Can't Find My Way Home

5 июня 2001 года Он шел по этому коридору шестой раз. Тусклый свет ламп отражался в черных плитах под ногами. Его ботинки были начищены до блеска, а мантия тщательно выглажена. И это было знаком перемен. Обычно он представал перед судом в тюремной робе, провонявшей мочой и потом. И это, наверно, было самым худшим из всего того, что ему приходилось терпеть. Поэтому сегодня, когда его отвели в душ, он стоял под струями ледяной воды до тех пор, пока тюремщик не вытащил его силой. Он шел по этому долбанному коридору шестой раз. Сердце гулко стучало в такт его собственным шагам. Сегодня все закончится. И это радовало. Так радовало, что он начинал сомневаться в собственной вменяемости. Было уже абсолютно насрать, что на этот раз ждет его зале № 10. Уже на третий раз стало насрать. Он даже сказал это им. Просто выплюнул в лицо этим уродам, что он клал на них, на их законы, на обвинения, на адвокатов, прокуроров, наказание, искупление и прочее, что ему просто, блядь, необходимо, чтобы они отъебались от него. Дали ему уже сгнить в камере спокойно. И стало легче. Действительно стало, но лишь на какие-то жалкие секунды. Звенящая тишина и шорох листов протокола ударили наотмашь по лицу. Это безразличие было взаимным. Он шел по этому долбанному коридору шестой гребаный раз. Пятая лампа от входа как всегда не работала. И этот пустяковый факт заставлял его внутреннего педанта недовольно морщиться. Ну не глупость ли? Сегодня утром он еле отмыл свою кожу и волосы от грязи, запах чистой одежды едва не заставил его расплакаться, а теперь его волнует долбанная лампа. Мог ли он подумать, что кого-то будет заботить его личная гигиена, пока он будет доживать свою никчемную жизнь в тюрьме? Как там говорят? К хорошему быстро привыкаешь? От наручников затекли руки: ржавый и шершавый металл натирал запястья. Одеть они его решили как на Святочный бал, а это дерьмо не сняли. Как будто он мог сбежать. Да еще и с двумя аврорами за спиной. Словно в подтверждение его мыслей, младший из них ткнул палочку ему в спину. Заключенный остановился, тяжело втягивая носом спертый воздух. — Чего шаг-то замедлил? — насмешливо поинтересовался аврор. — Коленки трясутся? Палочка упиралась ему прямо между лопаток, но он чувствовал, как руки у этой министерской шавки подрагивали. Ему создали достаточно жуткую репутацию, чтобы напугать любого. Он бы нисколько не удивился, если бы в эту самую минуту какая-нибудь мамаша пугала своего ребенка его именем. И хотя большая часть из всего того, что о нем говорили было полнейшей херней, но он носил метку и был сыном своего отца. А Люциуса Малфоя можно было упрекнуть во всем, кроме недостатка гордости. Разворачиваясь, он успел заметить страх, мелькнувший в глазах юнца. Правильно, бойся, урод. Его рука впилась в горло аврора, с силой толкая того стене, пока он лишь растерянно хватал ртом воздух как рыба. Белесые глаза наполнись слезами и в панике уставились на него. От неожиданности этот идиот выронил палочку. Чему их вообще учат на этих долбанных курсах? Чужая жизнь пульсировала под его ладонью, еще чуть надавить, совсем легонько сжать пальцы… Парень был совсем зеленым, наверно даже младше его самого. И уж точно он не знал ни вкуса крови, ни ужаса, ни войны. Заключенный чуял этот нежный запах безопасности и комфорта. Этот тонкий аромат свободы и вседозволенности, что исходил от юного аврора, который впервые в жизни смотрел в глаза смерти. — У кого теперь коленки трясутся, ублюдок? — прошипел он, усиливая хватку настолько, что кости юнца начали хрустеть, а лицо покрылось красными пятнами. Второй аврор, Сэвидж, которого он помнил еще по Хогвартсу, наставил палочку ему в висок. Ну хоть старшее поколение еще на что-то способно. — Отпусти его. Ты только хуже себе сделаешь из-за этого идиота. Это что, жалость? Неужели он помнит