the deep

Он в последнее время часто ворочается во сне: ночные кошмары скребутся в сознании, заставляя с содроганием просыпаться, ощущая прилипшие к покрывшемуся испариной лбу волосы. Чанёль спит на самом краю кровати, повернувшись спиной, но Бэкхён все равно шарит рукой, в надежде наткнуться на чужую ладонь и сжать ее, для собственного успокоения. Как давно стало нормой спать настолько поодаль? Совсем недавно, Бэкхён помнит, Чанёль прижимал к себе даже во сне, разрешая закидывать ноги на бедра, а то и вовсе хватаясь пальцами за лодыжки, чтобы поднять повыше и закинуть себе на плечи, совсем не на сон настроенный. Бэкхён больше не видит. Но он все замечает. Протянутая ладонь натыкается на спину, заставляя еле слышно выдохнуть и отвернуться, сжимая зубы, обнимая себя руками; это словно ты касаешься не теплой человеческой натуры, а бетонной стены, от которой морозит пальцы, потому что она — чистый холод и безразличие камня. — Я люблю тебя, — тихо шепчет Бэкхён, надеясь что не разбудит своим шепотом мужа, и все-таки поворачивается к нему лицом: пусть не видит, но все равно прекрасно чувствует его рядом, почти физически ощущая пульсирующую связующую нить между ними. Мыслеобразы становятся невероятно яркими, когда ты больше не можешь смотреть на яркость мира. Благодаря этому Бэкхён не проваливается в отчаяние так глубоко, как мог бы. Он просто немного грустит, немного надламывается и немного сыпется, списывая и Чанёля, и собственный образ замкнутой домашней жизни на стресс. Когда-нибудь он снова начнет выходить на улицу и гулять с друзьями, когда-нибудь он снова будет путешествовать по миру, и они повторят свой медовый месяц. Когда-нибудь. Но не сейчас; сейчас Бэкхён будет касаться лбом чужой спины и прикрывать глаза, потому что пока Чанёль рядом, все хорошо. Пока Чанёль рядом, Бэкхён сможет уснуть. И кошмары точно отступят, хотя бы на те оставшиеся часы перед мучительным утром. Солнечный свет больше не будит, маяча светлыми пятнами сквозь плотно прикрытые веки. Бэкхён больше не встает в семь утра, чтобы задернуть шторы и создать мягкий полумрак, в котором приятно сворачиваться клубочком под теплым одеялом, накрываясь по самый нос. Теперь Бэкхён спит до момента, когда будильник, поставленный Чанёлем, прозвонит, и муж начнет собираться на работу. Бэкхён встает вместе с ним, больше не хватаясь за сковородку, только слушая, как Чанёль разбивает яичную скорлупу о край, выливая жидкость в шипящее масло, и добавляет кучу разнообразных ароматных приправ. Бэкхён слышит, как пузырится яичница, как накрытая крышкой сковорода отдает пар, стоит только чуть приподнять заслон; Бэкхён слышит. Мир превращается в сборище звуков, где шаги Пак Чанёля узнаются еще из коридора, а поворот ключей в дверном замке — самый тревожащий, заставляющий трепетать душу отзвук. В отсутствии одного из чувств обостряются другие, и с этим, в общем-то, можно жить. Просто принять свой смертный приговор может далеко не каждый: Бэкхён из таких вот трусливых, которые умирают в жалости к себе. И он может найти себе миллион оправданий, только вот… И так ведь хорошо? Дома, где есть Чанёль, музыка и еще столько вещей, которые теперь нужно выучить. Кончики пальцев немного побаливают из-за слишком усердного изучения шрифта Брайля; Бэкхён не измеряет силу нажатия, почти вдавливая рельефные буквы в бумагу, ведет как-то не очень ловко, и ладони его часто дрожат. Хорошо, что Чанёль не видит. Он бы захлебнулся в жалости. — Если ты не будешь есть, это приведет к проблемам с желудком, — Чанёль треплет волосы, ставя с тихим глухим звуком тарелку на стол. Его ладони накрывают ладони Бэкхёна, помогая взять вилку, направляя к еде. Несколько движений — краем вилки, затем — поддеть и поднести ко рту, пачкая маслом плотно прикрытые губы. (Или он уже по горло увяз в этой трясине?) — Открой рот, Бэкхён, скажи «а-а-а», — Чанёль наверняка там улыбается с высоты своего огромного роста, и наверняка в глазах его искорки живого смеха бегают, а Бэкхён не видит. Ничегошеньки. Прикрывает веки (интересно, его глаза сейчас такие же белесые и пустые, как бывает у незрячих?), тяжело выдыхая, и позволяет накормить себя, чувствуя картонный вкус поджаренных яиц и вязкую горечь на языке. В последнее время есть совсем не хочется. — Ты стал лучше готовить, — наверное, это правда вкусно: запах от яичницы идет невероятный, да только вот Бэкхён никакого удовольствия