друга на обеденном перерыве, — ложь лилась так естественно из этого доселе невинного рта, что Леонард вылупился на юношу даже сильнее прежнего, — он предложил сначала обедать вместе, потом позвал на свидание и вот, постепенно…       — Мы поняли. — Каркнул Андрей, запивая вином. Светлана взглянула на него встревоженно, но всё же продолжила на самом чистом в этой семье английском:       — И вы давно живёте вместе?       — Два года.       — И ты молчал? — Вновь встрял отец.       «Глядя на твою реакцию, старый удод, понятно, что нужно было молчать и дальше», — психовал внутри Леонард, но лицо его сохраняло вежливую беспристрастность, только пальцы правой кисти переплелись с пальцами Паши в надежде на новую волну успокоения. Ему нужно войти в положение этого вояки и держать себя в руках, ради Паши.       — Мне нужно было время, чтобы подготовиться, — тем же покорным тоном заговорил Паша, — но как только я понял, что готов, я позвонил мам…       — И сообщил ей, что два года живёшь с мужиком старше тебя на десяток лет, приглашая с ним познакомиться. Ты правда думал, что мы с радостью примем его в нашу семью?       Леонард не выносил этого, ему хотелось заткнуть мужчину, требовавшего от Паши того, чего нормальные родители требуют после собственной отдачи, а не с кондачка. Он не хотел, чтобы Паша блеял; хотел, чтобы юноша высказал всё, что у него наболело. Леонард знал, что однажды это произойдёт, и он просто надеялся, что случится это как можно раньше.       — Тогда зачем вы здесь? — Спросил Паша, и мужчина обернулся на него, удивлённый бесцветностью всегда живого голоса. На лице его было не шедшее ему смиренное выражение, а кончики пальцев прекратили скрести ему колено. В этот момент Леонард понял, как именно будучи подростком он справлялся с этим давлением — замыкался в себе.       — Твоя мать настояла попробовать. — Андрей, словно показывая, насколько ему плевать на сына, отправил в рот кусок стейка, после чего продолжил. — Я сразу сказал, что это гиблая затея, но она очень просила. Kogda vy ughe privyknete, chto ya vsegda prav?       После этого все реплики были на русском, так что ничего не понимающий Леонард просто гладил руку своего партнёра, не зная, что ещё может для него сделать. Фразы и отца, и Паши были тяжёлыми, между каждой висела длинная пауза, и даже без перевода Леонард угадывал в этом шахматную партию. Не ту озорную, почти-флиртующую, всегда добрую, что случались между Споком и Джимом. Сухую и расчётливую, с множеством гамбитов.       Поверх нетипичного разговора между отцом и сыном Светлана вдруг обратилась к нему:       — Леонард, могу я помочь вам убрать со стола?       На самом деле, стол не был грязным и далеко не всё было съедено, но мужчина понял, к чему это, и кивнул. Он сжал напоследок ладонь Паши и, не удержавшись, чмокнул его в щёку — невинно, но достаточно для маленького отмщения в виде оскорблённо вскинутых бровей на красном лице вояки.       Уже на кухне, поставив пару тарелок на тумбу, Светлана повернулась к нему и посмотрела серьёзно, даже тяжело, так что Боунс впервые обратил внимание, что без мужа она выглядит далеко не столь кроткой: стрижка под 0.5, колкий взгляд тёмно-серых глаз, острое лицо.       — Вы, конечно же, встретились не на обеде.       — Нет. — Вынужденно признал Леонард, не считавший умным отстаивать теперь эту версию.       — Каким бы гением Паша не был, но врать мне он никогда не научится. — Она упёрлась руками в столешницу, словно теперь это её дом, что, наверное, не было чем-то иррациональным в доме собственного сына. — Если он не хочет рассказывать о вашем общем прошлом, я не буду настаивать. Но тогда вы расскажите о вашем будущем. Что вы можете ему дать?       Ладно, конкретно этого разговора Леонард ожидал бы меньше всего, даже если бы взволнованность не замутнила его рассудок накануне. К чему ведут их отношения? Он не знал. Он лишь был счастлив рядом с юношей и пытался дать ему все те простые радости, что мир отнимал у него столько лет. Мир во главе с обоими его родителями.       «Гораздо больше, чем вы когда-либо»       — Что вы будете делать, когда Паша поймёт, насколько огромна ваша разница? Когда ему будет всего 35, вам будет уже… сколько? 50 лет?       Безмолвный, он кивнул.       — К тому же, Паша прекрасно ладит с детьми, уверена, однажды он захочет…       — Это решаемо. — Перебил Леонард. Ему, кажется, есть что ответить Светлане. — Я буду с Пашей так долго, как он этого захочет. Год, пять, десять лет — сколько угодно. Надеюсь только, не всё это время уйдёт на то, чтобы восстановить его после всех лет, когда ему не давали единственно-важную вещь.       Леонард не хотел разбавлять свою речь, произнесённую тихим, похоронным голосом, словом «любовь», однако женщине объяснять и не понадобилось. Она насупилась и открыла рот, чтобы, наверное, поставить Леонарда на место, но из столовой раздался крик на русском, определённо начавшийся со слова «Светлана».       Прежде чем вернуться в столовую, мать всё же сказала:       — Если вы любите моего сына, то не станете тратить его молодость напрасно.       Отец Паши вместе с самим Пашей уже стояли в коридоре, притом Андрей одевался с такой скоростью, точно где-то горела спичка. Светлана спросила у него что-то, на что мужчина рявкнул, и больше она не спорила — засобиралась. Уже одетая, женщина спросила/сказала что-то Паше, но тот ответил грустно и всего одним словом. Леонарду казалось, здесь и перевод не нужен: «Уходите».       Светлана повернулась к нему.       — До свидания, Леонард. Надеюсь, вы прислушаетесь к моему мнению.       — Нет. — Не успел заткнуть себя мужчина.       Мать поцеловала Пашу на прощание. Отец вышел молча.       Леонард поймал себя на том, что аккуратно смотрит на своего партнёра, стараясь не спугнуть, как очень маленькое и печальное животное. Взгляд Паши был упёрт в дверь и не выражал ничего, что мужчина видел впервые. Это выбило его из колеи настолько, что он не знал, как теперь быть с юношей: что сказать и что сделать. Леонард подумал пошутить, чтобы отвлечь его, но его внезапно сдавший позиции мозг выдавал только что-то наподобие: «Теперь у нас возникнут проблемы с играми в папочку».       — Ты в порядке? — Вместо этого выдал заезженную фразу мужчина.       Он говорил это впервые, поэтому она сработала: Паша помотал головой и ткнулся носом ему в грудь. Леонард поцеловал его в кудрявую макушку и обнял в ответ, стараясь показать, что на этот раз юноша не один, на этот раз родители не оставили его наедине со своими проблемами. На этот раз у них не было возможности победить, потому что, с чем бы они не оставили сына, за его спиной теперь стоял Леонард.       — Что он сказал тебе?       — Всё самое банальное, что ты сможешь придумать, — просто ответил Паша, избегая шанса пересказывать эту мерзость, но давая мужчине шанс понять.       — Я очень сожалею, малыш.       — А что тебе сказала мама? — Паша поднял на него своё лицо, и Леонард подумал, как не стыдно людям заставлять такое прекрасное лицо хмуриться. По крайней мере, слёз в его глазах не было.       — Что ты меня бросишь.       В ответ юноша обнял его за шею и прижался сильнее прежнего, тёплый и всё ещё слишком маленький для рук Леонарда.       — Хочешь высказаться?       На это он лишь помотал головой.       Высказался он ночью, даже под утро, случайно разбудив Леонарда своим тихим плачем. Когда его обняли, Паша громко всхлипывал и подвывал от душившей обиды. Мужчина только и мог, что гладить, целовать мокрое лицо, ничего не говоря, но слушая. Встретил рассвет только Леонард — Паша спал на его бёдрах, а он, откинувшись на изголовье кровати, курил впервые за 2 года, думал о несправедливости и вспоминал все те несправедливые вещи, которые сотворил с другими.       Сейчас Паша созванивается с родителями по праздникам — игнорировать совсем он их не может и не станет, но жить с их неумелой любовью ему сейчас легче. По крайней мере, это то, что Боунс видит и во что хочет верить.       