Графиня Бермудского Треугольника

      Дуартье оказался хорошим пророком, и все совершилось так, как он предсказывал. Всем известно возвращение с острова Эльба, возвращение странное, чудесное, без примера в прошлом и, вероятно, без повторения в будущем.       Людовик XVIII сделал лишь слабую попытку отразить жестокий удар; не доверяя людям, он не доверял и событиям. Только что восстановленная им королевская или, вернее, монархическая власть зашаталась в своих еще не окрепших устоях, и по первому мановению императора рухнуло все здание — нестройная смесь старых предрассудков и новых идей. Поэтому награда, которую Мильфор получил от своего короля, была не только бесполезна, но и опасна, и он никому не показал своего ордена Почетного легиона, хотя герцог Плакас, во исполнение воли короля, и озаботился выслать ему грамоту.       Наполеон непременно отставил бы Мильфора, если бы не покровительство Дуартье, ставшего всемогущим при императорском дворе в награду за мытарства, им перенесенные, и за услуги, им оказанные. Жирондист 1793 и сенатор 1806 года сдержал свое слово и помог тому, кто подал ему помощь накануне.       Всю свою власть во время восстановления Империи, чье вторичное падение, впрочем, легко было предвидеть, Мильфор употребил на сокрытие тайны, которую чуть было не разгласила Данс.       Королевский же прокурор был отставлен по подозрению в недостаточной преданности бонапартизму.       Едва императорская власть была восстановлена, то есть едва Наполеон поселился в Тюильрийском дворце, только что покинутом Людовиком XVIII, и стал рассылать свои многочисленные и разнообразные приказы из того самого кабинета, куда мы вслед за Мильфором ввели наших читателей и где на столе из орехового дерева император нашел еще раскрытую и почти полную табакерку Людовика XVIII, — как в Марселе, вопреки усилиям местного начальства, начала разгораться междоусобная распря, всегда тлеющая на Юге; дело грозило не ограничиться криками, которыми осаждали отсиживающихся дома роялистов, и публичными оскорблениями тех, кто решался выйти на улицу.       Вследствие изменившихся обстоятельств почтенный арматор, принадлежавший к плебейскому лагерю, если и не стал всемогущ, — ибо г-н Соллер был человек осторожный и несколько робкий, как все те, кто прошел медленную и трудную коммерческую карьеру, — то все же, хоть его и опережали рьяные бонапартисты, укорявшие его за умеренность, приобрел достаточный вес, чтобы возвысить голос и заявить жалобу. Жалоба эта, как легко догадаться, касалась Данс.       Мильфор устоял, несмотря на падение своего начальника. Свадьба его хоть и не расстроилась, но была отложена до более благоприятных времен. Если бы император удержался на престоле, то Джерару следовало бы искать другую партию, и Дуартье нашел бы ему невесту; если бы Людовик XVIII вторично возвратился, то влияние маркиза де Сен-Мираж удвоилось бы, как и влияние самого Мильфора, — и этот брак стал бы особенно подходящим.       Таким образом, помощник королевского прокурора занимал первое место в марсельском судебном мире, когда однажды утром ему доложили о приходе г-на Соллер.       Другой поспешил бы навстречу арматору и тем показал бы свою слабость; но Мильфор был человек умный и обладал если не опытом, то превосходным чутьем. Он заставил Соллеря дожидаться в передней, как сделал бы при Реставрации, не потому, что был занят, а просто потому, что принято, чтобы помощник прокурора заставлял ждать в передней. Через четверть часа, просмотрев несколько газет различных направлений, он велел позвать г-на Соллеря.       Соллер думал, что увидит Мильфора удрученным, а нашел его точно таким, каким он был полтора месяца тому назад, то есть спокойным, твердым и полным холодной учтивости, а она является самой неодолимой из всех преград, отделяющих человека с положением от человека простого. Он шел в кабинет Мильфора в убеждении, что тот задрожит, увидев его, а вместо того сам смутился и задрожал при виде помощника прокурора, который ждал его, сидя за письменным столом.       