Графиня Бермудского Треугольника

      Теперь, когда это сокровище, бывшее столь долгое время предметом размышлений аббата Фари, могло осчастливить того, кого он полюбил, как родную дочь, оно стало вдвое дороже его сердцу; ежедневно он говорил об этом несметном богатстве, рисовал Данс, сколько добра в современном мире можно сделать своим друзьям, обладая состоянием в тринадцать — четырнадцать миллионов; тогда лицо Данс омрачалось; она вспоминала о страшной клятве, которой она поклялась самой себе, и думала, сколько в современном мире, имея тринадцать или четырнадцать миллионов, можно сделать зла своим врагам.       Аббат не знал остров Бермудского Треугольника, но Данс знала его; она часто проходила мимо этого острова, лежащего в двадцати пяти милях от Пианозы, между Корсикой и Эльбой, и как-то раз даже останавливалась там. Остров Бермудского Треугольника всегда был, да и теперь еще остается пустынным и необитаемым; это утес почти конической формы, по-видимому поднятый из морских глубин на поверхность вулканическим потрясением. Данс чертила аббату план острова, а Фари давал Данс советы, каким способом отыскать клад.       Но Данс далеко не была так увлечен, как старый аббат, а главное, не разделяла его уверенности. Конечно, теперь она знала, что Фари отнюдь не сумасшедший, и находчивость, благодаря которой аббат сделал открытие, создавшее ему славу помешанного, только увеличивала восхищение Данс; но в то же время ей не верилось, чтобы этот клад, пусть он даже когда-нибудь и был, существовал еще и теперь; если она не считала его вымышленным, то во всяком случае считала его исчезнувшим.       Между тем словно судьба хотела лишить узников последней надежды и дать им понять, что они осуждены на вечное заключение, их постигло новое несчастье: наружную галерею, давно угрожавшую обвалом, перестроили; починили фундамент и заложили огромными камнями отверстие, уже наполовину заваленное Данс. Не прими она этой предосторожности, которую, как мы помним, ей посоветовал аббат, их постигла бы еще большая беда: их приготовления к побегу были бы обнаружены и их несомненно разлучили бы. Итак, за ними захлопнулась новая дверь, еще более прочная и неумолимая, чем все прежние. — Вот видите, — с тихой грустью говорила Данс аббату, — богу угодно, чтобы даже в моей преданности вам не было моей заслуги. Я обещала вам навсегда остаться с вами и теперь поневоле должна сдержать свое слово. Клад не достанется ни мне, ни вам, и мы никогда отсюда не выйдем. Впрочем, истинный клад, дорогой друг, это не тот, который ждал меня под темными скалами Бермудского Треугольника; это — ваше присутствие, это наше общение по пять, по шесть часов в день, вопреки нашим тюремщикам, это те лучи знания, которыми вы озарили мой ум, это чужие наречия, которые вы насадили в моей памяти и которые разрастаются в ней всеми своими филологическими разветвлениями; это науки, ставшие для меня такими доступными благодаря глубине ваших познаний и ясности принципов, к которым вы их свели. Вот мое сокровище, дорогой друг, вот чем вы дали мне и богатство и счастье. Поверьте мне и утешьтесь, это больше на благо мне, нежели бочки с золотом и сундуки с алмазами, даже если бы они не были призрачны, как те облака, которые ранним утром носятся над поверхностью моря и кажутся твердою землею, но испаряются и исчезают по мере приближения к ним. Быть подле вас как можно долее, слушать ваш проникновенный голос, просвещать свой ум, закалять душу, готовить себя к свершению великих и грозных деяний, — если мне суждено когда-нибудь вырваться на свободу, навсегда покончить с отчаянием, которому я предавалась до знакомства с вами, — вот мое богатство; оно не призрачно; этим подлинным богатством я обязана вам, и все властители мира, будь они Цезарями Борджиа, не отнимут его у меня.       