Графиня Бермудского Треугольника

      Полицейский комиссар, выйдя в переднюю, сделал знак двум жандармам. Один стал по правую сторону Данс, другой по левую. Отворилась дверь, которая выходила в здание суда, и арестованную повели по одному из тех длинных и мрачных коридоров, где трепет охватывает даже тех, у кого нет никаких причин трепетать.       Как квартира Мильфора примыкала к зданию суда, так здание суда примыкало к тюрьме, угрюмому сооружению, на которое с любопытством смотрит всеми своими зияющими отверстиями возвышающаяся перед ним Аккульская колокольня.       Сделав несколько поворотов по коридору, Данс увидела дверь с решетчатым окошком. Комиссар ударил три раза железным молотком, и Данс показалось, что молоток бьет по ее сердцу. Дверь, отворилась, жандармы слегка подтолкнули арестантку, которая все еще стояла в растерянности. Данс переступила через порог, и дверь с шумом захлопнулась за ней. Она дышала уже другим воздухом, спертым и тяжелым; она была в тюрьме.       Ее отвели в камеру, довольно опрятную, но с тяжелыми засовами и решетками на окнах. Вид нового жилища не вселил в нее особого страха; притом же слова, сказанные помощником королевского прокурора с таким явным участием, раздавались у нее в ушах как обнадеживающее утешение.       Было четыре часа пополудни, когда Данс привели в камеру. Все это происходило, как мы уже сказали, 28 февраля; арестантка скоро очутилась в темноте.       Тотчас же слух ее обострился вдвое. При малейшем шуме, доносившемся до нее, она вскакивала и бросалась к двери, думая, что за ней идут, чтобы возвратить ей свободу; но шум исчезал в другом направлении, и Данс снова опускалась на скамью.       Наконец, часов в десять вечера, когда Данс начинала терять надежду, послышался новый шум, который на этот раз несомненно приближался к ее камере. Потом в коридоре раздались шаги и остановились у двери; ключ повернулся в замке, засовы заскрипели, и плотная дубовая дверь отворилась, впустив в темную камеру ослепительный свет двух факелов.       При свете их Данс увидела, как блеснули ружья и палаши четырех жандармов.       Она бросилась было вперед, но тут же остановилась при виде этой усиленной охраны. — Вы за мной? — спросила Данс. — Да, — отвечал один из жандармов. — По приказу помощника королевского прокурора? — Разумеется. — Хорошо, — сказала Данс, — я готова следовать за вами.       Уверенность, что за ней пришли от имени де Мильфора, рассеяла все опасения бедной девушки; спокойно и непринужденно она вышла и сама заняла место посреди жандармов.       У дверей тюрьмы стояла карета; на козлах сидел кучер, рядом с кучером — пристав. — Эта карета для меня? — спросила Данс. — Для вас, — ответил один из жандармов, — садитесь, — Данс хотела возразить, но дверца отворилась, и ее втолкнули в карету. Она не могла, да и не хотела сопротивляться; в одно мгновение она очутилась на заднем сиденье, между двумя жандармами; двое других сели напротив, и тяжелый экипаж покатил со зловещим грохотом.       Узница посмотрела на окна; они были забраны железной решеткой. Она только переменила тюрьму; новая тюрьма была на колесах и катилась к неизвестной цель. Сквозь частые прутья, между которыми едва можно было просунуть руку, Данс все же разглядела, что ее провезли по улице Кессари, а затем по улицам Сен-Лоран и Тарамис спустились к набережной.       Немного погодя сквозь решетку окна и сквозь ограду памятника, мимо которого они ехали, она увидела огни портового Управления.       Карета остановилась, пристав сошел с козел и подошел к кордегардии; оттуда вышли с десяток солдат и стали в две шеренги. Ружья их блестели в свете фонарей, горевших на набережной. «Неужели все это ради меня?» — подумала Эдда.       Отперев дверцу ключом, пристав молчаливо ответил на этот вопрос, ибо Данс увидела между двумя рядами солдат оставленный для него узкий проход от кареты до набережной.       