того мальчишку, что ходил тенью по школьным коридорам? Растерянного и напуганного, не знающего куда сбежать от того, что на него свалилось. Мальчишку, который видел в аврорах, наводнивших школу в тот год, смертельную опасность, воровато и с опаской заглядывая в их глаза, боясь прочитать в них, что его раскрыли. Этот Сэвидж чуть не поймал его за руку, когда он обнаружил исчезающий шкаф. Кровь, стучащая в ушах от ужаса собственного замысла, заглушила чужие шаги. Высокий и бледный подросток проглотил собственный язык, когда аврор спросил, что он делает в коридорах после отбоя. Ответа не последовало. Наказания тоже. Сэвидж не сводил с него пристального взгляда, пока они возвращались в подземелья. Будь осторожен, парень. Сейчас не время совершать глупости. Эти слова крутились в голове долгие месяцы, потому что, сам того не зная, этот угрюмый человек проявил к нему больше внимания, чем любой его близкий. До какой же степени он был одинок, если небрежно брошенная фраза показалась ему проявлением заинтересованности! Последующие годы выбили из него всю эту дурь: он один, всегда был и всегда будет. И никто ему не поможет. Он один в ответе за свою жизнь и поступки, потому что, когда он, наконец-то, сдохнет, то не сможет сказать, что ему приказали делать все это дерьмо, что он просто боялся разочаровать свою семью. У него не было выбора. И одновременно был. Потерять семью или умереть свободным. Так был ли у него выбор? Юнец свалился на пол, пытаясь восстановить дыхание и откашляться. — Учите этих молокососов лучше, — голос его сочился иронией и ядом. Хотелось плюнуть прямо в рожу этому молокососу. — Палочку не забудь, аврор. Куда, блядь, хуже? Он уже три года не выходил на улицу, не ел нормальной еды, не трахался, в конце концов. Его единственными собеседником был Стэн Шанпайк, который по большей части только истерически ревел о том, что он ни в чем не виноват. А пару месяцев назад он лишился даже сомнительного удовольствия слушать его вопли: пьянчугу полностью оправдали и отпустили домой к мамочке, которая ныла не меньше его, когда посещала их скромное «жилище». Азкабан без дементоров, конечно, потерял былое очарование, но не настолько, чтобы ему хотелось остаться там навсегда, особенно, когда его лишили столь изысканного общества. Но лучше уж одиночная камера, чем все эти высокомерные твари, которые только и делают, что выпытывают у него всякие мерзкие подробности деятельности его семьи. Он чувствовал на себе их надменные или жалостливые взгляды и не мог решить, что его бесит больше. Пусть они подавятся своей жалостью и запихнут злорадство себе в жопу. Пусть моются каждый день, жрут бифштексы с трюфельным пюре и плодят своих ублюдков, пока он гниет во мраке камеры. Только бы больше никогда не видеть их рожи. Сэвидж легонько толкнул его в плечо, в ответ получив лишь раздраженный рык. Тяжелая дубовая дверь открылась, впуская троих людей в темный круглый зал. Запах страха и пота пропитал стены, пол, дубовые скамьи, не говоря уже деревянном стуле, стоявшем в центре. Десятилетиями здесь вершилось правосудие, пока обвиняемые до крови впивались ногтями в подлокотник, а старая древесина впитывала каждую каплю влаги, исходящей из их пор. За три года его спина ни разу не прикоснулась к дубовому массиву. Ни разу. И черта с два он сядет на этот трижды проклятый стул сегодня. Это все равно, что встать на колени. Как бы они не старались повесить на него десяток убийств магглорожденных, он никогда не подтвердит этого. Хватит с него лжи ради спасения своей шкуры, семьи, убеждений и еще хрен знает чего. Мать уже два года шлет ему письма из Франции, а отец, пустившись в бега, сам предопределил свою судьбу и теперь за нее в ответе. Всю жизнь ему твердили, что семья это главное, но в итоге он стоит перед полным составом Визенгамота один, отвечая за их преступления. Нет