Графиня Бермудского Треугольника

      Данс, оглушенная, почти задохшаяся, все же догадалась сдержать дыхание; и так как она в правой руке держала нож наготове, то она быстро вспорола мешок, высунула руку, потом голову; но, несмотря на все ее усилия приподнять ядро, оно продолжало тянуть ее ко дну; тогда она согнулась, нащупала веревку, которой были связаны ее ноги, и, сделав последнее усилие, перерезала ее в тот самый миг, когда начинала уже задыхаться; оттолкнувшись ногами, она вынырнула на поверхность, между тем как ядро увлекало в морскую пучину грубый холст, едва не ставший ее саваном.       Данс только один раз перевела дыхание и снова нырнула, ибо больше всего боялась, как бы ее не заметили.       Когда она вторично вынырнула, она была уж по меньшей мере в пятидесяти шагах от места падения; она увидела над головой черное грозовое небо, по которому быстро неслись облака, открывая иногда небольшой уголок лазури с мерцающей звездой; перед ней расстилалась мрачная и бурная ширь, на которой, предвещая грозу, начинали закипать волны, а позади, чернее моря, чернее неба, подобно грозному призраку, высилась гранитная громада, и ее темный шпиль казался рукой, протянутой за ускользнувшей добычей; на самом высоком утесе мигал свет фонаря, освещая две тени.       Данс казалось, что обе тени с беспокойством наклоняются к морю. Эти своеобразные могильщики, вероятно, слышали ее крик при падении. Поэтому Данс снова нырнула и поплыла под водой. Этот прием был ей некогда хорошо знаком и собирал вокруг нее, в бухте Фаро, многочисленных поклонников, не раз провозглашавших ее самым искусным пловцом в Марселе.       Когда она вынырнула на поверхность, фонарь исчез. Она начала осматриваться. Из островов, окружающих замок Миф, Ратонно и Помег — ближайшие; но Ратонно и Помег населены, населен и маленький остров Дом, а потому самыми надежными были острова Тибулен и Лемер; оба они расположены в миле от замка Миф.       Данс тем не менее решила доплыть до одного из этих островов. Но как найти их во мраке ночи, который с каждым мгновением становится все не прогляднее?       В эту минуту она увидела сиявший, подобно звезде, маяк Планье.       Держа прямо на маяк, она оставляла остров Тибулен немного влево. Следовательно, взяв немного левее, она должна была встретить этот остров на своем пути.       Но мы уже сказали, что от замка Миф до этого острова по крайней мере целая миля.       Не раз в тюрьме Фари говорил Эдде, видя, что она предается унынию и лени: «Данс, опасайтесь бездействия, вы утонете, пытаясь спастись, если не будете упражнять свои силы».       Теперь, чувствуя на себе смертоносную тяжесть воды, Данс вспомнила совет старика; она поспешила вынырнуть и начала рассекать волны, чтобы проверить, не утратила ли она былую силу; она с радостью убедилась, что вынужденное бездействие нисколько не убавило ее выносливости и ловкости, и почувствовала, что по-прежнему владеет стихией, к которой привыкла с младенчества.       К тому же страх, этот неотступный гонитель, удваивал силы Данс. Рассекая волну, она прислушивалась, не раздастся ли подозрительный шум. Всякий раз, как ее поднимало на гребень, она быстрым взглядом окидывала горизонт, пытаясь проникнуть в густой мрак. Каждая волна, вздымавшаяся выше других, казалась ей лодкой, высланной в погоню за ней, и тогда она плыла быстрее, что, конечно, сокращало ее путь, но вместе с тем истощало ее силы.       Но она плыла и плыла, и грозный замок мало-помалу сливался с ночным туманом. Она уже не различала его, но все еще чувствовала.       Так прошел целый час, в продолжение которого Данс, воодушевленная живительным чувством свободы, продолжала рассекать волны в принятом ей направлении.       «Скоро час, как я плыву, — говорила она себе, — но ветер противный, и я, должно быть, потеряла четверть моей скорости. Все же, если я не сбилась с пути, то, вероятно, я уже недалеко от Тибулена. Но что, если я сбилась!»       Дрожь пробежала по телу пловца. Она хотела для отдыха лечь на спину; но море становилось все более бурным, и она скоро поняла, что передышка, на которую она надеялась, невозможна. — Ну, что ж, — сказала она, — буду плыть, пока можно, пока руки не устанут, пока меня не сведет судорога, а там пойду ко дну!       И она поплыла дальше с силою и упорством отчаяния.       Вдруг ей показалось, что небо, и без того уже черное, еще более темнеет, что густая, тяжелая, плотная туча нависает над ней; в ту же минуту она почувствовала сильную боль в колене. Воображение мгновенно подсказало ей, что это удар пули и что она сейчас услышит звук выстрела; но выстрела не было. Данс протянула руку и нащупала что-то твердое. Она подогнула ноги и коснулась земли. Тогда она поняла, что она приняла за тучу.       В двадцати шагах от нее возвышалась груда причудливых утесов, похожая на огромный костер, окаменевший внезапно, в минуту самого яркого горения. То был остров Тибулен. Данс встала, сделала несколько шагов и, возблагодарив бога, растянулась на гранитных скалах, показавшихся ей в эту минуту мягче самой мягкой постели.       Потом, невзирая на ветер, на бурю, на начавшийся дождь, она заснула сладостным сном человека, у которого тело цепенеет, но душа бодрствует в сознании нежданного счастья.       Через час оглушительный раскат грома разбудил Эдду. Буря разбушевалась и в своем стремительном полете била крыльями по морю и по небу. Молния сверкала, как огненная змея, освещая волны и тучи, которые катились, перегоняя друг друга, словно валы беспредельного хаоса.       Опытный глаз морячки не ошибся. Данс пристала к первому из двух островов, — это и был остров Тибулен. Данс знала, что это голый утес, открытый со всех сторон, не представляющий ни малейшего убежища. Но она предполагала, когда буря утихнет, опять броситься в море и достигнуть вплавь острова Лемер, такого же дикого, но более пространного и, следовательно, более гостеприимного.       Нависшая скала доставила Данс временный приют; она спряталась под нее, и почти в ту же минуту буря разразилась во всем неистовстве.       Эдда чувствовала, как сотрясается скала, под которой она укрылась. Брызги волн, разбивавшихся о подножие этой огромной глыбы, долетали до нее. Хоть она и была в безопасности, но от страшного гула, от ослепительных вспышек у нее закружилась голова; ей казалось, что остров дрожит под ней и вот-вот, словно корабль, сорвется с якоря и унесет ее в этот чудовищный водоворот.       Тут она вспомнила, что уже сутки не ела; ее мучил голод, томила жажда. Данс вытянула руки и голову и напилась дождевой воды из выемки в скале.       В ту минуту как она поднимала голову, молния, которая, казалось, расколола небо до самого подножия божьего престола, озарила пространство; в блеске этой молнии между островом Лемер и мысом Круавиль, в четверти мили от Данс, словно призрак, возникло маленькое рыболовное судно, уносимое ветром и волнами. Через секунду этот призрак, приближаясь со страшной быстротой, появился на гребне другой волны. Данс хотела крикнуть, хотела найти какой-нибудь лоскут, чтобы подать им сигнал, что они идут навстречу гибели, но они сами это знали; при блеске новой молнии Эдда увидела четырех людей, ухватившихся за мачты и штаги, пятый стоял у разбитого руля. Эти люди, вероятно, тоже увидели ее, потому что отчаянные крики, заглушаемые свистом ветра, долетели до ее ушей. Над мачтою, гнувшейся, как тростник, хлопал изодранный в клочья парус; вдруг снасти, на которых он еще держался, лопнули, ветер подхватил его, и он исчез в темных глубинах неба, подобно огромной белой птице, мелькнувшей в черных облаках.       