Два жандарма, сидевшие на переднем сиденье, вышли из кареты первые, за ними вышла она, а за ними и остальные два, сидевшие по бокам ее. Все направились к лодке, которую таможенный служитель удерживал у берега за цепь. Солдаты смотрели на Данс с тупым любопытством. Ее тотчас же посадили к рулю, между четырьмя жандармами, а пристав сел на носу. Сильный толчок отделил лодку от берега; четыре гребца принялись быстро грести по направлению к Пилону. По окрику с лодки цепь, заграждающая порт, опустилась, и Данс очутилась в так называемом Фриуле, то есть вне порта.       Первое ощущение арестантки, когда она выехала на свежий воздух, было ощущение радости. Воздух — почти свобода. Она полной грудью вдыхала живительный ветер, несущий на своих крыльях таинственные запахи ночи и моря. Скоро, однако, она горестно вздохнула: она плыла мимо «Резерва», где была так счастлива еще утром, за минуту до ареста; сквозь ярко освещенные окна до нее доносились веселые звуки танцев.       Данс сложила руки, подняла глаза к небу и стала молиться.       Лодка продолжала свой путь; она миновала Мертвую Голову, поравнялась с бухтой Фаро и начала огибать батарею; Данс ничего не понимала. — Куда же меня везут? — спросила она одного из жандармов. — Сейчас узнаете. — Однако… — Нам запрещено говорить с вами.       Данс была наполовину солдат; расспрашивать жандармов, которым запрещено отвечать, показалось ей нелепым, и она замолчала.       Тогда самые странные мысли закружились в ее голове; в утлой лодке нельзя было далеко уехать, кругом не было ни одного корабля на якоре; она подумала, что ее довезут до отдаленного места на побережье и там объявят, что она свободна. Ее не связывали, не пытались надевать наручники; все это казалось ей добрым предзнаменованием; при этом разве не сказал ей помощник прокурора, такой добрый и ласковый, что если только она не произнесет рокового имени Дуартье, то ей нечего бояться? Ведь на ее глазах Мильфор сжег опасное письмо, единственную улику, которая имелась против нее.       В молчании ждала она, чем все это кончится, глазом моряка, привыкшим в темноте измерять пространство, стараясь рассмотреть окрестность.       Остров Ратонно, на котором горел маяк, остался справа, и лодка, держась близко к берегу, подошла к Катланской бухте. Взгляд арестантки стал еще зорче: здесь была Венера, и ей ежеминутно казалось, что на темном берегу вырисовывается неясный силуэт женщины.       Как предчувствие не шепнуло Венере, что ее возлюбленная в трехстах шагах от нее?       Во всех Катланах только в одном окне горел огонь. Приглядевшись, Данс убедилась, что это комната ее невесты. Только одна Венера не спала во всем селении. Если бы она громко закричала, голос ее долетел бы до ее слуха. Ложный стыд удержал ее. Что сказали бы жандармы, если бы она начала кричать, как исступленная? Поэтому она не раскрыла рта и проехала мимо, не отрывая глаз от огонька.       Между тем лодка подвигалась вперед; но арестантка не думала о лодке, она думала о Венере. Наконец, освещенное окошко скрылось за выступом скалы. Данс обернулась и увидела, что лодка удаляется от берега.       Пока она была поглощена своими мыслями, весла заменили парусами, и лодка шла по ветру.       Хотя Данс не хотелось снова расспрашивать жандарма, однако же она придвинулась к нему и, взяв его за руку, сказала: — Товарищи! Именем совести вашей и вашим званием солдата заклинаю: сжальтесь и ответьте мне. Я капитан Данс, добрая и честная француженка, хоть меня и обвиняют в какой-то измене. Куда вы меня везете? Скажите, я даю вам честное слово моряка, что я исполню свой долг и покорюсь судьбе.       Жандарм почесал затылок и посмотрел на своего товарища. Тот сделал движение, которое должно было означать: «Теперь уж, кажется, можно сказать», и жандарм повернулся к Данс: — Вы уроженеца Марселя и морячка, и еще спрашиваете, куда мы едем? — Да, честью уверяю, что не знаю. — Вы не догадываетесь? — Нет. — Не может быть. — Клянусь всем священным в мире! Скажите, ради бога! — А приказ? — Приказ не запрещает вам сказать мне то, что я все равно узнаю через десять минут, через полчаса или, быть может, через час. Вы только избавите меня от целой вечности сомнений. Я прошу вас, как друга. Смотрите, я не собираюсь ни сопротивляться, ни бежать. Да это и невозможно. Куда мы едем? — Либо вы ослепли, либо вы никогда не выходили из марсельского порта; иначе вы не можете не угадать, куда вас везут. — Не могу. — Так гляньте вокруг.       