в этом зале ни одного человека, которого бы его судьба хоть немного волновала. И его фамилия, чистая кровь, деньги ничего не значат. Все обратилось в прах. Пять лет назад его мир рухнул. Рухнул задолго до того, как наступило 2 мая 1998 года. И каждый его поступок, начиная с той ночи пятилетней давности, вел его прямиком в пропасть. Он знал это, понимал, что окажется в этом зале, перед этими людьми, рано или поздно. Знал потому, что сам никогда не верил в то, что с такой убежденностью говорил на собраниях Пожирателей. За эти три года он стал просто мастером самоанализа, миллион раз пытаясь разложить по полочкам все то дерьмо, что с детства вливали в его уши, но так и не понял, как он позволил превратить свою жизнь в череду судебных слушаний. Хотя, теперь у него будет все время мира, чтобы рассуждать о своей убогой и несчастной судьбе. Отец бы прибил его за одну только попытку пожалеть себя. Мы не имеем права на слабость. Видел бы себя отец, когда Темный Лорд отбирал его палочку. Когда он жался к каменным стенам под тяжелыми взглядами победителей, когда побежал прочь, оставив свою семью на милость аврорам. У него больше не было отца. Не было даже имени, только номер, выколотый на левой стороне шеи. Пять лет назад он поклялся, что больше ни один рисунок не появится на его теле, но эти ублюдки наградили его новой меткой, хотя предыдущая даже не успела превратиться в бледное воспоминание на его предплечье. * * * Сегодня их было пятьдесят. Все в сборе, прямо как дружная семейка в Сочельник. Значит, сегодня действительно все решится. Его пустой взгляд скользил по безразличным лицам, некоторые из которых он не видел уже несколько лет. Новоиспеченный министр магии Кингсли Шеклболт выглядел встревоженным и постаревшим, внимательно слушая то, что на ухо ему шептал Джон Долиш. Он-то здесь откуда? Неужели теперь возглавляет Аврорат? Да Кингсли сошел с ума, если назначил его на этот пост! Долиш — кретин, который не мог самостоятельно принять ни одного решения, типичная министерская шавка Фаджа, набиравшего только безынициативных тупиц, чтобы те не могли пошатнуть его авторитет. Рядом с ними сидели старейшина Визенгамота Тиберий Огден, которому было место скорее в доме престарелых, чем в зале суда. Гризельда Марчбэнкс придирчиво изучала протокол. Честная и справедливая тетка, единственная из малого состава пыталась разобраться в его деле. К сожалению, она всегда оставалась в меньшинстве. В зале сидело так же множество друзей отца, которые когда-то заискивающе рыскали глазами по холлу Мэнора, восхищались успехами его наследника и делали комплименты хозяйке дома. Министерство так и не очистилось от всей грязи, что обитало в его стенах. Он мог бы много рассказать о доброй половине этих «друзей семьи», если бы кто-то согласился его слушать. На нижних рядах восседали бывшие члены Ордена Феникса. Старший Уизли хоть и купил себе костюмчик получше, чем те обноски, что носил раньше, но выглядел так же потрепано. Рыжие волосы почти выцвели, а лицо покрыли глубокие морщины. А вот Макгонагалл не постарела ни на день. Ему было странно видеть ее здесь, вне школьного кабинеты трансфигурации. Интересно, что чувствовала она, собираясь судить мальчишку, на которого сама надела когда-то сортировочную шляпу? Теперь она была директором Хогвартса. Ему пришлось выдержать взгляд ее голубых глаз, глядевших прямо на него. Они словно залезли ему под кожу, пытаясь обнаружить нашкодившего школьника, а не убийцу. Его давно нет, профессор. Я здесь не из-за того, что скормил Долгопупсу канареечную помадку. Золотое Трио сидело рядом с директором. Обосраться. Теперь в Совет берут кого попало. Ему будут выносить приговор бывшие одноклассники. Просто прелестно! Мало ему было тех пятнадцати человек, что три года поливали грязью его имя, так теперь еще ему надо выносить Поттера и