В тот же миг раздался оглушительный треск; Данс услышала крики тонущих. Прижавшись, подобно сфинксу, к своему утесу, Данс смотрела в морскую бездну и при новой вспышке молнии увидела разбитое суденышко и между обломками отчаянные лица и руки, простертые к небу.       Потом все исчезло во мраке ночи; страшное видение продолжалось не дольше вспышки молнии.       Данс бросилась вниз по скользким скалам, ежеминутно рискуя свалиться в море. Она смотрела, прислушивалась, но ничего не было ни слышно, ни видно; ни криков, ни людей; одна только буря продолжала реветь вместе с ветром и пениться вместе с волнами.       Мало-помалу ветер улегся; по небу гнало к западу большие серые тучи, словно полинявшие от грозы; снова проступила лазурь с еще более яркими звездами. Вскоре на востоке широкая красноватая полоса прочертила черно-синий горизонт; волны, вздымаясь, вспыхнули внезапным светом, их пенистые гребни превратились в золотые гривы.       Занялся день.       Данс неподвижно и безмолвно глядела на это величественное зрелище, словно видела его впервые; и в самом деле, за то время, что она пробыла в замке Миф, она успела забыть, как восходит солнце. Она оборотилась к крепости и долгим взглядом окинула землю и море.       Мрачное здание — страж и властелин — вставало из волн в грозном величии.       Было часов пять утра; море постепенно утихало.       «Через два-три часа, — сказала себе Эдда, — тюремщик войдет в мою камеру, обнаружит труп моего бедного друга, опознает его, будет тщетно меня искать и поднимет тревогу; тогда найдут отверстие, подземный ход; спросят людей, которые бросили меня в море и, наверное, слышали мой крик. Тотчас же лодки с вооруженными солдатами пустятся в погоню за несчастным беглецом, который, очевидно, не мог уйти далеко. Пушечные выстрелы возвестят всему побережью, что нельзя давать убежище голодной и раздетой бродяжке. Марсельская полиция будет уведомлена и оцепит берег, между тем как комендант замка Миф начнет обшаривать море. Что тогда? Окруженная на воде, затравленная на суше, куда я денусь? Я голодна, озябла, я даже бросила спасительный нож, потому что он мешал мне плыть; я во власти первого встречного, который захочет заработать двадцать франков, выдав меня. У меня нет больше ни сил, ни мыслей, ни решимости! Боже! Боже! Ты видишь мои страдания, помоги мне, ибо сама я не в силах помочь себе!»       В ту минуту, как Эдда в полубреду от истощения, потеряв способность мыслить, шептала эту пламенную молитву, со страхом оглядываясь на замок Миф, она увидела близ оконечности острова Помег маленькое судно, подобно чайке летящее над самой водой; только глаз морячки мог распознать в этом судне на еще полутемной полосе моря генуэзскую тартану. Она шла из марсельского порта в открытое море, и сверкающая пена расступалась перед узким носом, давая дорогу ее округлым бокам. — Через полчаса, — вскричала Эдда, — я могла бы настигнуть это судно, если бы не опасалась, что меня начнут расспрашивать, догадаются, кто я, и доставят обратно в Марсель! Что делать? Что им сказать? Какую басню выдумать, чтобы обмануть их? Эти люди — контрабандисты, полу пираты. Под видом торговли они занимаются разбоем и скорее продадут меня, чем решатся на бескорыстное, доброе дело.       Подождем…       Но ждать невозможно; я умираю с голоду, через несколько часов последние силы покинут меня; к тому же близится час обхода; тревоги еще не подняли, быть может, меня и не заподозрят; я могу выдать себя за матроса с этого суденышка, разбившегося ночью; это будет правдоподобно, опровергнуть меня некому, они все утонули. Итак, вперед!..       