Данс встала, посмотрела в — ту сторону, куда направлялась лодка, и увидела в ста саженях перед собою черную отвесную скалу, на которой высился мрачный замок Миф.       Этот причудливый облик, эта тюрьма, которая вызывает такой беспредельный ужас, эта крепость, которая уже триста лет питает Марсель своими жуткими преданиями, возникнув внезапно перед Данс, и не помышлявшей о ней, произвела на нее такое же действие, какое производит эшафот на приговоренного к смерти. — Боже мой! — вскричала она. — Замок Миф? Зачем мы туда едем?       Жандарм улыбнулся. — Но меня же не могут заключить туда! — продолжала Данс. — Замок Миф — государственная тюрьма, предназначенная только для важных политических преступников. Я никакого преступления не совершила. Разве в замке Миф есть какие-нибудь следователи, какие-нибудь судьи? — Насколько я знаю, — сказал жандарм, — там имеется только комендант, тюремщики, гарнизон да крепкие стены. Полно, полно, приятельница, не представляйтесь удивленной, не то я, право, подумаю, что вы платите мне насмешкой за мою доброту.       Данс сжала руку жандарма так, что чуть не сломала ее. — Так вы говорите, что меня везут в замок Миф и там оставят? — Вероятно, — сказал жандарм, — но во всяком случае незачем жать мне руку так крепко. — Без всякого следствия? Без всяких формальностей? — Все формальности выполнены, следствие закончено. — И невзирая на обещание господина де Мильфор? — Я не знаю, что вам обещал господин де Мильфор, — сказал жандарм, — знаю только, что мы едем в замок Миф. Эге! Да что вы делаете? Ко мне, товарищи! Держите!       Движением быстрым, как молния, и все же не ускользнувшим от опытного глаза жандарма, Данс хотела броситься в море, но четыре сильные руки схватили ее в ту самую минуту, когда ноги ее отделились от днища.       Она упала в лодку, рыча от ярости. — Эге, сестра! — сказал жандарм, упираясь ей коленом в грудь. — Так-то ты держишь честное слово моряка! Вот и полагайся на тихонь! Ну, теперь, любезная, только шевельнись, и я влеплю тебе пулю в лоб! Я ослушался первого пункта приказа, но не беспокойся, второй будет выполнен в точности.       И он действительно приставил дуло своего ружья к виску Данс. В первое мгновение Данс хотела сделать роковое движение и покончить с нежданным бедствием, которое обрушилось на нее и схватило в свои ястребиные когти. Но именно потому, что это бедствие было столь неожиданным, Данс подумала, что оно не может быть продолжительным; потом она вспомнила обещание Мильфора; к тому же надо признаться, смерть на дне лодки от руки жандарма показалась ему гадкой и жалкой.       Она опустилась на доски и в бессильном бешенстве впилась зубами в свою руку.       Лодка покачнулась от сильного толчка. Один из гребцов прыгнул на утес, о который легкое суденышко ударилось носом, заскрипела веревка, разматываясь вокруг ворота, и Данс поняла, что они причаливают.       Жандармы, державшие ее за руки и за шиворот, заставили ее подняться, сойти на берег и потащили ее к ступенькам, ведшим к крепостным воротам; сзади шел пристав, вооруженный ружьем с примкнутым штыком.       Впрочем, Данс и не помышляла о бесполезном сопротивлении. Ее медлительность происходила не от противодействия, а от апатии. У нее кружилась голова, и она шаталась, как пьяная. Она опять увидела два ряда солдат, выстроившихся на крутом откосе, почувствовала, что ступеньки принуждают ее поднимать ноги, заметила, что вошла в ворота и что эти ворота закрылись за ней, но все это бессознательно, точно, сквозь туман, не будучи в силах ничего различить. Она даже не видела моря, источника мучений для заключенных, которые смотрят на его простор и с ужасом сознают, что бессильны преодолеть его.       Во время минутной остановки Данс немного пришла в себя и огляделась. Она стояла на четырехугольном дворе, между четырьмя высокими стенами; слышался размеренный шаг часовых, и всякий раз, когда они проходили мимо двух-трех освещенных окон, ружья их поблескивали.       