Графиня Бермудского Треугольника

      На кровати, в тусклом свете туманного утра, проникавшем в окошко тюрьмы, лежал мешок из грубой холстины, под складками которого смутно угадывались очертания длинного, неподвижного тела: это и был саван аббата, который, по словам тюремщиков, так дешево стоил.       Итак, все было кончено. Данс физически была уже разлучена со своим старым другом. Она уже не могла ни видеть его глаза, оставшиеся открытыми, словно для того, чтобы глядеть по ту сторону смерти, ни пожать его неутомимую руку, которая приподняла перед ней завесу, скрывавшую тайны мира. Фари, отзывчивый, опытный товарищ, к которому она так сильно привязалась, существовал только в ее воспоминаниях. Тогда она села у изголовья страшного ложа и предался горькой, безутешной скорби.       Одна! Снова одна! Снова окружена безмолвием, снова лицом к лицу с небытием!       Одна! Уже не видеть, не слышать единственного человека, который привязывал ее к жизни! Не лучше ли, подобно Фари, спросить у бога разгадку жизни, хотя бы для этого пришлось пройти через страшную дверь страданий?       Мысль о самоубийстве, изгнанная другом, отстраняемая его присутствием, снова возникла, точно призрак, у тела Фари. — Если бы я могла умереть, — сказала она, — я последовала бы за ним и, конечно, увидела бы его. Но как умереть? Ничего нет легче, — продолжала она усмехнувшись. — Я останусь здесь, брошусь на первого, кто войдет, задушу его, и меня казнят.       Но в сильных горестях, как и при сильных бурях, пропасть лежит между двумя гребнями волн; Данс ужаснулась позорной смерти и вдруг перешла от отчаяния к неутолимой жажде жизни и свободы. — Умереть? Нет! — воскликнула она. — Не стоило столько жить, столько страдать, чтобы теперь умереть! Умереть! Я могла бы это сделать прежде, много лет тому назад, когда я решилась; но теперь я не желаю играть в руку моей злосчастной судьбе. Нет, я хочу жить; хочу бороться до конца; хочу отвоевать счастье, которое у меня отняли! Прежде чем умереть, я должна наказать моих палачей и, может быть, — кто знает? — наградить немногих друзей. Но меня забыли здесь, в моей тюрьме, и я выйду только так, как Фари.       При этих словах она замерла, глядя прямо перед собой, как человек, которого осенила внезапная мысль, но мысль страшная. Она вскочила, прижала руку ко лбу, словно у нее закружилась голова, прошлась по камере и снова остановилась у кровати. — Кто внушил мне эту мысль? — прошептала она. — Не ты ли, господи? Если только мертвецы выходят отсюда, — займем место мертвеца.       И, стараясь не думать, торопливо, чтобы размышление не успело помешать безрассудству отчаяния, она наклонилась, распорола страшный мешок ножом аббата, вытащила труп из мешка, перенесла его в свою камеру, положила на свою кровать, обернула ему голову тряпкой, которой имела обыкновение повязываться, накрыла его своим одеялом, поцеловала последний раз холодное чело, попыталась закрыть упрямые глаза, которые по-прежнему глядели страшным, бездумным взглядом, повернула мертвеца лицом к стене, чтобы тюремщик, когда принесет ужин, подумал, что узница легла спать: потом спустилась в подземный ход, придвинула кровать к стене, вернулась в камеру аббата, достала из тайника иголку с ниткой, сняла с себя свое рубище, чтобы под холстиною чувствовалось голое тело, влезла в распоротый мешок, приняла в нем то же положение, в каком находился труп и заделала шов изнутри.       Если бы на беду в эту минуту кто-нибудь вошел, стук сердца выдал бы Данс.       Она могла бы подождать и сделать все это после вечернего обхода. Но она боялась, как бы комендант не передумал и не велел вынести труп раньше назначенного часа. Тогда рухнула бы ее последняя надежда.       Так или иначе — решение было принято.       План ее был таков.       Если по пути на кладбище могильщики догадаются, что они несут живого человека, Данс, не давая им опомниться, сильным ударом ножа распорет мешок сверху донизу, воспользуется их смятением и убежит. Если они захотят схватить ее, она пустит в дело нож.       Если они отнесут ее на кладбище и опустят в могилу, то она даст засыпать себя землей; так как это будет происходить ночью, то, едва могильщики уйдут, она разгребет рыхлую землю и убежит. Она надеялась, что тяжесть земли будет не настолько велика, чтобы она не могла поднять ее. Если же окажется, что она ошиблась, если земля будет слишком тяжела, то она задохнется и тем лучше: все будет кончено.       Данс не ела со вчерашнего дня, но утром она не чувствовала голода, да и теперь не думала о нем. Положение ее было так опасно, что она не имела времени сосредоточиться ни на чем другом.       