компанию. Они бы еще Хагрида сюда притащили для полноты картины. Надо сказать, что Поттер не изменился: волосы торчали во все стороны, весь помятый, нервный и вообще не смотрел в его сторону. Старательно не смотрел, изучая собственные ладони. Да ладно, Поттер? Виноватым себя чувствуешь? Как трогательно. Ненависть прошла, как только отпала надобность что-то доказывать отцу. Поттер спас ему жизнь, в какой-то мере он даже был ему благодарен за это. Пока не вспоминал, что остаток этой жизни проведет в одиночке. Медвежья услуга. Зато Уизли, который стал настолько громадным, что еле помещался за скамьей, пялился на него во все глаза. Удивительно, что не со злорадством, а с откровенным любопытством, будто на хренова единорога. Огромные ручищи задумчиво почесывали лоб, что отнюдь не придавало его лицу интеллекта. Хотя, с такой грудой мышц вряд ли он вообще нужен, разве что Грейнджер удовлетворять. Вряд ли эта фригидная зубрила может получить оргазм без перечисления законов Гэмпа. Да, он видел, как Уизли пихал свой язык ей в глотку после битвы, что его абсолютно не удивило. Грейнджер всегда носилась за ним как шавка. Мерзкое зрелище. Сама она сидела в окружении своих неизменных защитников, хотя расстояние между ней и Уизли было достаточно большим, чтобы заподозрить: между голубками пробежала черная кошка. Впрочем, расстояние между ней Поттером было тоже довольно приличным. В школьные времена они едва ли были отделимы друг от друга, скорее напоминая надоедливую многоножку. Неужели Трио распалось? Какой страшный удар! Нет, вот Поттер повернул голову и что-то спрашивает у Грейнджер. Она кивает, едва выдавливая улыбку из плотно сжатых губ. Уизли смеется. Ржет, пока он стоит здесь и ждет, когда ему вынесут приговор. Сукин сын. Грейнджер поднимает глаза и скользит по нему взглядом. Не оценивает, не осуждает, не злорадствует, не пытается что-то найти. Просто смотрит, в упор. И есть что-то темное в этом взгляде. То, что он видел только сегодня, когда пытался рассмотреть в мутном и грязном зеркале тюремной душевой черты собственного лица. — Мы готовы начинать, — объявил Шеклболт, вставая со своего места. Весь зал мгновенно замолк, министру даже не пришлось применять Сонорус. Сэвидж снова подтолкнул его вперед, намекая на то, что ему следует сесть. Заключенный кинул на него убийственный взгляд, обогнул стул, оказавшись прямо под светом единственной лампы. По рядам пробежал возмущенный шепот, но он мог поклясться, что заметил, как Макгонагалл одобрительно кивнула. — Сегодня рассматривается дело заключенного №1254, обвиняемого по статьям 105, 111, 276, 297, 318. Главным судьей выступает министр магии Кингсли Шеклболт, обязывающийся выслушать мнение всех членов Совета и вынести решение независимое, справедливое и соответствующее всей строгости Магической Конституции. Прокурором дела выступает Хельга Вортол, от адвоката подсудимый отказался. Конечно, блядь, отказался. На кой-хрен ему адвокат, если дело сшито так, что нет ни малейшей вероятности оказаться на свободе? — Подсудимому предоставляется слово. Признаете ли вы свою вину? Три года одно и тоже. Вместо ответа он показал всем пятидесяти членам Визенгамота средний палец. И ни один мускул на его лице не дрогнул. По залу снова пронесся возмущенный шум, но уже более громкий. Младший Уизли весь покраснел от злости и что-то зашептал на ухо Поттеру, перегнувшись через свою лохматую подружку. Он видел, как Грейнджер машинально отодвинулась, когда огромное туловище рыжего загородило ей обзор. Взгляд ее по-прежнему ничего не выражал. — Заключенный №1254, известно ли Вам, что неуважение к суду карается законом? — визгливый голос Хельги Вортол огласил зал. А они быстро нашли очередную тупую суку на замену Амбридж. — Что-то такое припоминаю, — его губы скривились в усмешке, отчего он стал еще больше похож на