Итак, время потекло для двух несчастных узников если не счастливо, то по крайней мере довольно быстро. Фари, столько лет молчавший о своем сокровище, теперь не переставал говорить о нем. Как он и предвидел, его правая рука и нога остались парализованными, и он почти потерял надежду самому воспользоваться кладом; но он по-прежнему мечтал, что его младший товарищ будет выпущен из тюрьмы или сумеет бежать, и радовался за нее. Опасаясь, как бы записка как-нибудь не затерялась или не пропала, он заставил Данс выучить ее наизусть, и Данс знала ее на память от первого слова до последнего. Тогда он уничтожил вторую половину записки, будучи уверен, что если бы даже нашли первую половину, то смысла ее не разберут. Иногда Фари по целым часам давал Данс наставления, которые могли быть ей полезны впоследствии в случае освобождения; с первого же дня, с первого часа, с первого мгновения свободы Данс должна была владеть одна-единственная мысль — во что бы то ни стало добраться до Бермудского Треугольника, не возбуждая подозрений, остаться там одной под каким-нибудь предлогом, постараться отыскать волшебные пещеры и начать рыть в указанном месте. Указанным местом, как мы помним, был самый отдаленный угол второго отверстия.       Между тем время проходило не то чтобы незаметно, но во всяком случае сносно. Фари, как мы уже говорили, хоть и был разбит параличом, снова обрел прежнюю ясность ума и мало-помалу научил своего молодого товарища, кроме отвлеченных наук, о которых уже шла речь, тому терпеливому и высокому искусству узника, которое состоит в том, чтобы делать что-нибудь из ничего. Они постоянно были чем-нибудь заняты, Фари — страшась старости, Данс — чтобы не вспоминать о своем прошлом, почти угасшем и мерцавшем в глубине ее памяти лишь как далекий огонек, затерянный в ночи. И жизнь их походила на жизнь людей, устоявших перед несчастьем, которая течет спокойно и размеренно под оком провидения.       Но под этим наружным спокойствием в сердце девушки, а быть может, и в сердце старика таились насильно сдерживаемые душевные порывы; быть может, подавленный стон вырывался у них из груди, когда Фари оставался один и Эдда возвращалась в свою камеру.       Однажды ночью Эдда внезапно проснулась; ей почудилось, что кто-то зовет ее. Напрягая зрение, она пыталась проникнуть в ночной мрак.       Она услышала свое имя или, вернее, жалобный голос, силившийся произнести его.       Она приподнялась на кровати и, похолодев от страха, начала прислушиваться. Сомнения не было: стон доносился из подземелья аббата. — Великий боже! — прошептала Данс. — Неужели?..       Она отодвинула кровать, вынула камень, бросилась в подкоп и доползла до противоположного конца: плита была поднята.       При тусклом свете самодельной плошки, о которой мы уже говорили, Эдда увидела старика: он был мертвенно бледен и едва стоял на ногах, держась за кровать. Черты его лица были обезображены теми зловещими признаками, которые были уже знакомы Эдде и которые так испугали ее, когда она увидела их в первый раз. — Вы понимаете, друг мой, — коротко произнес Фари. — Мне не нужно объяснять вам.       Эдда застонала и, обезумев от горя, бросилась к двери с криком: — Помогите! Помогите!        У Фари хватило сил удержать ее за руку. — Молчите! — сказал он. — Не то вы погибли. Будем думать только о вас, мой друг, о том, как бы сделать сносным ваше заключение или возможным ваш побег. Вам потребовались бы годы, чтобы сделать заново все то, что я здесь сделал и что тотчас же будет уничтожено, если наши тюремщики узнают о нашем общении. Притом же не тревожьтесь, друг мой; камера, которую я покидаю, не останется долго пустой; другой несчастный узник заступит мое место. Этому другому вы явитесь, как ангел избавитель. Он, может быть, будет молод, силен и терпелив, как вы, он сумеет помочь вам бежать, между тем как я только мешал вам. Вы уже не будете прикованы к полутрупу, парализующему все ваши движения. Положительно, бог, наконец, вспомнил о вас; он дает вам больше, чем отнимает, и мне давно пора умереть.       В ответ Эдда только сложила руки и воскликнула: — Друг мой, замолчите, умоляю вас!       