Графиня Бермудского Треугольника

      Выйдя из столовой, Мильфор тотчас же сбросил с себя маску веселости и принял торжественный вид, подобающий человеку, на которого возложен высший долг — решать участь своего ближнего. Однако, несмотря на подвижность своего лица, которой он часто, как искусный актер, учился перед зеркалом, на этот раз ему трудно было нахмурить брови и омрачить чело. И в самом деле, если не считать политического прошлого его отца, которое могло повредить его карьере, если от него не отмежеваться решительно, Джерар де Мильфор был в эту минуту так счастлив, как только может быть счастлив человек: располагая солидным состоянием, он занимал в двадцать семь лет видное место в судебном мире; он был женихом молодой и красивой девушки, которую любил не страстно, но разумно, как может любить помощник королевского прокурора. Мадемуазель де Сен-Мираж была не только красива, но вдобавок принадлежала к семейству, бывшему в большой милости при дворе. Кроме связей своих родителей, которые, не имея других детей, могли целиком воспользоваться ими в интересах своего зятя, невеста приносила ему пятьдесят тысяч экю приданого, к коему, ввиду надежд (ужасное слово, выдуманное свахами), могло со временем прибавиться полумиллионное наследство. Все это вместе взятое составляло итог блаженства до того ослепительный, что Мильфор находил пятна даже на солнце, если перед тем долго смотрел в свою душу внутренним взором.       У дверей его ждал полицейский комиссар. Вид этой мрачной фигуры заставил его спуститься с высоты седьмого неба на бренную землю, по которой мы ходим; он придал своему лицу подобающее выражение и подошел к полицейскому. — Я готов! — сказал он. — Я прочел письмо, вы хорошо сделали, что арестовали этого человека; теперь сообщите мне о ней и о заговоре все сведения, какие вы успели собрать. — О заговоре мы еще ничего не знаем; все бумаги, найденные при ней, запечатаны в одну связку и лежат на вашем столе. Что же касается самой обвиняемой, то ее зовут, как вы изволили видеть из самого доноса, Эдда Данс, она служит помощницей капитана на трехмачтовом корабле «Паллада», который возит хлопок из Александрии и Смирны и принадлежит марсельскому торговому дому «Соллер и Сын». — До поступления на торговое судно она служила во флоте? — О, нет! Это совсем молодая девушка. — Каких лет? — Лет девятнадцати — двадцати, не больше.       Когда Мильфор, пройдя улицу Гран-рю, уже подходил к своему дому, к нему приблизился человек, по-видимому его поджидавший. То был г-н Соллер. — Господин де Мильфор! — вскричал он. — Как хорошо, что я застал вас! Подумайте, произошла страшная ошибка, арестовали мою помощницу капитана, Эдду Данс. — Знаю, — отвечал Мильфор, — я как раз иду допрашивать ее. — Господин де Мильфор, — продолжал Соллер с жаром, — вы не знаете обвиняемой, а я ее знаю. Представьте себе человека, самого тихого, честного и, я готов сказать, самого лучшего знатока своего дела во всем торговом флоте… Господин де Мильфор! Прошу вас за нее от всей души.       Мильфор, как мы уже видели, принадлежал к аристократическому лагерю, а Соллер — к плебейскому; первый был крайний роялист, вторую подозревали в тайном бонапартизме. Мильфор свысока посмотрел на Соллер и холодно ответил: — Вы знаете, сударь, что можно быть тихим в домашнем кругу, честным в торговых сношениях и знатоком своего дела и тем не менее быть преступником в политическом смысле. Вы это знаете, правда, сударь?       Мильфор сделал ударение на последних словах, как бы намекая на самого Соллер; испытующий взгляд его старался проникнуть в самое сердце этого человека, который дерзал просить за другую, хотя он не мог не знать, что сам нуждается в снисхождении.       Соллер покраснел, потому что совесть его была не совсем чиста в отношении политических убеждений, притом же тайна, доверенная ему Данс о свидании с маршалом и о словах, которые ей сказал император, смущала его ум. Однако он оказал с искренним участием: — Умоляю вас, господин де Мильфор, будьте справедливы, как вы должны быть, и добры, как вы всегда бываете, и поскорее верните нам бедную Данс!       В этом «верните нам» уху помощника королевского прокурора почудилась революционная нотка.       «Да! — подумал он. — «Верните нам»… Уж не принадлежит ли эта Данс к какой-нибудь секте карбонариев, раз ее покровитель так неосторожно говорит во множественном числе? Помнится, комиссар сказал, что ее взяли в кабаке, и притом в многолюдной компании, — это какая-нибудь тайная ложа».       Он продолжал вслух: — Вы можете быть совершенно спокойны, сударь, и вы не напрасно просите справедливости, если обвиняемая не виновна; если же, напротив, она виновна, мы живем в трудное время, и безнаказанность может послужить пагубным примером. Поэтому я буду вынужден исполнить свой долг.       Он поклонился с ледяной учтивостью и величественно вошел в свой дом, примыкающий к зданию суда, а бедный арматор, как окаменелый, остался стоять на улице.       Передняя была полна жандармов и полицейских; среди них, окруженный пылающими ненавистью взглядами, спокойно и неподвижно стояла арестантка.       Мильфор, пересекая переднюю, искоса взглянул на Данс и, взяв из рук полицейского пачку бумаг, исчез за дверью, бросив на ходу: — Введите арестантку.       Как ни был мимолетен взгляд, брошенный Мильфором на арестантку, он все же успел составить себе мнение о человеке, которого ему предстояло допросить. Он прочел ум на ее широком и открытом челе, мужество в ее упорном взоре и нахмуренных бровях и прямодушие в ее полных полуоткрытых губах, за которыми блестели два ряда зубов, белых, как слоновая кость.       Первое впечатление было благоприятно для Данс; но Мильфору часто говорили, что политическая мудрость повелевает не поддаваться первому порыву, потому что это всегда голос сердца; и он приложил это правило к первому впечатлению, забыв о разнице между впечатлением и порывом.       Он задушил добрые чувства, которые пытались ворваться к нему в сердце, чтобы оттуда завладеть его умом, принял перед зеркалом торжественный вид и сел, мрачный и грозный, за свой письменный стол.       Через минуту вошла Данс.       Она была все так же бледна, но спокойна и приветлива; она с непринужденной учтивостью поклонилась своему судье, потом поискала глазами стул, словно находилась в гостиной арматора Соллера.       Тут только встретила она тусклый взгляд Мильфора — взгляд, свойственный блюстителям правосудия, которые не хотят, чтобы кто-нибудь читал их мысли, и потому превращают свои глаза в матовое стекло. Этот взгляд дал почувствовать Данс, что она стоит перед судом. — Кто вы и как ваше имя? — спросил Мильфор, перебирая бумаги, поданные ему в передней; за какой-нибудь час дело уже успело вырасти в довольно объемистую тетрадь: так быстро язва шпионства разъедает несчастное тело, именуемое обвиняемым. — Меня зовут Эдда Данс, — ровным и звучным голосом отвечала девушка, — я помощница капитана на корабле «Паллада», принадлежащем фирме «Соллер и Сын». — Сколько вам лет? — продолжал Мильфор. — Девятнадцать, — отвечала Данс. — Что вы делали, когда вас арестовали? — Я обедала с друзьями по случаю моего обручения, — отвечала Данс слегка дрогнувшим голосом, настолько мучителен был контраст между радостным празднеством и мрачной церемонией, которая совершалась в эту минуту, между хмурым лицом Мильфора и лучезарным личиком Венеры. — По случаю вашего обручения? — повторил помощник прокурора, невольно вздрогнув. — Да, я женюсь на девушке, которую люблю уже три года.       Мильфор, вопреки своему обычному бесстрастию, был все же поражен таким совпадением, и взволнованный голос девушки пробудил сочувственный отзвук в его душе, он тоже любил свою невесту, тоже был счастлив, и вот его радости помешали, для того чтобы он разрушил счастье человека, который, подобно ему, был так близок к блаженству. «Такое философическое сопоставление, — подумал он, — будет иметь большой успех в гостиной маркиза де Сен-Мираж; и, пока Данс ожидала дальнейших вопросов, он начал подбирать в уме антитезы, из которых ораторы строят блестящие фразы, рассчитанные на аплодисменты и подчас принимаемые за истинное красноречие.       