Данс поглядела в ту сторону, где разбилось маленькое судно, и вздрогнула. На утесе, зацепившись за выступ, висел фригийский колпак одного из утонувших матросов, а поблизости плавали обломки, тяжелые бревна, которые качались на волнах, ударяясь о подножие острова, словно бессильные тараны.       Данс отбросила последние сомнения; она вплавь добралась до колпака, надел его на голову, схватила одно из бревен и поплыла наперерез тартане. — Теперь я спасена, — прошептала она.       Эта уверенность возвратила ей силы.       Вскоре она увидела тартану, которая, идя почти против ветра, лавировала между замком Миф и башней Кланье. Одно время Данс опасалась, что, вместо того чтобы держаться берега, тартана уйдет в открытое море, как она должна бы сделать, держи она курс на Корсику или Сардинию; но вскоре по ее ходу она убедилась, что она готовится пройти, как-то обыкновенно делают суда, идущие в Италию, между островами Жарос и Каласарень.       Между тем тартана и пловец неприметно приближались друг к другу; при одном своем галсе она даже очутилась в какой-нибудь четверти мили от Данс. Она приподнялась и замахала колпаком, подавая сигнал бедствия; но никто не приметил ее; тартана переложила руль и легла на ровный галс. Данс хотела крикнуть, но, измерив глазом расстояние, поняла, что голос ее, относимый ветрам и заглушаемый шумом волн, не долетит до тартаны.       Тогда она поняла, какое для нее счастье, что она прихватила бревно. Она был так истощена, что едва ли продержалась бы на воде без него до встречи с тартаной, а если бы тартана, что весьма легко могло случиться, прошла мимо, не заметив ее, то она уж наверняка не добралась бы до берега.       Хотя Данс была почти уверена в направлении, которого держалась тартана, она все же не без тревоги следила за нею, пока не увидела, что она опять поворотила и идет к ней.       Она поплыла к ней навстречу, но, прежде чем они сошлись, тартана начала ложиться на другой галс.       Тогда Данс, собрав все свои силы, поднялась над водой почти во весь рост и, махая колпаком, закричала тем жалобным криком утопающих, который звучит словно вопль морского духа.       На этот раз ее увидели и услышали. Тартана переменила курс и повернула в ее сторону; в то же время она увидела, что готовятся спустить шлюпку. Минуту спустя шлюпка с двумя гребцами направилась к ней. Тогда Данс выпустила бревно из рук, полагая, что в нем больше нет надобности, и быстро поплыла навстречу гребцам, чтобы сократить им путь. Но пловец не рассчитал своих истощенных сил; она горько пожалела, что рассталась с куском дерева, который уже лениво качался на волнах в — ста шагах от нее. Руки ее немели, ноги потеряли гибкость, движения стали угловаты и порывисты, дыхание спирало в груди.       Она закричала во второй раз; гребцы удвоили усилия, и один из них крикнул ей по-итальянски: — Держись!       Это слово долетело до нее в тот самый миг, когда волна, на которую она уже не имела сил подняться, захлестнула ее и покрыла пеной. Она еще раз вынырнула, барахтаясь в воде бессильно и отчаянно, в третий раз вскрикнула и почувствовала, что погружается в море, словно к ее ногам все еще привязано тяжелое ядро.       Вода покрыла ее, и сквозь нее она увидела бледное небо с черными пятнами.       Она сделал еще одно нечеловеческое усилие и еще раз всплыла на поверхность. Ей показалось, что ее хватают за волосы; потом она ничего уже не видела, ничего не слышала; сознание покинуло ее.       Очнувшись и открыв глаза, Данс увидела себя на палубе тартаны, продолжавшей путь. Первым движением ее было взглянуть, по какому направлению она идет; она удалялась от замка Миф.       Данс была так слаб, что ее радостный возглас прозвучал как стон.       