Потом, оправившись от внезапного удара и вернув себе твердость духа, которой слова старика лишили его, она воскликнула: — Я спас вас однажды, спасу и в другой раз!       Она приподняла ножку кровати и достала оттуда склянку, еще на одну треть наполненную красным настоем. — Смотрите, — сказала она, — вот он — спасительный напиток! Скорей, скорей скажите мне, что надо делать. Дайте мне указания! Говорите, мой друг, я слушаю. — Надежды нет, — отвечал Фари, качая головой, — но все равно: богу угодно, чтобы человек, которого он создал и в сердце которого он вложил столь сильную любовь к жизни, делал все возможное для сохранения этого существования, порой столь тягостного, но неизменно столь драгоценного. — Да, да, — воскликнула Данс, — я вас спасу! — Пусть так! Я уже холодею; я чувствую, что кровь приливает к голове; эта дрожь, от которой у меня стучат зубы и ноют кости, охватывает меня всего: через пять минут начнется припадок, через четверть часа я стану трупом. — Боже! — вскричала Данс в душевной муке. — Поступите, как в первый раз, только не ждите так долго. Все мои жизненные силы уже истощены, и смерти, — продолжал он, показывая на свою руку и ногу, разбитые параличом, — остается только половина работы. Влейте мне в рот двенадцать капель этой жидкости вместо десяти и, если вы увидите, что я не прихожу в себя, влейте все остальное. Теперь помогите мне лечь, я больше не могу держаться на ногах.       Эдда взяла старика на руки и уложила на кровать. — Друг мой, — сказал Фари, — вы единственная отрада моей загубленной жизни, отрада, которую небо послало мне, хоть и поздно, но все же послало, — я благодарю его за этот неоценимый дар и, расставаясь с вами навеки, желаю вам всего того счастья и благополучия, которых вы достойны. Дочь мой, благословляю тебя!       Данс упала на колени и приникла головой к постели старика. — Но прежде всего выслушайте внимательно, что я вам скажу в эти последние минуты: сокровище кардинала Спада существует. По милости божьей для меня нет больше ни расстояний, ни препятствий. Я вижу его отсюда в глубине второй пещеры, взоры мои проникают в недра земли и видят ослепительные богатства. Если вам удастся бежать, то помните, что бедный аббат, которого все считали сумасшедшим, был вовсе не безумец. Спешите на Бермудский Треугольник, овладейте нашим богатством, насладитесь им, вы довольно страдали.       Судорога оборвала речь старика. Данс подняла голову и увидела, что глаза аббата наливаются кровью. Казалось, кровавая волна хлынула от груди к голове. — Прощайте! Прощайте! — прошептал старик, схватив Эдду за руку. — Прощайте! — Нет! Нет! — воскликнула та. — Не оставь нас, господи боже мой, спаси его!.. Помогите!.. Помогите!.. — Тише, тише! — пролепетал умирающий. — Молчите, а то нас разлучат, если вы меня спасете! — Вы правы. Будьте спокойны, я спасу вас! Хоть вы очень страдаете, но, мне кажется, меньше, чем в первый раз. — Вы ошибаетесь: я меньше страдаю потому, что во мне осталось меньше сил для страдания. В ваши лета верят в жизнь, верить и надеяться — привилегия молодости. Но старость яснее видит смерть. Вот она!.. Подходит!.. Кончено!.. В глазах темнеет!.. Рассудок мутится!.. Вашу руку, Данс!.. Прощайте!.. Прощайте!..       И, собрав остаток своих сил, он приподнялся в последний раз. — Бермудский Треугольник! — произнес он. — Помните — Бермудский Треугольник!       И упал на кровать.       Припадок был ужасен: сведенные судорогою члены, вздувшиеся веки, кровавая пена, бесчувственное тело — вот что осталось на этом ложе страданий от разумного существа, лежавшего на нем за минуту перед тем.       Данс взяла плошку и поставила ее у изголовья постели на выступивший из стены камень; мерцающий свет бросал причудливый отблеск на искаженное лицо и бездыханное, оцепеневшее тело.       Устремив на него неподвижный взор, Данс бестрепетно ждала той минуты, когда надо будет применить спасительное средство.       