Сочинив в уме изящный спич, Мильфор улыбнулся и сказал, обращаясь к Данс: — Продолжайте. — Что же мне продолжать? — Осведомите правосудие. — Пусть правосудие скажет мне, о чем оно желает быть осведомлено, и я ему скажу все, что знаю. Только, — прибавила она с улыбкою, — предупреждаю, что я знаю мало. — Вы служили при узурпаторе? — Меня должны были зачислить в военный флот, когда он пал. — Говорят, вы весьма крайних политических убеждений, — сказал Мильфор, которому об этом никто ничего не говорил, но он решил на всякий случай предложить этот вопрос в виде обвинения. — Мои политические убеждения!.. Увы, мне стыдно признаться, но у меня никогда не было того, что называется убеждениями, мне только девятнадцать лет, как я уже имела честь доложить вам; я ничего не знаю, никакого видного положения я занять не могу; всем, что я есть и чем я стану, если мне дадут то место, о котором я мечтаю, я буду обязана одному господину Соллеру. Поэтому все мои убеждения, и то не политические, а частные, сводятся к трем чувствам: я люблю моего отца, уважаю господина Соллер и обожаю Венеру. Вот, милостивый государь, все, что я могу сообщить правосудию; как видите, все это для него мало интересно.       Пока Данс говорила, Мильфор смотрел на ее честное, открытое лицо и невольно вспомнил слова Вене, которая, не зная обвиняемую, просила о снисхождении к ней. Привыкнув иметь дело с преступлением и преступниками, помощник прокурора в каждом слове Данс видел новое доказательство его невиновности. В самом деле, эта девушка, почти девочка, простодушная, откровенная, красноречивая тем красноречием сердца, которое никогда не дается, когда его ищешь, полный любви ко всем, потому что был счастлив, а счастье и самых злых превращает в добрых, — изливала даже на своего судью нежность и доброту, переполнявшие его душу. Мильфор был с ней суров и строг, а у Эдды во взоре, в голосе, в движениях не было ничего, кроме приязни и доброжелательности к тому, кто ее допрашивал.       «Честное слово, — подумал Мильфор, — вот славная девушка, и, надеюсь, мне нетрудно, будет угодить Вене, исполнив первую ее просьбу; этим я заслужу сердечное рукопожатие при всех, а в уголке, тайком, нежный поцелуй».       От этой сладостной надежды лицо Мильфора прояснилось, и когда, оторвавшись от своих мыслей, он перевел взгляд на Данс, Данс, следившая за всеми переменами его лица, тоже улыбнулась. — У вас есть враги? — спросил Мильфор. — Враги? — сказала Данс. — Я, по счастью, еще так мало значу, что не успела нажить их. Может быть, я немного вспыльчива, но я всегда старалась укрощать себя в отношениях с подчиненными. У меня под началом человек десять — двенадцать матросов. Спросите их, милостивый государь, и они вам скажут, что любят и уважают меня не как мать, — я еще слишком молода для этого, — а как старшую сестру. — Если у вас нет врагов, то, может быть, есть завистники. Вам только девятнадцать лет, а вас назначают капитаном, это высокая должность в вашем звании; вы женитесь на красивой девушке, которая вас любит, а это редкое счастье во всех званиях мира. Вот две веские причины, чтобы иметь завистников. — Да, вы правы. Вы, верно, лучше меня знаете людей, а может быть, это и так. Но если эти завистники из числа моих друзей, то я предпочитаю не знать, кто они, чтобы мне не пришлось их ненавидеть. — Это неверно. Всегда надо, насколько можно, ясно видеть окружающее. И, сказать по правда, — вы кажетесь мне таким достойной молодой девушкой, что для вас я решаюсь отступить от обычных правил правосудия и помочь вам раскрыть истину… Вот донос, который возводит на вас обвинение. Узнаете почерк?       Мильфор вынул из кармана письмо и протянул его Данс. Данс посмотрела, прочла, нахмурила лоб и сказала: — Нет, я не знаю этой руки; почерк искажен, но довольно тверд. Во всяком случае это писала искусная «рука. Я очень счастлива, — прибавила она, глядя на Мильфора с благодарностью, — что имею дело с таким человеком, как вы, потому что действительно этот завистник — настоящий враг!       По молнии, блеснувшей в глазах девушки при этих словах, Мильфор понял, сколько душевной силы скрывается под ее наружной кротостью. — А теперь, — сказал Мильфор, — отвечайте мне откровенно, не как обвиняемая судье, а как человек, попавший в беду, отвечает человеку, который принимает в нем участие: есть ли правда в этом безыменном доносе?       И Мильфор с отвращением бросил на стол письмо, которое вернула ему Данс. — Все правда, а в то же время ни слова правды; а вот чистая правда, клянусь честью моряка, клянусь моей любовью к Венере, клянусь жизнью моего отца! — Говорите, — сказал Мильфор.       