Итак Данс лежала на палубе; один из матросов растирал ее шерстяным одеялом; другой, в котором она узнала того, кто крикнул: «Держись!» — совал ей в рот горлышко фляги; третий, старый моряк, бывший в одно и то же время и шкипером и судохозяином, смотрел на нее с эгоистическим сочувствием, обыкновенно испытываемым людьми при виде несчастья, которое вчера миновало их, но может постигнуть завтра.       Несколько капель рому из фляги подкрепили Данс, а растирание, которое усердно совершал стоявший возле нее на коленях матрос, вернуло гибкость ее онемевшим членам. — Кто вы такой? — спросил на ломаном французское языке хозяин тартаны. — Я мальтийский матрос, — отвечала Данс на ломаном итальянском, — мы шли из Сиракуз с грузом вина и полотна. Вчерашняя буря застигла нас у мыса Моржион, и мы разбились вон о те утесы. — Откуда вы приплыли? — Мне удалось ухватиться за утес, а наш бедный капитан разбил себе голову. Остальные трое утонули. Должно быть, я одна осталась в живых; я увидела вашу тартану и, боясь долго оставаться на этом пустом и необитаемом острове, решила доплыть до вас на обломке нашего судна. Благодарю вас, — продолжала Данс, — вы спасли мне жизнь; я уже тонула, когда один из ваших матросов схватил меня за волосы. — Это я, — сказал матрос с открытым и приветливым лицом, обрамленным черными бакенбардами, — и пора было: вы шли ко дну. — Да, — сказала Данс, протягивая ему руку, — да, друг мой, еще раз благодарю вас. — Признаюсь, меня было взяло сомнение, — продолжал матрос, — вы так обросли волосами, что я принял вас за разбойника.       Данс вспомнила, что за все время своего заточения в замке Миф она ни разу не стригла волос. — Да, — сказала она, — в минуту опасности я дала обет божией матери дель Пье де ла Гротта десять лет не стричь волос. Сегодня истекает срок моему обету, и я чуть не утонула в самую годовщину. — А теперь что нам с вами делать? — спросил хозяин. — Увы! — сказала Данс. — Что вам будет угодно; фелука, на которой я плавала, погибла, капитан утонул. Как видите, я уцелела, но осталась в чем мать родила. К счастью, я неплохая морячка; высадите меня в первом порту, куда вы зайдете, и я найду работу на любом торговом корабле. — Вы знаете Средиземное море? — Я плаваю здесь с детства. — Вы знаете хорошие стоянки? — Не много найдется портов, даже самых трудных, где я не могла бы войти и выйти с закрытыми глазами. — Ну, что ж, хозяин! — сказал матрос, крикнувший Данс «держись!», — если товарищ говорит правду, отчего бы ей не остаться с нами? — Да, если она говорит правду, — отвечал хозяин с оттенком недоверия. — Но в таком положении, как эта бедняга, обещаешь много, а исполняешь, что можешь. — Я исполню больше, чем обещала, — сказала Данс. — Ого! — сказал хозяин, смеясь. — Посмотрим. — Когда вам будет угодно, — отвечала Данс, вставая. — Вы куда идете? — В Ливорно. — В таком случае, вместо того чтобы лавировать и терять драгоценное время, почему бы вам просто не пойти по ветру? — Потому что тогда мы упремся в Рион. — Нет, вы оставите его метрах в сорока. — Ну-ка, возьмитесь за руль, — сказал хозяин, — посмотрим, как вы справитесь.       Эдда села у румпеля, легким нажимом проверила, хорошо ли судно слушается руля, и, видя, что, не будучи особенно чутким, оно все же повинуется, скомандовала: — На брасы и булиня!       Четверо матросов, составлявших экипаж, бросились по местам, между тем как хозяин следил за ними. — Выбирай брасы втугую! Булиня прихватить! — продолжала Данс.       Матросы исполнили команду довольно проворно. — А теперь завернуть!       Эта команда была выполнена, как и обе предыдущие, и тартана, уже не лавируя больше, двинулась к острову Рион, мимо которого и прошла, как предсказывала Данс, оставив его справа метрах в сорока. — Браво! — сказал хозяин. — Браво! — повторили матросы.       