Первая опасность, которая грозила Данс, заключалась в том, что тюремщик войдя с ужином в семь часов вечера, заметит подмену. К счастью, уже, много раз, то от тоски, то от усталости, Данс дожидалась ужина лежа; в таких случаях тюремщик обыкновенно ставил суп и хлеб на стол и уходил, не говоря ни слова.       Но на этот раз тюремщик мог изменить своей привычке, заговорить с Данс и, видя, что Данс не отвечает, подойти к постели и обнаружить обман.       Чем ближе к семи часам, тем сильнее становился страх Данс. Прижав руку к сердцу, она старалась умерить его биение, а другой рукой вытирала пот, ручьями струившийся по лицу. Иногда дрожь пробегала по ее телу, и сердце сжималось, как в ледяных тисках. Ей казалось, что она умирает. Но время шло, в замке было тихо, и Данс поняла, что первая опасность миновала. Это было хорошим предзнаменованием. Наконец, в назначенный комендантом час на лестнице послышались шаги. Эдда поняла, что долгожданный миг настал; она собрала все свое мужество и затаила дыхание; она горько сожалела, что не может, подобно дыханию, удержать стремительное биение своего сердца.       Шаги остановились у дверей. Данс различила двойной топот ног и поняла, что за ней пришли два могильщика. Эта догадка превратилась в уверенность, когда она услышала стук поставленных на пол носилок.       Дверь отворилась, сквозь покрывавшую ее холстину Данс различила две тени, подошедшие к ее кровати. Третья остановилась у дверей, держа в руках фонарь. Могильщики взялись за мешок, каждый за свой конец. — Такой худой старичишка, а не легонький, — сказал один из них, поднимая Данс за голову. — Говорят, что каждый год в костях прибавляется полфунта весу, — сказал другой, беря ее за ноги. — Узел приготовил? — спросил первый. — Зачем нам тащить лишнюю тяжесть? — отвечал второй. — Там сделаю. — И то правда; ну, идем.       «Что это за узел?» — подумала Данс.       Мнимого мертвеца сняли с кровати и понесли к носилкам. Эдда напрягала мышцы, чтобы больше походить на окоченевшее тело. Ее положили на носилки, и шествие, освещаемое сторожем с фонарем, двинулось по лестнице.       Вдруг свежий и терпкий ночной воздух обдал Данс; она узнала мистраль. Это внезапное ощущение было исполнено наслаждения и мучительной тревоги.       Носильщики прошли шагов двадцать, потом остановились и поставили носилки на землю.       Один из них отошел в сторону, и Данс услышала стук его башмаков по плитам.       «Где я?» — подумала она. — А знаешь, он что-то больно тяжел, — сказал могильщик, оставшийся подле Данс, садясь на край носилок.       Первой мыслью Данс было высвободиться из мешка, но, к счастью, она удержалась. — Да посвети же мне, болван, — сказал носильщик, отошедший в сторону, — иначе я никогда не найду, что мне нужно.       Человек с фонарем повиновался, хотя приказание было выражено довольно грубо.       «Что это он ищет? — подумала Данс. — Заступ, должно быть».       Радостное восклицание возвестило, что могильщик нашел то, что искал. — Наконец, — сказал второй, — насилу-то. — Что ж, — отвечал первый, — ему спешить некуда.       При этих словах он подошел к Эдде и положил подле нее какой-то тяжелый и гулкий предмет. В ту же, минуту ей больно стянули ноги веревкой. — Ну что, привязал? — спросил второй могильщик. — В лучшем виде! — отвечал другой. — Без ошибки. — Ну так — марш!       И, подняв носилки, они двинулись дальше.       Прошли шагов пятьдесят, потом остановились, отперли какие-то ворота и опять пошли дальше. Шум волн, разбивающихся о скалы, на которых высился замок, все отчетливее долетал до слуха Данс, по мере того как носильщики подвигались вперед. — А погода плохая! — сказал один из носильщиков. — Худо быть в море в такую ночь! — Да! Как бы аббат не подмок, — сказал другой.       И оба громко захохотали.       Данс не поняла шутки, но волосы у нее встали дыбом. — Вот и пришли, — сказал первый. — Дальше, дальше, — возразил другой, забыл, как в прошлый раз он не долетел до места и разбился о камни, и еще комендант назвал нас на другой день лодырями.       Они прошли еще пять или шесть шагов, поднимаясь все выше; потом Данс почувствовала, что ее берут за голову, за ноги и раскачивают. — Раз! — сказал могильщик. — Два! — Три!       В ту же секунду Данс почувствовала, что ее бросают в неизмеримую пустоту, что она рассекает воздух, как раненая птица, и падает, падает в леденящем сердце ужасе. Хотя что-то тяжелое влекло ее книзу, ускоряя быстроту ее полета, ей казалось, что она падает целую вечность. Наконец, с оглушительным шумом она вонзилась, как стрела в ледяную воду и испустила было крик, но тотчас же захлебнулась.       Данс была брошена в море, и тридцатишестифунтовое ядро, привязанное к ногам, тянуло ее на дно.       Море — кладбище замка Миф.