Даже если он не скучает по родителям, это не значит, что юноша не скучает по России. Будучи из северо-западной её части, в Вашингтоне он больше всего тоскует по холодным ветрам, постоянным дождям, в которые лучше всего думается, и, конечно, по тому количеству снега. Леонард же, будучи южанином, иногда скучает по жаре, которая словно бы проверяет на выносливость, и вот здесь встаёт их главная проблема. В каждый отпуск они уезжают в разные места: Рейкьявик и Калькутта, Тахко и Варна. Им приходится чередовать жару с холодом каждый раз — идти на компромисс. И если жару Паша переносил, как и его мужчина, то Леонард в холоде мучился и злился.       Проще говоря, это была проблема Леонарда.       Паша умудрялся выводить его и в городе, когда выскакивал под дождь. Однажды они выехали на выходные на озеро, чтобы устроить пикник и, конечно, распугать Пашиными стонами всех птиц в округе, как пошёл дождь. Они собрали свои вещи, Леонард закинул их в машину и уже собрался звать Пашу, как увидел его прыгающим и смеющимся под дождём. Зная мужчину, нетрудно предположить, что он начал выкрикивать список заболеваний, которыми это может кончиться, ещё — немного матов для шлейфа. Но мальчишка будто не слушал его, только кричал: «Лео, ну давай же!» И Лео пришлось скакать под "Dancing Doctors" вместе с Пашей. Пришлось — это слово он употребляет, упоминая этот случай как верх безответственности, ведь потом ему пришлось лечить юношу от простуды и целовать в сопливый нос. Но тогда, танцуя под дождём, смеясь и целуясь, словно подросток, Леонард не выглядел заложником обстоятельств.       Слышится щелчок замка. Мужчина отключает конфорку и направляется в коридор, чтобы поцеловать партнёра и отпустить пару грязных полушуточек, как тот проносится перед проходом куда-то вглубь. Леонард выглядывает из проёма и слышит звук льющейся воды из ванной, но за ним не идёт, вместо этого ставя наспех скинутые ботинки в галошницу. Это очень не похоже на Пашу: он хоть и не педант, но таким небрежным отношением к вещам никогда не отличался. «Что-то случилось».       Из ванной Паша выходит с мокрыми руками и краем водолазки, намоченной по неосторожности.       — Паша, у нас что-то произошло?       — О, всё в порядке, — подходит к нему юноша и быстро чмокает в губы, — мне просто нужно тебе кое-что сказать, пойдём.       Он тянет его в гостиную и сажает на диван, а сам остаётся стоять. Потом шагает направо, затем — налево. Боунс хмурится: не бросать же его Паша решил с этой улыбкой на губах? Он останавливает юношу, положив ладони на бёдра, и смотрит снизу вверх.       — Малыш, давай ты не будешь меня пугать.       — Извини. — Закусывает Паша большой палец, раскачиваясь теперь взад-вперёд. — Я просто не знаю, как подойти издалека к этой теме.       — Я думаю, ты можешь сказать мне сразу.       — Джим ведь не звонил тебе?       — Нет, а должен был?       Паша мотает головой, от чего кудряшки забавно пружинят. Руку Леонарда привычно покалывает от желаний взлохматить их. Потом Паша кивает, но уже самому себе и садится прямо на услужливо подставленное колено. Его вес, кажется, не изменился с тех пор, как Леонард впервые нёс его в отключке. Странно, но за эти годы в нём изменилось всё и не изменилось абсолютно ничего. Паша сберёг в себе всё, за что его любит мужчина, и развил то, за что его любят все вокруг. Некоторые даже слишком, но Леонард старается воздерживаться от сцен ревности, не желая унижать своего партнёра.       — Это хорошая новость. — Выдаёт Паша, глядя ему в глаза.       — Так.       — Она связана с Джо.       