И все с удивлением смотрели на этого человека, в чьем взгляде пробудился ум, а в теле — сила, которых они в нем и не подозревали. — Вот видите, — сказала Данс, оставляя руль, — я вам пригожусь хотя бы на время рейса. Если в Ливорно я вам больше не потребуюсь, оставьте меня там, а я из первого жалованья заплачу вам за пищу и платье, которое вы мне дадите. — Хорошо, — сказал хозяин. — Мы уж как-нибудь поладим, если вы не запросите лишнего. — Один матрос стоит другого, — сказала Данс. — Что вы платите товарищам, то заплатите и мне. — Это несправедливо, — сказал матрос, вытащивший Данс из воды, — вы знаете больше нас. — А тебе какое дело, Джек? — сказал хозяин. — Каждый волен наниматься за такую плату, за какую ему угодно. — И то правда, — сказал Джек, — я просто так сказал. — Ты бы лучше ссудил ее штанами и курткой, если только у тебя найдутся лишние. — Лишней куртки у меня нет, — отвечал Джек, — но есть рубашка и штаны. — Это все, что мне надо, — сказала Данс. — Спасибо, друг.       Джек спустился в люк и через минуту возвратился, неся одежду, которую Данс натянула на себя с неизъяснимым блаженством. — Не нужно ли вам чего-нибудь еще? — спросил хозяин. — Кусок хлеба и еще глоток вашего чудесного рома, который я уже пробовала; я давно ничего не ела.       В самом деле она не ела почти двое суток.       Данс принесли ломоть хлеба, а Джек подал ей флягу. — Лево руля! — крикнул капитан рулевому.       Данс поднесла было флягу к губам, но ее рука остановилась на полдороге. — Смотрите, — сказал хозяин, — что такое творится в замке Миф?       Над зубцами южного бастиона замка Миф появилось белое облачко.       Секунду спустя до тартаны долетел звук отдаленного пушечного выстрела.       Матросы подняли головы, переглядываясь. — Что это значит? — спросил хозяин. — Верно, какой-нибудь арестант бежал этой ночью, — сказала Данс, — вот и подняли тревогу.       Хозяин пристально взглянул на молодую девушку, которая, произнеся эти слова, поднесла флягу к губам. Но Данс потягивала ром с таким невозмутимым спокойствием, что если хозяин и заподозрил что-нибудь, то это подозрение только мелькнуло в его уме и тотчас же исчезло. — Ну и забористый же ром! — сказала Данс, вытирая рукавом рубашки пот, выступивший у нее на лбу. — Если даже это он, — проворчал хозяин, поглядывая на нее, — тем лучше: мне достался лихой малый.       Данс попросила позволения сесть у руля. Рулевой, обрадовавшись смене, взглянул на хозяина, который сделал ему знак, что он может передать руль своему новому товарищу.       Сидя у руля, Данс могла, не возбуждая подозрений, глядеть в сторону Марселя. — Какое у нас сегодня число? — спросила Данс у подсевшего к нему Джека, когда замок Миф исчез из виду. — Двадцать восьмое февраля, — отвечал матрос. — Которого года? — спросила Данс. — Как, которого года! Вы спрашиваете, которого года? — Да, — отвечала Данс, — я спрашиваю, которого года. — Вы забыли, в котором году мы живем? — Что поделаешь! — сказала Данс, смеясь. — Я так перепугалась сегодня ночью, что чуть не лишилась рассудка, и у меня совсем отшибло память; а потому я и спрашиваю: которого года у нас сегодня двадцать восьмое февраля? — Тысяча восемьсот двадцать девятого года, — сказал Джек.       Прошло ровно четырнадцать лет со дня заточения Данс. Она переступила порог замка Миф девятнадцати лет от роду, а вышла оттуда тридцати трех.       Горестная улыбка мелькнула на ее устах; она спрашивала себя, что сталось за это время с Венерой, которая, вероятно, считала ее умершим.       Потом пламя ненависти вспыхнуло в ее глазах, — она вспомнила о трех негодяях, которым была обязана долгим мучительным заточением.       И она снова, как некогда в тюрьме, поклялась страшной клятвой — беспощадно отомстить Фанлару, Герману и Мильфору.       И теперь эта клятва была не пустой угрозой, ибо самый быстроходный парусник Средиземного моря уже не догнал бы маленькой тартаны, которая на всех парусах неслась к Ливорно.