И прибавил про себя:       «Если бы Вене могла меня видеть, надеюсь, она была бы довольна мною и не называла бы меня палачом». — Так вот: когда мы вышли из Неаполя, капитан Лектор заболел нервной горячкой; на корабле не было врача, а он не хотел приставать к берегу, потому что очень спешил на остров Эльба, и потому состояние его так ухудшилось, что на третий день, почувствовав приближение смерти, он позвал меня к себе. «Данс, — сказал он, — поклянитесь мне честью, что исполните поручение, которое я вам дам; дело чрезвычайно важное». «Клянусь, капитан», — отвечала я. «Так как после моей смерти командование переходит к вам, как помощнице капитана, вы примете командование, возьмете курс на остров Эльба, остановитесь в Порто-Феррайо, пойдете к маршалу и отдадите ему это письмо; может быть, там дадут вам другое письмо или еще какое-нибудь поручение. Это поручение должен был получить я; вы, Данс, исполните его вместо меня, и вся заслуга будет ваша». «Исполню, капитан, но, может быть, не так-то легко добраться до маршала?» «Вот кольцо, которое вы попросите ему передать, — сказал капитан, — это устранит все препятствия».       И с этими словами он дал мне перстень. Через два часа он впал в беспамятство, а на другой день скончался. — И что же вы сделали? — То, что я должна была сделать, то, что всякий другой сделал бы на моем месте. Просьба умирающего всегда священна; но у нас, моряков, просьба начальника — это приказание, которое нельзя не исполнить. Итак, я взяла курс на Эльбу и прибыла туда на другой день; я всех оставила на борту и одна сошла на берег. Как я и думала, меня не хотели допустить к маршалу; но я послала ему перстень, который должен был служить условным знаком; и все двери раскрылись передо мной. Он принял меня, расспросил о смерти бедного Лектора и, как тот и предвидел, дал мне письмо, приказав лично доставить его в Париж. Я обещала, потому что это входило в исполнение последней воли моего капитана. Прибыв сюда, я устроила все дела на корабле и побежала к моей невесте, которая показалась мне еще прекрасней и милей прежнего. Благодаря господину Соллеру мы уладили все церковные формальности; и вот, как я уже говорила вам, я сидела за обедом, готовилась через час вступить в брак и думала завтра же ехать в Париж, как вдруг по этому доносу, который вы, по-видимому, теперь так же презираете, как и я, меня арестовали. — Да, да, — проговорил Мильфор, — все это кажется мне правдой, и если вы в чем виновны, так только в неосторожности; да и неосторожность ваша оправдывается приказаниями капитана. Отдайте нам письмо, взятое вами на острове Эльба, дайте честное слово, что явитесь по первому требованию, и возвращайтесь к вашим друзьям. — Так я свободна! — вскричала Данс вне себя от радости. — Да, только отдайте мне письмо. — Оно должно быть у вас, его взяли у меня вместе с другими моими бумагами, и я узнаю некоторые из них в этой связке. — Постойте, — сказал Мильфор Данс, которая взялась уже было за шляпу и перчатки, — постойте! Кому адресовано письмо? — Господину Дуартье, улица Кок-Эрон, в Париже.       Если бы гром обрушился на Мильфора, он не поразил бы его таким быстрым и внезапным ударом; он упал в кресло, с которого привстал, чтобы взять связку с бумагами, захваченными у Данс, и, лихорадочно порывшись в них, вынул роковое письмо, устремив на него взгляд, полный невыразимого ужаса. — Господину Дуартье, улица Кок-Эрон, номер тринадцать, — прошептал он, побледнев еще сильнее. — Точно так, — сказала изумленная Данс. — Разве вы его знаете? — Нет, — быстро ответил Мильфор, — верный слуга короля не знается с заговорщиками. — Стало быть, речь идет о заговоре? — спросила Данс, которая, после того как уже считала себя свободным, почувствовала, что дело принимает другой оборот. — Во всяком случае я уже сказала вам, что ничего не знала о содержании этого письма. — Да, — сказал Мильфор глухим голосом, — но вы знаете имя того, кому оно адресовано! — Чтобы отдать письмо лично ему, я должна была знать его имя. — И вы никому его не показывали? — спросил Мильфор, читая письмо и все более и более бледнея. — Никому, клянусь честью! — Никто не знает, что вы везли письмо с острова Эльба к господину Дуартье? — Никто, кроме того, кто вручил мне его. — И это еще много, слишком много! — прошептал Мильфор.       Лицо его становилось все мрачнее, по мере того как он читал; его бледные губы, дрожащие руки, пылающие глаза внушали Данс самые дурные предчувствия.       