Соллер остановился в дверях. Мильфор посмотрел на него, словно не узнавая. Наконец, после некоторого молчания, во время которого почтенный арматор вертел в руках шляпу, он проговорил: — Господин Соллер, если не ошибаюсь? — Да, сударь, это я, — отвечал арматор. — Пожалуйста, войдите, — сказал Мильфор с покровительственным жестом, — и скажите, чему я обязан, что вы удостоили меня вашим посещением? — Разве вы не догадываетесь? — спросил Соллер. — Нет, нисколько не догадываюсь; но тем не менее я готов быть вам полезным, если это в моей власти. — Это всецело в вашей власти, — сказал Соллер. — Так объясните, в чем дело. — Сударь, — начал Соллер, понемногу успокаиваясь, черпая твердость в справедливости своей просьбы и в ясности своего положения, — вы помните, что за несколько дней до того, как стало известно о возвращении его величества императора, я приходил к вам просить о снисхождении к одной молодой особе, морячке, помощнице капитана на моем судне; ее обвиняли, если вы помните, в сношениях с островом Эльба; подобные сношения, считавшиеся тогда преступлением, ныне дают право на награду. Тогда вы служили Людовику XVIII и не пощадили обвиняемой; это был ваш долг. Теперь вы служите Наполеону и обязаны защитить невинную; это тоже ваш долг. Поэтому я пришел спросить у вас, что с ней сталось.       Мильфор сделал над собой громадное усилие. — Как ее имя? — спросил он. — Будьте добры, назовите ее имя. — Эдда Данс.       Надо думать, Мильфору было бы приятное подставить лоб под пистолет противника на дуэли на расстоянии двадцати пяти шагов, чем услышать это имя, брошенное ему в лицо; однако он и глазом не моргнул. «Никто, но может обвинить меня в том, что я арестовал эту молодую особу по личным соображениям», — подумал Мильфор. — Данс, — повторил он. — Вы говорите Эдда Данс. — Да, сударь.       Мильфор открыл огромный реестр, помещавшийся в стоявшей рядом конторке, потом пошел к другому столу, от стола перешел к полкам с папками дел и, обернувшись к арматору, спросил самым естественным голосом: — А вы не ошибаетесь, милостивый государь?       Если бы Соллер был подогадливее или лучше осведомлен об обстоятельствах этого дела, то он нашел бы странным, что помощник прокурора удостаивает его ответом по делу, вовсе его не касающемуся; он задал бы себе вопрос: почему Мильфор не отсылает его к арестантским спискам, к начальникам тюрем, к префекту департамента? Но Соллер, тщетно искавший признаков страха, усмотрел в его поведении одну благосклонность: Мильфор рассчитал верно. — Нет, — отвечал Соллер, — я не ошибаюсь; я знаю бедняжку десять лет, а служила она у меня четыре года. Полтора месяца тому назад — помните? — я просил вас быть великодушным, как теперь прошу быть справедливым; вы еще приняли меня довольно немилостиво и отвечали с неудовольствием. В то время роялисты были неласковы к бонапартистам! — Милостивый государь, — отвечал Мильфор, парируя удар со свойственным ему хладнокровием и проворством, — я был роялистом, когда думал, что Бурбоны не только законные наследники престола, но и избранники народа; но чудесное возвращение, которого мы были свидетелями, доказало мне, что я ошибался. Гений Наполеона победил: только любимый монарх — монарх законный. — В добрый час, — воскликнул Соллер с грубоватой откровенностью. — Приятно слушать, когда вы так говорите, и я вижу в этом хороший знак для бедной Эдды. — Погодите, — сказал Мильфор, перелистывая новый реестр, — я припоминаю: морячку, так, кажется? Она еще собиралась жениться на катланке? Да, да, теперь я вспоминаю; это было очень серьезное дело. — Разве? — Вы ведь знаете, что от меня его повели прямо в тюрьму при здании суда. — Да, а потом? — Потом я послал донесение в Париж и приложил бумаги, которые были найдены при ней. Я был обязан это сделать. Через неделю арестантку увезли. — Увезли? — вскричал Соллер. — Но что же сделали с бедной? — Не пугайтесь! Ее, вероятно, отправили в Фенестрель, в Пиньероль или на острова святой Маргариты, что называется — сослали; и в одно прекрасное утро она к вам вернется и примет командование на своем корабле. — Пусть возвращается когда угодно: место за ней. Но как же она до сих пор не возвратилась? Казалось бы, наполеоновская юстиция первым делом должна освободить тех, кого засадила в тюрьму юстиция роялистская. — Не спешите обвинять, господин Соллер, — отвечал Мильфор, — во всяком деле требуется законность. Предписание о заключении в тюрьму было получено от высшего начальства; надо от высшего же начальства получить приказ об освобождении. Наполеон возвратился всего две недели тому назад; предписания об освобождении заключенных только еще пишут. — Но разве