Can't Find My Way Home

16 мая 1998 Она не взяла с собой палочку. Как же хочется заснуть. Таким мертвым и опьяняющим сном, чтобы не были слышны зловещие завывания ветра. Вода размеренно капает на свежеположенный асфальт. Воняет битумом. Душно. Чтобы оказаться очень далеко. Чтобы больше не надо было быть сильной. Дождь в такую жару! Хуже не придумаешь. Обрезок каучука под ладонью жжет и раздирает кожу, когда она пытается встать. Тупая боль в пояснице и бедрах почти оглушает. Чтобы просто потеряться где-нибудь. Стереть из памяти все, что когда-то было так дорого. Начать заново. Привалившись спиной к шершавой стене туннеля, она отстраненно думает, что все-таки следует купить молока и яиц, может быть бекона. Но завтра. Рассеянно оглядывает следы крови на джинсах, порванную майку. Язык скользит по расшибленной губе. Она же промокнет до нитки! Жаль, что нельзя трансгрессировать. Чтобы вообще не нужна была палочка. Чтобы не было людей, от которых нужно защищаться. Джинсовая куртка уже насквозь промокла от воды, но деньги, спрятанные во внутреннем кармане остались сухими. Странно, что они вообще все еще здесь. Надо бы переждать дождь, но, несмотря на леденящее душу спокойствие, она не может здесь оставаться. Нечем дышать. Фонарь светит слишком ярко. Глаза жжет. Желтые стены, расписанные похабщиной, она запомнит на всю жизнь. Она сможет воссоздать в памяти каждую мерзкую надпись, каждый рисунок. И вонь краски, что въелась в ноздри, кожу, кости. Самые страшные воспоминания мозг вытеснит, сделает невнятными и блеклыми. Останется лишь задушенный всхлип, ощущение кожи, забившейся под ногти, стальной шепот над ухом и тень на стене туннеля, похожая на мифическое чудовище, что живет под кроватью всех детей. И которое папа с такой отвагой прогоняет каждую ночь. Дышать трудно. Воздух застревает в ноздрях. Ветер, где же ты? Дождевая вода заливается в рот, она жадно глотает. Идет ровно, спокойно. Грязь стекает с рук. В такую погоду и собаку из дома не выгонишь, что уж говорить о достопочтенных жителях пригорода, которые прячутся за высокими стенами своих особняков. Никто не смотрит на нее, никто не видит. Она будто призрак, бесплотный и черный, как битум, в который она всматривалась до рези в глазах. Садовые розы дождь прибил к земле. Дорожку перед домом размыло, кеды хлюпают от влаги и грязи, когда она легко вставляет ключ в дверной замок. Дома пахнет затхлостью давно не чищенных водосточных труб, а белые занавески посерели от пыли. Пройдут недели прежде чем ее мать сможет отмыть весь слой грязи, что скопился в доме за долгие месяцы отсутствия хозяев. Руки ее будут красными и шершавыми от хлорки, а ногти тонкими, словно бумага. Палочка лежит там же, где она оставила ее: на комоде под зеркалом в прихожей. Пальцы уверенно касаются темной древесины, шершавой, жесткой и холодной, как и ее настоящая хозяйка. Странно было называть эту палочку «своей». Она не во всем слушалась ее, оставляла занозы, иногда ожоги при использовании боевых заклятий. Нет, это не ее палочка. Не поэтому ли она не взяла ее с собой? Руки спокойно расстегивают молнию джинс, неспешно стягивают майку и нижнее белье. Ее не трясет, пока она не остается полностью обнаженной: кожа горит, а зубы стучат от холода. Она снимает даже маленькие сережки, которые отец подарил на ее пятнадцатилетие, чтобы уничтожить все, что может когда-нибудь напомнить об этом дне. Сжимает в руках палочку, что не норовит выпасть из рук, подчиняясь стальной решимости. Инсендио. Заклинание повисает в воздухе маленьким темным