Прочитав письмо, Мильфор схватился за голову и замер. — Что с вами, сударь? — робко спросила Данс.       Мильфор не отвечал, потом поднял бледное, искаженное лицо и еще раз перечел письмо. — И вы уверяете, что ничего не знаете о содержании этого письма? — сказал Мильфор. — Повторяю и клянусь честью, что не знаю ничего. Но что с вами? Вам дурно? Хотите, я позвоню? Позову кого-нибудь?  — Нет, — сказал Мильфор, быстро вставая, — стойте на месте и молчите; здесь я приказываю, а не вы. — Простите, — обиженно сказала Данс, — я только хотела помочь вам. — Мне ничего не нужно. Минутная слабость — только и всего. Думайте о себе, а не обо мне. Отвечайте.       Данс ждала вопроса, но тщетно; Мильфор опустился в кресло, нетвердой рукой отер пот с лица и в третий раз принялся перечитывать письмо. — Если она знает, что тут написано, — прошептал он, — и если она когда-нибудь узнает, что Дуартье — отец Мильфора, то я погиб, погиб безвозвратно!       И он время от времени взглядывал на Эдду, как будто его взгляды могли проникнуть сквозь невидимую стену, ограждающую в сердце тайну, о которой молчат уста. — Нечего сомневаться! — воскликнул он вдруг. — Ради самого неба, — оказала несчастная девушка, — если вы сомневаетесь во мне, если вы подозреваете меня, допрашивайте. Я готова отвечать вам.       Мильфор сделал над собой усилие и голосом, которому он старался предать уверенность, сказал: — Вследствие ваших показаний на вас ложатся самые тяжкие обвинения; поэтому я не властен тотчас же отпустить вас, как надеялся. Прежде чем решиться на такой шаг, я должен снестись со следователем. А пока вы видели, как я отнесся к вам. — О да, и я благодарю вас! — вскричала Данс. — Вы обошлись со мною не как судья, а как друг. — Ну, так вот, я задержу вас еще на некоторое время, надеюсь ненадолго, главная улика против вас — это письмо, и вы видите…       Мильфор подошел к камину, бросил письмо в огонь и подождал, пока оно сгорело. — Вы видите, — продолжал он, — я уничтожил его. — Вы больше, чем правосудие, — вскричала Данс, — вы само милосердие! — Но выслушайте меня, — продолжал Мильфор. — После такого поступка вы, конечно, понимаете, что можете довериться мне. — Приказывайте, я исполню ваши приказания. — Нет, — сказал Мильфор, подходя к Данс, — нет, я не собираюсь вам приказывать; я хочу только дать вам совет, понимаете? — Говорите, я исполню ваш совет, как приказание. — Я оставлю вас здесь, в здании суда, до вечера. Может быть, кто-нибудь другой будет вас допрашивать. Говорите все, что вы мне рассказывали, но ни полслова о письме! — Обещаю, сударь.       Теперь Мильфор, казалось, умолял, а обвиняемая успокаивала судью. — Вы понимаете, — продолжал Мильфор, посматривая на пепел, сохранявший еще форму письма, — теперь письмо уничтожено. Только вы да я знаем, что оно существовало; его вам не предъявят; если вам станут говорить о нем, отрицайте, отрицайте смело, и вы спасены. — Я буду отрицать, не беспокойтесь, — сказала Данс. — Хорошо, — сказал Мильфор и взялся за звонок; потом помедлил немного и спросил: — У вас было только это письмо? — Только это. — Поклянитесь!       Данс подняла руку. — Клянусь! — сказала она.       Мильфор позвонил.       Вошел полицейский комиссар.       Мильфор сказал ему на ухо несколько слов; комиссар отвечал кивком головы. — Ступайте за комиссаром, — сказал Мильфор Данс.       Данс поклонилась, еще раз бросила на Мильфора благодарный взгляд и вышла.       Едва дверь затворилась, как силы изменили Мильфору, и он упал в кресло почти без чувств.       Через минуту он прошептал: — Боже мой! От чего иногда зависит жизнь и счастье!.. Если бы королевский прокурор был в Марселе, если бы вместо меня вызвали следователя, я бы погиб… И это письмо, это проклятое письмо, ввергло бы меня в пропасть!.. Ах, отец, отец! Неужели ты всегда будешь мешать моему счастью на земле? Неужели я должен вечно бороться с твоим прошлым?       Но вдруг его словно осенило: на искривленных губах появилась улыбка; его блуждающий взгляд, казалось, остановился на какой-то мысли. — Да, да, — вскричал он, — это письмо, которое должно было погубить меня, может стать источником моего счастья». Ну, Мильфор, за дело!       И, удостоверившись, что обвиняемой уже нет в передней, помощник королевского прокурора тоже вышел и быстрыми шагами направился к дому своей невесты.