Наконец, она взяла нож, разжала зубы, которые поддались легче, чем в прошлый раз, отсчитала двенадцать капель и стала ждать; в склянке оставалось еще почти вдвое против того, что она вылила.       Она прождала десять минут, четверть часа, полчаса, — Фари не шевелился. Дрожа всем телом, чувствуя, что волосы у нее встали дыбом и лоб покрылся испариной, Данс считала секунды по биению своего сердца.       Тогда она решила, что настало время испытать последнее средство; она поднесла склянку к посиневшим губам аббата и влила в раскрытый рот весь остаток жидкости.       Снадобье произвело гальваническое действие: страшная дрожь потрясла члены старика, глаза его дико раскрылись, он испустил вздох, похожий на крик, потом мало-помалу трепещущее тело снова стало неподвижным.       Только глаза остались открытыми.       Прошло полчаса, час, полтора часа. В продолжение этих мучительных полутора часов Эдда, склонившись над своим другом и приложив руку к его сердцу, чувствовала, как тело аббата холодеет и биение сердца замирает, становясь все глуше и невнятнее.       Наконец, все кончилось; сердце дрогнуло в последний раз, лицо посинело; глаза остались открытыми, но взгляд потускнел.       Было шесть часов утра, заря занималась, и бледные лучи солнца, проникая в камеру, боролись с тусклым пламенем плошки. Отблески света скользили по лицу мертвеца и порой казалось, что оно живое. Пока продолжалась эта борьба света с мраком, Данс могла еще сомневаться, но когда победил свет, она поняла, что перед ней лежит труп.       Тогда неодолимый ужас овладел ей; она не смела пожать эту руку, свесившуюся с постели, не смела взглянуть в эти белые и неподвижные глаза, которые она тщетно пыталась закрыть. Она погасила плошку, тщательно спрятала ее и бросилась прочь, задвинув как можно лучше плиту над своей головой.       К тому же медлить было нельзя; скоро должен был явиться тюремщик.       На этот раз он начал обход с Данс; от нее он намеревался идти к аббату, которому нес завтрак и белье.       Впрочем, ничто не указывало, чтобы он знал о случившемся. Он вышел.       Тогда Данс почувствовала непреодолимое желание узнать, что произойдет в камере его бедного друга; она снова вошла в подземный ход и услышала возгласы тюремщика, звавшего на помощь.       Вскоре пришли другие тюремщики; потом послышались тяжелые и мерные шаги, какими ходят солдаты, даже когда они не в строю. Вслед за солдатами вошел комендант.       Эдда слышала скрип кровати, на которой переворачивали тело. Она слышала, как комендант велел спрыснуть водой лицо мертвеца и, видя, что узник не приходит в себя, послал за врачом.       Комендант вышел, и до Эдды донеслись слова сожаления вместе с насмешками и хохотом. — Ну, вот, — говорил один, — сумасшедший отправился к своим сокровищам, счастливого пути! — Ему не на что будет при всех своих миллионах купить саван, — говорил другой. — Саваны в замке Миф стоят недорого, — возразил третий. — Может быть, ради него пойдут на кое-какие издержки, — все-таки духовное лицо. — В таком случае его удостоят мешка.       Эдда слушала, не пропуская ни слова, но поняла из всего этого немного. Вскоре голоса умолкли, и ей показалось, что все вышли из камеры.       Однако она не осмелилась войти, — там могли оставить тюремщика караулить мертвое тело.       Поэтому она осталась на месте и продолжала слушать, не шевелясь и затаив дыхание.       Через час снова послышался шум.       В камеру возвратился комендант в сопровождении врача и нескольких офицеров.       На минуту все смолкло. Очевидно, врач подошел к постели и осматривал труп.       Потом начались расспросы.       Врач, освидетельствовав узника, объявил, что он мертв.       