нельзя, — спросил Соллер, — ускорить все эти формальности? Ведь мы победили. У меня есть друзья, есть связи; я могу добиться отмены приговора. — Приговора не было. — Так постановления об аресте. — В политических делах нет арестантских списков; иногда правительство заинтересовано в том, чтобы человек исчез бесследно; списки могли бы помочь розыскам. — Так, может статься, было при Бурбонах, но теперь… — Так бывает во все времена, дорогой господин Соллер; правительства сменяют друг друга и похожи друг на друга; карательная машина, заведенная при Людовике Четырнадцатом, действует по сей день; нет только Бастилии. Император в соблюдении тюремного устава всегда был строже, чем даже Людовик Четырнадцатый, и количество арестантов, не внесенных в списки, неисчислимо.       Такая благосклонная откровенность обезоружила бы любую уверенность, а у Соллера не было даже подозрений. — Но скажите, господин де Мильфор, что вы мне посоветуете сделать, чтобы ускорить возвращение бедной Данс? — Могу посоветовать одно: подайте прошение министру юстиции. — Ах, господин де Мильфор! Мы же знаем, что значат прошения: министр получает их по двести в день и не прочитывает и четырех. — Да, — сказал Мильфор, — но он прочтет прошение, посланное мною, снабженное моей припиской и исходящее непосредственно от меня. — И вы возьметесь препроводить ему это прошение? — С величайшим удовольствием. Данс раньше могла быть виновна, но теперь она не виновна; и я обязан возвратить ей свободу, так же как был обязан заключить ее в тюрьму.       Мильфор предотвращал таким образом опасное для него следствие, мало вероятное, но все-таки возможное, — следствие, которое погубило бы его безвозвратно. — А как нужно писать министру? — Садитесь сюда, господин Соллер, — сказал Мильфор, уступая ему свое место. — Я вам продиктую. — Вы будете так добры? — Помилуйте! Но не будем терять времени, и так уж довольно потеряно. — Да, да! Вспомним, что бедняжка ждет, страдает, может быть, отчаивается.       Мильфор вздрогнул при мысли об узнице, проклинающей его в безмолвии и мраке; но он зашел слишком далеко и отступать уже нельзя было: Данс должна была быть раздавлена жерновами его честолюбия. — Я готов, — сказал Соллер, сев в кресло Мильфора и взявшись за перо.       И Мильфор продиктовал прошение, в котором, несомненно с наилучшими намерениями, преувеличивал патриотизм Данс и услуги, оказанные ей делу бонапартистов. В этом прошении Данс представала как один из главных пособников возвращения Наполеона. Очевидно, что министр, прочитав такую бумагу, должен был тотчас же восстановить справедливость, если это еще не было сделано.       Когда прошение было написано, Мильфор прочел его вслух. — Хорошо, — сказал он, — теперь положитесь на меня. — А когда вы отправите его? — Сегодня же. — С вашей припиской? — Лучшей припиской будет, если я удостоверю, что все сказанное в прошении совершенная правда.       Мильфор сел в кресло и сделал нужную надпись в углу бумаги. — Что же мне дальше делать? — спросил Соллер. — Ждать, — ответил Мильфор. — Я все беру на себя.       Такая уверенность вернула Соллеру надежду; он ушел в восторге от помощника королевского прокурора и пошел известить старика Данс, что тот скоро увидит свою дочь.       Между тем Мильфор, вместо того чтобы послать прошение в Париж, бережно сохранил его у себя; спасительное для Данс в настоящую минуту, оно могло стать для него гибельным впоследствии, если бы случилось то, чего можно было уже ожидать по положению в Европе и обороту, какой принимали события, — то есть вторичная реставрация.       Итак, Данс осталась узницей; забытой и затерянной во мраке своего подземелья, она не слышала громоподобного падения Людовика XVIII и еще более страшного грохота, с которым рухнула Империя.       Но Мильфор зорко следил за всем, внимательно прислушивался ко всему. Два раза, за время короткого возвращения Наполеона, которое называется Сто дней. Соллер возобновлял атаку, настаивая на освобождении Данс, и оба раза Мильфор успокаивал его обещаниями и надеждами. Наконец, наступило Ватерлоо. Соллер уже больше не являлся к Мильфору: он сделал для своей юной подруги все, что было в человеческих силах; новые попытки, при вторичной реставрации, могли только понапрасну его скомпрометировать.       