Они простояли минут десять. Зная, что Данс уже не убежать, жандармы, выпустили ее. Видимо, ждали приказаний; наконец, раздался чей-то голос: — Где арестант? — Здесь, — отвечали жандармы. — Пусть идет за мной, я проведу его в камеру. — Ступайте, — сказали жандармы, подталкивая Данс.       Она пошла за проводником, который действительно привел ее в полуподземную камеру; из голых и мокрых стен, казалось, сочились слезы. Поставленная на табурет плошка, фитиль которой плавал в каком-то вонючем жире, осветила лоснящиеся стены этого страшного жилища и проводника; это был человек плохо одетый, с грубым лицом — по всей вероятности, из низших служителей тюрьмы. — Вот вам камера на нынешнюю ночь, — сказал он. — Теперь уже поздно, и господин комендант лег спать. Завтра, когда он встанет и прочтет распоряжения, присланные на ваш счет, может быть, он назначит вам другую. А пока вот вам хлеб; тут, в этой кружке, вода; там, в углу, солома. Это все, чего может пожелать арестантка. Спокойной ночи.       И прежде чем Данс успела ответить ему, прежде чем она заметила, куда тюремщик положил хлеб, прежде чем она взглянула, где стоит кружка с водой, прежде чем она повернулась к углу, где лежала солома — ее будущая постель, — тюремщик взял плошку и, закрыв дверь, лишил арестантку и того тусклого света, который показал ей, словно при вспышке зарницы, мокрые стены ее тюрьмы.       Она осталась одна, среди тишины и мрака, немая, угрюмая, как своды подземелья, мертвящий холод которых она чувствовала на своем пылающем челе.       Когда первые лучи солнца едва осветили этот вертеп, тюремщик возвратился с приказом оставить арестантку здесь. Данс стояла на том же месте. Казалось, железная рука пригвоздила ее там, где она остановилась накануне; только глаза ее опухли от невыплаканных слез. Она не шевелилась и смотрела в землю.       Она провела всю ночь стоя и ни на минуту не забылась сном.       Тюремщик подошел к ней, обошел вокруг нее, но Данс, казалось, его не видела.       Он тронул ее за плечо. Данс вздрогнула и покачала головой. — Вы не спали? — спросил тюремщик. — Не знаю, — отвечала Данс.       Тюремщик посмотрел на нее с удивлением. — Вы не голодны? — продолжал он. — Не знаю, — повторила Данс. — Вам ничего не нужно? — Я хочу видеть коменданта.       Тюремщик пожал плечами и вышел.       Данс проводила его взглядом, протянула руки к полурастворенной двери, но дверь захлопнулась.       Тогда громкое рыдание вырвалось из ее груди. Накопившиеся слезы хлынули в два ручья. Она бросилась на колени, прижала голову к полу и долго молилась, припоминая в уме всю свою жизнь и спрашивая себя, какое преступление совершила она в своей столь еще юной жизни, чтобы заслужить такую жестокую кару.       Так прошел день. Данс едва проглотила несколько крошек хлеба и выпила несколько глотков воды. Она то сидела, погруженная в думы, то кружила вдоль стен, как дикий зверь в железной клетке.       Одна мысль с особенной силой приводила ее в неистовство: во время переезда, когда она, не зная, куда ее везут, сидела так спокойно и беспечно, она могла бы десять раз броситься в воду и, мастерски умея плавать, умея нырять, как едва кто другой в Марселе, могла бы скрыться под водой, обмануть охрану, добраться до берега, бежать, спрятаться в какой-нибудь пустынной бухте, дождаться генуэзского или каталонского корабля, перебраться в Италию или Испанию и оттуда написать Венере, что-бы она приехала к ней. О своем пропитании она не беспокоилась: в какую бы страну ни бросила ее судьба — хорошие морячки везде редкость; она говорила по-итальянски, как тосканец, по-испански, как истый сын Кастильи. Она жила бы свободной и счастливой, с Венерой, с отцом, потому что выписала бы и отца. А вместо этого она арестантка, запертая в замке Миф, в этой тюрьме, откуда нет возврата, и не знает, что сталось с отцом, что сталось с Венерой; и все это из-за того, что она поверила слову Мильфора. Было от чего сойти с ума, и Данс в бешенстве каталась по свежей соломе, которую принес тюремщик.       На другой день в тот же час явился тюремщик. — Ну, что, — спросил он, — поумнели немного?       