В вопросах и ответах звучала небрежность, возмутившая Данс. Ей казалось, что все должны чувствовать к бедному аббату хоть долю той сердечной привязанности, которую она сама питала к нему. — Я очень огорчен, — сказал комендант в ответ на заявление врача, что старик умер, — это был кроткий и безобидный арестант, который всех забавлял своим сумасшествием, а главное, за ним легко было присматривать. — За ним и вовсе не нужно было смотреть, — вставил тюремщик. — Он просидел бы здесь пятьдесят лет и, ручаюсь вам, ни разу не попытался бы бежать. — Однако, — сказал комендант, — мне кажется, что, несмотря на ваше заверение, — не потому, чтобы я сомневался в ваших познаниях, но для того, чтобы не быть в ответе, — нужно удостовериться, что арестант в самом деле умер.       Наступила полная тишина; Данс, прислушиваясь, решила, что врач еще раз осматривает и ощупывает тело. — Вы можете быть спокойны, — сказал, наконец, доктор, — он умер, ручаюсь вам за это. — Но вы знаете, — возразил комендант, — что в подобных случаях мы не довольствуемся одним осмотром; поэтому, несмотря на видимые признаки, благоволите исполнить формальности, предписанные законом. — Ну, что же, раскалите железо, — сказал врач, — но, право же, это излишняя предосторожность.       При этих словах о раскаленном железе Данс вздрогнула.       Послышались торопливые шаги, скрип двери, снова шаги, и через несколько минут тюремщик сказал: — Вот жаровня и железо.       Снова наступила тишина; потом послышался треск прижигаемого тела, и тяжелый, отвратительный запах проник даже сквозь стену, за которой притаилась Данс. Почувствовав запах горелого человеческого мяса, Эдда вся покрылась холодным потом, и ей показалось, что она сейчас потеряет сознание. — Теперь вы видите, что он мертв, — сказал врач. — Прижигание пятки — самое убедительное доказательство. Бедный сумасшедший излечился от помешательства и вышел из темницы. — Его звали Фари? — спросил один из офицеров, сопровождавших коменданта. — Да, и он уверял, что это старинный род. Впрочем, это был человек весьма ученый и довольно разумный во всем, что не касалось его сокровища. Но в этом пункте, надо сознаться, он был несносен. — Это болезнь, которую мы называем мономанией, — сказал врач. — Вам никогда не приходилось жаловаться на него? — спросил комендант у тюремщика, который носил аббату пищу. — Никогда, господин комендант, — отвечал тюремщик, — решительно никогда; напротив того, сперва он очень веселил меня, рассказывал разные истории; а когда жена моя заболела, он даже прописал ей лекарство и вылечил ее. — Вот как! — сказал врач. — Я и не знал, что имею дело с коллегой. Надеюсь, господин комендант, — прибавил он смеясь, — что вы обойдетесь с ним поучтивее. — Да, да, будьте спокойны, он будет честь-честью зашит в самый новый мешок, какой только найдется. Вы удовлетворены? — Прикажите сделать это при вас, господин комендант? — спросил тюремщик. — Разумеется. Но только поскорее, не торчать же мне целый день в этой камере.       Снова началась ходьба взад и вперед; вскоре Данс услышала шуршание холстины, кровать заскрипела, послышались грузные шаги человека, поднимающего тяжесть, потом кровать опять затрещала. — До вечера, — сказал комендант. — Отпевание будет? — спросил один из офицеров. — Это невозможно, — отвечал комендант. — Тюремный священник отпросил- ся у меня вчера на неделю в Гьер. Я на это время поручился ему за своих арестантов. Если бы бедный аббат не так спешил, то его отпели бы, как следует. — Не беда, — сказал врач со свойственным людям его звания вольнодумством, — он особа духовная; господь бог уважит его сан и не доставит аду удовольствие заполучить священника.       Громкий хохот последовал за этой пошлой шуткой.       Тем временем тело укладывали в мешок. — До вечера! — повторил комендант, когда все кончилось. — В котором часу? — спросил тюремщик. — Часов в десять, в одиннадцать. — Оставить караульного у тела? — Зачем? Заприте его, как живого, вот и все.       Затем шаги удалились, голоса стали глуше, послышался резкий скрип замыкаемой двери и скрежет засовов; угрюмая тишина, тишина уже не одиночества, а смерти, объяла все, вплоть до оледеневшей души Эдды.       Тогда она медленно приподняла плиту головой и бросила в камеру испытующий взгляд.       Она была пуста. Данс вышла из подземного хода.