the deep

— Скорее всего вы больше никогда не сможете видеть. Мы не можем исправить последствия… Смятые фантики валяются под тумбочкой, шуршат где-то в глубине кровати под толстым пуховым одеялом. На подушке валяется распотрошенная шоколадка, и фольга от нее, порванная на мелкие кусочки, серебристым дождем осыпает темное постельное белье, прилипает к оголенным рукам и путается в мягких светлых волосах. Бэкхён скорее чувствует налипшее серебро, чем видит и кое-как пытается отодрать его от кожи, царапая себя чуть отросшими ногтями. — Господи, какой свинарник, — голос Лухана раздается так близко, что Бэк вздрагивает, нервно дергаясь и цепляется пальцами за собственные локти, сжимая их едва сильнее положенного. Постельное белье шуршит, и ворох мусора с шелестом падает на пол, когда Лухан заставляет встать, и сам застилает кровать; порванная фольга остается на наволочке, и наволочка отправляется в стирку. Барабан стиральной машины шумит, и пикают кнопки, едва заметным светом сквозь мутную поволоку по глазам просвечивающие яркими оттенками. Бэкхён улыбается уголками губ. Самое главное — не впадать в депрессию. Держаться, пока есть силы. До последнего. — Когда возвращается Чанёль? Неужели ты хочешь, чтобы он увидел, в каком ты состоянии? — Лухан укоризненно качает головой, выбирая щекотно из чужих волос поблескивающие фантики, и сворачивает остатки шоколада, убирая его в прикроватную тумбочку. Кажется, такое было уже несколько раз. Тогда огоньки на стиралке выглядели намного ярче, и Бэкхён мог самостоятельно убрать из собственной головы лишнее; все это уже проходили, просто у Чанёля теперь командировки чаще, а у Бэкхёна — с миллион поводов запустить свою жизнь, когда Чанёля рядом нет. Каждый раз только больнее. — Я правда очень благодарен, что ты заходишь ко мне, — Бэкхён старается улыбаться ласково, подозревая, что Лухан улыбается в ответ — лицо его совсем размыто перед глазами и виден лишь темный силуэт на светлом фоне. Все расплывается, словно вдруг фокус расстроили, и не важно, насколько близко нужно быть. Ему сказали, что не получится восстановить зрение и, скорее всего, он совсем скоро станет полностью слепым. Поэтому теперь он учится ориентироваться по запахам, запоминая расположение предметов — и хотя Бэкхён видит их контурные очертания, время от времени он все равно задевает ножки стульев или неловко бьется бедром об угол стола. — Как я могу тебя оставить, пока Чанёля нет? — Лухан мягко сжимает ладонь Бэкхёна в своей, заглядывая в глаза друга и находя этот взгляд еще осмысленно-направленным на собственное лицо. Поволока по глазам есть только перед взором Бэкхёна, снаружи же все тот же чистый карий с расплавленными янтарными скоплениями: сколько бы Лухан не смотрел в эти глаза, он каждый раз находил чему восхититься. Пальцы Бэка вдруг с силой сдавливают протянутую ладонь, и болезненная улыбка выползает на лицо, сразу же заставляя дрогнуть: — Когда Чанёля не будет, станешь ли ты так же заботиться обо мне? Вопрос этот, заданный так внезапно и вдруг делающий больно, бьющий под дых, заставляет удивленно вскинуть брови, слышно сглотнув слюну. — С чего бы Чанёлю не быть? Вы истинные, забыл? — Лухан напряженно отстраняется, забирая себе свою руку и делая несколько шагов назад. Бэкхён, сидящий на кровати, в несколько секунд вдруг кажется очень маленьким и очень одиноким, хотя уж Лу-то знает, что поводов к этому нет никаких. Возможно, что Бэка просто пугает будущее, что он боится стать калекой, что… Забивает голову глупостями? — К тому же, он твой муж. Он ведь сейчас зарабатывает как можно больше денег для того, чтобы обеспечить тебе операцию, — Лухан всматривается в искаженное тревогой лицо, не понимая этого резкого, вспыльчивого беспокойства. В его сознании все похоже на относительную идиллию, пусть Бэкхён и