облаком. Огонь быстро оставляет от одежды и сережек лишь воспоминание. Недолго думая, она бросает в пламя чужую палочку, которая взрывается снопом искр. Словно издает последний зловонный вздох. Оно и к лучшем. Пусть все сгорит до тла. Зеркало в ванной отражает кусок плоти, покрытый ссадинами и синяками. Порез на животе светится алым на фоне серой кожи. Палец скользит по ранке, покрываясь кровью, затем дотрагивается до губ и языка. Соленая. Грязная. Пытаясь зайти в душ, она оступается и падает на пол, срывая занавеску с карниза, который разбивает зеркало шкафчика над раковиной. В осколке стекла отражается черный зрачок, поглотивший почти всю радужку. Она спокойно поднимается и, держась за стену, встает под обжигающие струи воды. Тело моментально краснеет. Все ломит, жжет, саднит. Хочется залезть под кожу, очисть ее изнутри, отполировать все кости, вымыть из себя кровь, которую она оставила там, на асфальте. Ногти впиваются в плоть, выскребают, отдирают грязь, пот, страх от этой шкуры, в которой невыносимо находиться. Она была бы рада скинуть ее с себя, сжечь, как те вещи, чтобы прах смыло в водосток. Зубы она чистит до те пор, пока не начинает сплевывать в раковину красную жижу. Диазепам стоит на том же месте, за разбитым стеклом шкафчика. Мать впервые настиг приступ в гостиной, во время того, как она сервировала рождественский стол. Пока Джуди Гарланд желала всем радостного праздника по радио*, она билась в конвульсиях, оставляя на паркете лужу белой пены, лившейся изо рта. Пятилетняя девочка в праздничном платье боялась подойти ближе и громко плакала. Эпилепсия не смертельна, но предполагает постоянный контроль и прием лекарств. Когда-то ей казалось, что распростертая на полу мать с неестественно вывернутыми руками, пытавшимися найти хоть какую-то опору для скрюченного тела, навсегда останется самым страшным ее воспоминанием. Но у нее самой руки не дрожат, когда она с первого раза вводит иголку в вену. Теперь остается только дойти до кровати и ждать, пока мышцы расслабятся, а зубы перестанут стучать. Иначе нельзя. Иначе она просто умрет, наложит на себя руки, прямо здесь, в этой ванне, около раковины, в водосток которой упал ее первый молочный зуб. Она не может всегда быть сильной, она всего лишь ребенок, девчонка, познавшая боль, лишения, войну, но так и не пришедшая к мысли, что люди жестоки и беспощадны и в мирное время. Безудержный приступ рыдания сковал горло, чтобы вырваться наружу таким истошным криком, который она не издавала даже при пытке. Кулаки вбиваются в кафель и осколки стекла, пока она не начинает видеть собственные кости. За что? Я всегда все делала правильно. Холодная кровать застелена светлым бельем. Она даже не чувствует сырого и острого запаха плесени, когда утыкается носом в подушку. Простыни моментально пропитываются слезами и кровью. Завтра она наложит маскирующие заклятия и забудет об этом дне навсегда. Никто никогда не узнает. Никогда. А сейчас нужно просто сжаться в комочек, укрыться одеялом с головой и зажмуриться так сильно, чтобы перед глазами поплыли разноцветные пятна. Чудовище ушло. Под кроватью ничего нет. Ничего не было. Это сон, всего лишь страшный сон. Когда диазепам начинает действовать, а слезы заканчиваются, она проваливается в сон. Тихо напевая «Лондонский мост падает». Лондонский мост падает, Падает, падает. Лондонский мост падает, Моя милая леди. Возьми ключ и запри ее там. Запри ее, запри ее. Возьми ключ и запри ее там, Мою милую леди. Он будет стоять вечно, Вечно, вечно. Он будет стоять вечно, Моя милая леди.**