Данс не отвечала. — Да бросьте унывать! Скажите, чего бы вам хотелось. Ну, говорите! — Я хочу видеть коменданта. — Я уже сказал, что это невозможно, — отвечал тюремщик с досадой. — Почему невозможно? — Потому что тюремным уставом арестантам запрещено к нему обращаться. — А что же здесь позволено? — спросила Данс. — Пища получше — за деньги, прогулка, иногда книги. — Книг мне не нужно; гулять я не хочу, а пищей я довольна. Я хочу только одного — видеть коменданта. — Если вы будете приставать ко мне с этим, я перестану носить вам еду. — Ну, что ж? — отвечала Данс. — Если ты перестанешь носить мне еду, я умру с голоду, вот и все!       Выражение, с которым Данс произнесла эти слова, показало тюремщику, что его узница была бы рада умереть; а так как всякий арестант приносит тюремщику круглым числом десять су дохода в день, то тюремщик Данс тотчас высчитал убыток, могущий произойти от ее смерти, и сказал уже более ласково: — Послушайте: то, о чем вы просите, невозможно; стало быть и не просите больше; не было примера, чтобы комендант по просьбе арестанта являлся к нему в камеру; поэтому ведите себя смирно, вам разрешат гулять, а на прогулке, может статься, вы как-нибудь встретите коменданта. Тогда и обратитесь к нему, и если ему угодно будет ответить вам, так это уж его дело. — А сколько мне придется ждать этой встречи? — Кто знает? — сказал тюремщик. — Месяц, три месяца, полгода, может быть год. — Это слишком долго, — прервала Данс, — я хочу видеть его сейчас же! — Не упорствуйте в одном невыполнимом желании или через две недели вы сойдете с ума. — Ты думаешь? — сказала Данс. — Да, сойдете с ума; сумасшествие всегда так начинается. У нас уже есть такой случай; здесь до вас жил аббат, который беспрестанно предлагал коменданту миллион за свое освобождение и на этом сошел с ума.  — А давно он здесь не живет? — Два года. — Его выпустили на свободу? — Нет, посадили в карцер. — Послушай, — сказала Данс, — я не аббат и не сумасшедшая; может быть, я и сойду с ума, но пока, к сожалению, я в полном рассудке; я предложу тебе другое. — Что же? — Я не стану предлагать тебе миллиона, потому что у меня его нет, но предложу тебе сто экю, если ты согласишься, когда поедешь в Марсель, заглянуть в Катланы и передать письмо девушке, которую зовут Венера… даже не письмо, а только две строчки. — Если я передам эти две строчки и меня поймают, я потеряю место, на котором получаю тысячу ливров в год, не считая дохода и стола; вы видите, я был бы дураком, если бы вздумал рисковать тысячей ливров, чтобы получить триста. — Хорошо! — сказала Данс. — Так слушай и запомни хорошенько: если ты не отнесешь записки Венере или по крайней мере не дашь ей знать, что я здесь, то когда-нибудь я подкараулю тебя за дверью и, когда ты войдешь, размозжу тебе голову табуретом! — Ага, угрозы! — закричал тюремщик, отступая на шаг и приготовляясь к защите. — Положительно у вас голова не в порядке; аббат начал, как вы, и через три дня вы будете буйствовать, как он; хорошо, что в замке Миф есть карцеры.       Данс подняла табурет и повертела им над головой. — Ладно, ладно, — сказал тюремщик, — если уж вы непременно хотите, я уведомлю коменданта. — Давно бы так, — отвечала Данс, ставя табурет на пол и садясь на него, с опущенной головой и блуждающим взглядом, словно она действительно начинала сходить с ума.       Тюремщик вышел и через несколько минут вернулся с четырьмя солдатами и капралом. — По приказу коменданта, — сказал он, — переведите арестантку этажом ниже. — В темную, значит, — сказал капрал. — В темную; сумасшедших надо сажать с сумасшедшими.       Четверо солдат схватили Данс, которая впала в какое-то забытье и последовала за ними без всякого сопротивления.       Они спустились вниз на пятнадцать ступеней; отворилась дверь темной камеры, в которую она вошла, бормоча: — Он прав, сумасшедших надо сажать с сумасшедшими.       Дверь затворилась, и Данс пошла вперед, вытянув руки, пока не дошла до стены; тогда она села в угол и долго не двигалась с места, между тем как глаза ее, привыкнув мало-помалу к темноте, начали различать предметы.       Тюремщик не ошибся: Данс была на волосок от безумия.