Людовик XVIII вернулся на престол. Мильфор, для которого Марсель был полон воспоминаний, терзавших его совесть, добился должности королевского прокурора в Тулузе; через две недели после переезда в этот город он женился на маркизе Вене де Сен-Мираж, отец которой был теперь в особой милости при дворе.       Вот почему Данс во время Ста дней и после Ватерлоо оставалась в тюрьме, забытая если не людьми, то во всяком случае богом.       Фанглар понял, какой удар он нанес Данс, когда узнал о возвращении Наполеона во Францию; донос его попал в цель, и, как все люди, обладающие известною одаренностью к преступлению и умеренными способностями в обыденной жизни, он назвал это странное совпадение «волею провидения».       Но когда Наполеон вступил в Париж и снова раздался его повелительный и мощный голос, Фанглар испугался. С минуты на минуту он ждал, что явится Данс, Данс, знающая все, Данс, угрожающая и готовая на любое мщение. Тогда он сообщил г-ну Соллеру о своем желании оставить морскую службу и просил рекомендовать его одному испанскому негоцианту, к которому и поступил конторщиком в конце марта, то есть через десять или двенадцать дней после возвращения Наполеона в Тюильри; он уехал в Мадрид, и больше о нем не слышали.       Герман — тот ничего не понял. Данс не было, — это все, что ему было нужно. Что сталось с Данс? Он даже не старался узнать об этом. Все его усилия были направлены на то, чтобы обманывать Венеру вымышленными причинами невозвращения ее жены или же на обдумывание плана, как бы уехать и увезти ее; иногда он садился на вершине мыса Фаро, откуда видны и Марсель и Катланы, и мрачно, неподвижным взглядом хищной птицы смотрел на обе дороги, не покажется ли вдали красавица морячка, которая должна принести с собой суровое мщение. Герман твердо решил застрелить Данс, а потом убить и себя, чтобы оправдать убийство. Но он обманывался; он никогда не наложил бы на себя руки, ибо все еще надеялся.       Между тем среди всех этих горестных треволнений император громовым голосом призвал под ружье последний разряд рекрутов, и все, кто мог носить оружие, выступили за пределы Франции.       Вместе со всеми отправился в поход и Герман, покинув свою хижину и Венеру и терзаясь мыслью, что в его отсутствие, быть может, возвратится соперница и женится на той, кого он любит.       Если бы Герман был способен на самоубийство, он застрелился бы в минуту разлуки с Венерой.       Его участие к Венере, притворное сочувствие ее горю, усердие, с которым он предупреждал малейшее ее желание, произвели действие, какое всегда производит преданность на великодушные сердца; Венера всегда любила Германа как друга; эта дружба усугубилась чувством благодарности. — Брат мой, — сказала она, привязывая ранец к плечам катланца, — единственный друг мой, береги себя, не оставляй меня одну на этом свете, где я проливаю слезы и где у меня нет никого, кроме тебя.       Эти слова, сказанные в минуту расставания, оживили надежды Германа. Если Данс не вернется, быть может, наступит день, когда Венера станет его женой.       Венера осталась одна, на голой скале, которая никогда еще не казалась ей такой бесплодной, перед безграничной далью моря. Вся в слезах, как та безумная, чью печальную повесть рассказывают в этом краю, она беспрестанно бродила вокруг Катлан; иногда останавливалась под жгучим южным солнцем, неподвижная, немая, как статуя, и смотрела на Марсель; иногда сидела на берегу и слушала стенание волн, вечное, как ее горе, и спрашивала себя: не лучше ли наклониться вперед, упасть, низринуться в морскую пучину, чем выносить жестокую муку безнадежного ожидания? Не страх удержал Венеру от самоубийства, — она нашла утешение в религии, и это спасло ее.       Канрусса тоже, как и Германа, призвали в армию, но он был восемью годами старше катланца и притом женат, и потому его оставили в третьем разряде, для охраны побережья.       Старик Данс, который жил только надеждой, с падением императора потерял последние проблески ее.       Ровно через пять месяцев после разлуки с дочерью, почти в тот же час, когда Эдда был арестована, он умер на руках Венеры.       Соллер взял на себя похороны и заплатил мелкие долги, сделанные стариком за время болезни.       Это был не только человеколюбивый, это был смелый поступок. Весь Юг пылал пожаром междоусобиц, и помочь, даже на смертном одре, отцу такой опасной бонапартистки, как Данс, было преступлением.