переживает сейчас настоящие трудности. Чанёль в итоге все равно сделает максимум для того, чтобы вернуть зрение, и они наверняка снова будут счастливы. Иначе с Бён Бэкхёном попросту не бывает: все двадцать с лишним лет Лухан видит его солнечную улыбку, теряясь в ярком, летнем характере и легкости смеха, так же, как и все поддаваясь очарованию Бэкхёна и нежно любя его, как преданный друг. Бэкхён — баловень судьбы. — Да, наверное, — за неимением лучшего пальцы Бэкхёна сжимают матрас, комкая расправленные простыни. А Лухан быстро сбегает, кидая на прощание несколько ласковых фраз, обнимая едва-едва и чуть заметно похлопывая по спине. Чанёль привозит с собой прохладу сентябрьских дней, раскрывая окна настежь и заставляя свежий воздух словно кровь по квартире циркулировать. В комнатах легкий запах цитрусовых, который почти не различается под запахом улицы и осевшей после дождя пыли. Стоит только переступить порог, чтобы понять, что кроме Бэкхёна тут никого и не было: раньше бьющий в нос аромат мандаринов теперь едва ощутим, но все еще сохраняет свое присутствие, чуть щекоча ноздри. Когда-то Чанёль говорил, что Бэкхён пахнет праздником: рождественскими гирляндами, свежим снегом и даже чуть-чуть скрипящими снежинками, у которых вырезанные сердцевины узорчаты, как бабушкина скатерть. Бэкхён — как морозный пар изо рта, руки в теплых варежках и искрящиеся алым снопом бенгальские огни, об которые пальцы обязательно обжигаешь, пытаясь схватиться за горящий фейерверк. Когда-то. — Я рад, что ты вернулся, — руки Бэкхёна обнимают со спины, и он утыкается носом между чанёлевых лопаток, сжимая ребра так сильно, как только может. Сердце ёкает, болезненно отдаваясь в грудине, и Чанёль накрывает маленькие ладони своими — несоразмерно большими, втягивая носом пыльный запах улицы. Ветер шевелит кремовые занавески, заметно холодя кожу, когда Чанёль притягивает эти маленькие ладони к собственным губам, поочередно целуя каждую, и с удовольствием дышит теперь более осязаемым мандариновым. — Я тоже… рад, — голос у Пака хрипит слегка после долгого молчания, но Бэкхён покрывается мурашками от каждого слова, ощущая, как ворох залежавшихся за этот месяц чувств наконец-то поднимается маленьким ураганчиком, и все встает на свои места. И хотя Бэкхён почти не видит Чанёля — просто помнит, как он выглядит, знает, где именно находятся родинки и какой изгиб у губ — Бэкхёну кажется, что он перед его глазами невероятно четок, как раньше, словно нет больше никакой туманной завесы и размытия по гауссу. Чанёль разворачивается, обнимая худые плечи, и вытягивает из взъерошенных волос серебряный кружок фольги от шоколада, оставшийся после утра, и улыбается, но нежно, что, наверное, заметь это Бэк, наверняка бы почувствовал отклик внутри, отдающий болезненной в слишком огромном количестве лаской. Он утыкается лбом в чужую ключицу, чувствуя пушистую мягкость кардигана и слыша, как бьется сердце, благодарит всех на свете богов за то, что Чанёль его и с ним. Невесомый поцелуй в самую макушку, нежное поглаживание чуть выпирающих лопаток, теплая ладонь на пояснице, где в последнее время особенно часто болит. Чанёль пахнет все тем же пряным кофе, и Бэкхён узнает этот запах наверняка и всюду, тем более когда обнимают вот так, по-медвежьи, вжимая в себя, словно слиться пытаясь. — Я дома, Бэкки, — Чанёль произносит куда-то в висок, и вибрация от его голоса щекочет кожу рядом с ухом, заставляя чуть повернуть голову, чтобы спрятаться от этой щекотки. Да, думает Бэкхён. Ты дома. (На периферии пахнет корицей и имбирем, и что-то из этого кажется немного лишним, но Чанёль наконец-то вернулся, и медвежьих объятий достаточно для того, чтобы чувствовать себя защищенным и очень счастливым. Чанёль больше не уйдет. Больше нет. // — Я не вижу тебя, Чанёль. Я ничего не вижу.)