Леонарду кажется, его сердце останавливается, потому что он перестаёт дышать, двигаться и чувствовать себя живым вовсе. По крайней мере, он не позволяет себе этого. Он надеется на слишком многое, а реальность, обычно она даёт ему крупицы, и если Леонард позволит себе надеяться, он тут же замахнётся на своё самое заветное желание…       Сблизившись с Джимом, Боунс рассказал ему о своей дочери, которую почти невозможно найти, и Джим тогда зарёкся найти её. Конечно, Кирк поклялся найти Джо, во что бы то ни стало — в этом весь он и в этом он похож на Пашу. Леонард тогда кивнул, но слушать всерьёз не стал. Он пытался забыть о дочери, которая никогда по-настоящему не была ему дочерью, но ему было совестливо и особенно беспокойными ночами Леонард пробивал информацию, сохраняя все крохи, что получалось найти. Паша, маленький хакер и хитрый малый, утром нёс это Джиму, о чём Боунс узнал гораздо позже. Но даже при поддержке двух самых близких людей было сложно дать себе поверить в результат.       — Паша, не молчи. — Леонард даже не замечает, как дрожит его голос, сосредоточенный на борьбе внутри себя.       — Она нашлась, Лео.       Сначала он не верит. Ему кажется, мозг просто играет с ним злую шутку, преображая даже чёртову реальность в то, чего он хочет. Паша, знающий его лучше всех на этом жестоком свете, берёт в свои ладони его лицо и повторяет:       — Ты нашёл её, Lyonechka, она в Анатоне, совсем рядом.       «Так близко. Всё это время так…»       — Мы можем съездить и увидеть её, а Спок уже собирает документы…       «Взять Джо к нам? Сказать ей…»       — Как… — Леонард запинается, не зная, что делать со своим счастьем. Что с ним делают? — Как я скажу ей, что я её отец? Как объясню, где был всё это время? А где её мать?       — Лео, Лео, — пытается дозваться Паша, — Лео. — Когда мужчина перестаёт бормотать, он наконец говорит: — Ты будешь знать это, когда увидишь её.       — Откуда ты такой умный?       Паша улыбается ему так, что во всём Вашингтоне, наверное, теплеет.       — Я прошёл через это. — Он обнимает Леонарда и вполголоса говорит ему на ухо. — Когда ждал тебя. Полгода думал, что делать, если ты вернёшься. Захочешь ли ты меня обратно, что нужно будет сделать мне, как вести себя. Каждый вечер, все эти 6 месяцев.       «Чушь, — думает Леонард, — как мог я не хотеть тебя обратно, разве что занятый страхом мечтать о том, что ты не захочешь обратно меня».       — А потом ты появился, и я всё понял.       Леонард усмехается, поглаживая его спину.       — Вот так просто?       — Вот так просто. — Нежно повторяет Паша и отодвигается, чтобы заглянуть в глаза напротив. — Хочешь выехать прямо сейчас?       Леонард не спрашивает, готов ли сам Паша, не говорит, что сейчас любой детдом давно закрыт. Он чувствует безумное желание гнать, двигаться вперёд, а потому просто кивает.       И они срываются из города, забыв об ужине на плите.       Мужчина давит на педаль, мчась по полупустой трассе. Их ждёт долгая бессонная дорога, подобная тем, что была у них однажды. Небо за городом чистое, на нём видно и Наугольник, и Волопас, и прочие созвездия с глупыми названиями. Леонард не удерживается, поворачиваясь к Паше один раз, второй, третий — чтобы увидеть его глаза, освещающие их путь ярче всех звёзд.       Впервые за долгие годы он смотрит на этот мир глазами наёмника Боунса, и жизнь кажется ему дикой. Если бы тогда ему сказали, что напуганный мальчишка, которого он везёт на смерть, станет его партнёром, тем, на чьих коленях он будет жаловаться на весь мир, мужчина, возможно, прострелил бы шутнику ногу. Леонарда душит виной в один момент, а счастьем — в другой.       Ночь такая же, как и тогда, только Паша рядом с ним свободен, а сам Леонард — счастлив. «Боже, — бьёт его мысль под дых, — я и не думал, что когда-нибудь выберусь…»       Леонард чувствует слёзы в глазах и спешит сморгнуть их, а прозорливый Паша прижимается щекой к его плечу, кладёт ладонь на бедро и, словно отвечая на мысли мужчины, шепчет чуть громче тихо играющей музыки:       — Ты заслужил это.       Паша думает, что всё это похоже на сказку, которых ему не читали в детстве.       Паша знает, что он спас Лео.       Паша знает, что Лео спас его.