от нее не получает. Безвкусно. — Скоро я тебе буду совсем не нужен. Сможешь со всем справляться сам. (И не важно, что уже.) Бэкхён давит в себе грустную улыбку, понимая, что говорит много лишнего и ненужного, выставляя напоказ свои чувства: ему бы стоило быть искренним с Чанёлем, но это совсем больное. Собственная бесполезность давит на плечи и… когда ты омега, но совершенно не можешь выполнять хоть какую-то работу по дому, обузой повисая на собственном муже… Грусть все-таки выходит сочащимися словами, поэтому Бэк вырывает свою ладонь, скребя вилкой по стеклянной тарелке и запихивая в рот огромный кусок яичницы. Он им давится, но все-таки проглатывает, чувствуя, как болезненно он идет по горлу. — Ты говоришь ерунду, — Чанёль хмурит брови, с неудовольствием смотря на своего поникшего, сжавшегося Бэка, что подтягивает к себе коленки, как маленький мальчишка, и короткие домашние шорты сползают еще ниже по стройным бедрам, оголяя белую кожу. Взгляд задерживается на синяках на коленной чашечке — гематомы уже желтеют, а мелкие царапины и порезы, оставшиеся едва заметными шрамами, выделяются на этих разноцветных пятнах. — Ты всегда мне будешь нужен, ты ведь знаешь это. Лямка чанёлевой майки сползает с плеча Бэкхёна, и тот поднимает голову, смотря в глаза виновато: Чанёль почти забывает, что он сейчас его не видит, и взгляд этот в глаза вовсе и не направлен — просто так получается. (И, наверное, стоит попросить Бэкхёна носить темные очки?) — Я люблю тебя, — Бэкхёну как никогда нужна поддержка и эмоциональный отклик, поэтому Чанёль присаживается рядом, обнимая руками чужие колени и поочередно целуя каждый маленький синячок, взглядом прослеживая все еще сползающую к локтю майку и выдающиеся на фоне похудения ключицы. Бэкхён почти шепчет эти слова, с надеждой ожидая услышать в ответ такое же признание. Чанёль знает, что Бэкхён хочет. Чанёль делает, что Бэкхён хочет. — Я тоже тебя очень люблю. Внутри скребется нежная болезненная забота, когда он касается губами влажного лба, поправляя растрепанные волосы. Бэкхён похож сейчас на того мальчишку, которого Чанёль встретил пять лет назад избитым за углом школы. И синяки у него те же, и взгляд такой же пустой, и колени он прижимает так же. Но тогда Бэкхён себя не жалел. Сейчас же он только и делает, что перекручивает в памяти, словно в мясорубке, остатки своих счастливых воспоминаний. Чанёль знает: больше месяца назад Бэкхён сказал, что больше ничего не видит и это стало началом. Въедливым и удушающим стартом для нового Бэкхёна. Запах, который раньше так нравился Чанёлю, почти пропал из-за нервного напряжения и общей апатии. Омега перестал заботиться о себе, и под глазами у него теперь заметные синяки, а впалые щеки с явно выделяющимися скулами вовсе не так притягательны, как былая умилительная пухлость. Бэкхён перестал бороться с собой: резко смирившись с произошедшим, он вбил себе в голову апатичное состояние бездействия. И, в общем-то, заботиться о нем не так уж и сложно, только усталость в Чанёле накапливается и собирается в самые настоящие сугробы: уже не хочется обнимать как прежде, потому что под руками будут заметные ребра, а улыбка от этих объятий на губах Бэкхёна проявится как чистое болезненное восприятие жалости. И, со временем, Чанёль знает, Бэкхён убедит его в своей депрессивной уверенности, что это вовсе уже не любовь. А у Чанёля уже почти не осталось сил убеждать в обратном. Этот месяц превратился в эмоциональный ад. — Я сегодня вернусь чуть позже обычного, завал на работе, — Чанёль обнимает и эти коленки, и эти руки, и всего этого Бэкхёна, пока на заднем фоне шумят утренние новости, и за окнами тяжелой пасмурностью висят облака. — Если хочешь, я куплю тебе клубничные пирожные? — И колу, ладно? — объятия Бэкхёна со временем станут удушающими, Чанёль знает. Но пока что они всего-лишь слишком крепкие, с пальцами, которые цепляются за одежду, словно боятся отпустить. Но ведь Чанёль не собирается уходить. Он уверен — они смогут пережить это вместе. В конце концов во время одной из командировок он нашел врачей, готовых взяться за операцию по восстановлению зрения. // В офисе очень душно и шумно, принтеры отпечатывают нужное количество копий, и сотрудники, словно в муравейнике, постоянно спешат, переходя из одного кабинета в другой. Когда Чанёль устраивался сюда, надеясь, что Чонин не будет обманывать с зарплатой и поможет в случае чего не вылететь с рабочего места, он вовсе не думал, что дослужится до начальника отдела. И вот теперь вышестоящий Чонин почти каждый месяц отправляет его в какие-то командировки по другим городам со словами «ты начальник, так что представляй нашу фирму и своих подчиненных». Сначала это было тяжело: уезжать от Бэкхёна и чувствовать, как связующая нить, сигнализирующая о том, что они истинные, натягивается, покрывая разделяющие километры. Сейчас это стало избавлением: уставший от тяжелого эмоционального состояния Бэкхёна Чанёль часто задерживался на работе, выполняя норму сверх плана, или вовсе сбегал с кем-нибудь в бар, заглушить не только совесть, но еще и собственное отчаяние. Винить в состоянии Бэкхёна он мог только себя. И вина эта ложилась на плечи, неотступно находясь рядом. Смотреть на Бэка тяжело, еще тяжелее видеть, как его ладони касаются стен или шарят в поисках стула. Чанёль приучил себя убирать вещи на место и не переставлять кресла, когда хочется сесть в другое место. Чанёль приучил себя раскладывать вилки и ножи так, чтобы Бэкхён ни в коем случае не порезался, а посуду ставить в доступности, чтобы можно было легко вытащить, не приподнимаясь на носочки. Чанёль даже приучил себя всегда в одну сторону разворачивать ручку чайника, чтобы Бэкхён не обжигался и был в состоянии самостоятельно сделать себе кофе. Чанёль многое сделал. Но с каждым днем запах Бэкхёна, когда-то яркий в своей насыщенности, все больше и больше тускнеет, теряясь за запахами их квартиры. Теперь убираться должен Чанёль. Он должен готовить. Он должен делать вид, что не видит, как Бэкхён сгибается над книгами с неприятно-незнакомым ему шрифтом, чтобы хоть как-то вернуть в свою жизнь утраченные важные моменты. Чанёль должен делать вид, что не замечает, как подрагивают теперь у Бэкхёна ладони, и как он сжимает пальцы, когда понимает, что не разбирает букв, прикусывает губу или слишком громко втягивает воздух, стараясь сдержать нахлынувшие от отчаяния чувства. Чанёль понимает: ему просто не позволят помочь. Но если он не будет вмешиваться в его жизнь, то Бэкхён угаснет. Все его попытки, оканчивающиеся провалом, лишь больше закрепляют образовавшийся комплекс. Бэкхён считает себя бесполезным. — У вас что-то случилось? Последний месяц на вас лица нет, — Чанёль поднимает голову, встречаясь взглядом со взглядом Кёнсу, и удивленно откидывается на стул, подмечая, что не заметил стука в дверь. — Все хорошо, — Чанёль улыбается, скрещивая на груди руки и рассматривает невысокого Кёнсу, который совсем недавно устроился в отдел. — Пока это не сказывается на моей работоспособности — все хорошо. Они столько раз пили вместе, что Чанёль знает, что может рассказать о своем горе. Но все равно предпочитает не вмешивать свою личную жизнь в работу, разумно полагая, что таким образом лишь прибавит себе проблем. — Ты не хочешь сегодня со мной сходить в бар? Я так устал из-за этого проекта, который сегодня сдали, что готов выпить как минимум пару бутылок, — Чанёль пытается придать себе веселый вид, не допуская усталости в голосе и внешнем облике. Костюм на нем сидит безукоризненно, подчеркивая идеальную фигуру и удачное телосложение. Этого достаточно, чтобы все обращали на него свое внимание, провожая взглядами. Но тот единственный человек, ради которого Чанёль занимается собой, больше не может восхищенно охать, развязывая галстук или расправляя плечи. И зачем тогда это все? — Я не против, мне предложить остальным? На несколько секунд висит молчание. Чанёль отводит взгляд. — Нет, пойдем вдвоем. Думаю, что сегодня мне нужна хорошая компания, а не шумная толпа. (— Ложись спать, ладно? Не жди меня, тут правда огромный завал. Чонин словно с ума сошел, скидывает на нас всю работу… Я постараюсь приехать как можно быстрее, но мы просто тонем в этом объеме. Бэкхён прижимает к себе телефон, забираясь под теплое одеяло, и накрывается с головой, надеясь, что сможет заснуть. Под одеялом жарко и одежда липнет к телу, но вылезать не хочется: Бэкхён засовывает голову под подушку, сворачивается калачиком и сдавленно выдыхает. В горле застревают звуки. Он сжимает подушку так сильно, что наверняка смог бы порвать, впечатывая ее в мягкий матрас. Подушка глушит. Глаза щиплет так, что сдерживаться невозможно, и похожий на вой плач тонет под кипой, наваленной сверху. Пока Чанёля нет, Бэкхён заснуть не сможет. Но это, в общем-то, не главная проблема.)