отца. Кажется, прокурору больше нечего было сказать, поэтому она зажала нижнюю губу между острых желтых зубов и села на место. Министр устало потер переносицу и оглядел членов совета. — Подсудимый, вы понимаете, что только усугубляете ситуацию своими… — У меня есть имя! — в голосе звучала сталь. — Хотите уважения? Сначала проявите его сами! Он не желал быть каким-то безликим объектом для этих людей, большинство из которых были знакомы ему с детства. Сколько еще унижений придется вытерпеть? Почему бы им просто не запереть его в тюрьме, чтобы больше ему не пришлось слышать эти цифры, что заменили ему имя? Это было просто слишком. — Какого уважения вы требуете после всех обвинений, предъявленных вам? Мы именуем вас в соответствии с судебным протоколом, — прорычал Долиш. Давай, шавка министерская, повой на луну. — Вы — преступник и должны быть благодарны, что вам вообще дано право голоса… — Мистер Долиш! — голос Макгонагалл был наполнен таким искренним возмущением, что заключенный еле подавил желание рассмеяться. — Я прошу не забывать о том, что обвиняемый считается невиновным, пока его виновность в совершении преступления не доказана. Учитывая сложность данного дела и то, что приговор еще не был оглашен, я считаю ваше поведение абсолютно неприемлемым. Я призываю всех членов Визенгамота соблюдать протокол, — Макгонагалл обвела строгим взглядом Совет, пожимая губы, а потом снова повернулась к нему. — Это так же касается вас, мистер Малфой. Его имя. Блядь. Это был оргазм. Не меньше. Он был готов вечно смотреть, как тонкие и сухие губы Макгонагалл смыкаются вместе, чтобы потом раскрыться, давая языку толкнуться о передние зубы, и снова вытянуться на последнем слоге. Оставалось только упасть на колени и молить, чтобы она повторяла его вечно. Чтобы они все повторяли. Медленно. По слогам. Громко. Чтобы он вновь поверил, что у него есть имя. Драко Малфой. Не «подсудимый» и не заключенный №1254. Он — Драко Люциус Малфой У него настолько сорвало крышу, что он даже не нашелся что сказать. Только кивнул, чем у самого себя вызвал несказанное удивление. — Теперь мы можем продолжить заседание. Рада, что мы пришли к консенсусу, мистер Малфой. Я готов прийти к чему угодно, если вы будете называть меня по имени, профессор. Дальше все шло как обычно. Полтора часа идиотских вопросов, которые не менялись из года в год. Такое ощущение, что новоприбывшие члены совета даже не читали дело. Кроме Грейнджер, разумеется. Жаль, что ей больше не надо было тянуть руку: вид ее втянутой как у черепахи шеи всегда его смешил. Ее спокойный и ровный голос резко контрастировал с истеричными выпадами Хельги Вортол, которая бледнела всякий раз, когда зубрила открывала рот. Драко почти жалел, что в свое время отказался от адвоката, но кто же знал, что Поттер будет так беспокоиться за его судьбу? То, что все это было делом его рук не вызывало сомнений. Вот только Драко даром не сдались его жалость и благодарность. Нарцисса спасла Поттера не по душевной доброте, все это знали. Но Поттер же у нас гриффиндорец! Герои Второй Магической Войны! Как же он мог оставить такой акт милосердия без внимания? К счастью, матери его помощь была не нужна, но если был шанс хоть как-то помочь бедняге Малфою, то тут можно было и поднапрячь персональную ходячую энциклопедию, более сведущую в юриспруденции. Грейнджер сохраняла леденящее душу спокойствие, пока раз за разом мягко указывала прокурору на ее некомпетентность. Казалось, что у девчонки вообще вместо лица какой-то серый и безжизненный гипсовый слепок, хотя через час нотки раздражения все же зазвенели в ее голосе. Неужели они правда надеялись его оправдать? Драко не читал свое дело, но за три года успел выучить все обвинения наизусть. И они впечатляли. По мнению госпожи Вортол, он разве что людей не ел, зато вот пытки, убийства, шантаж, использование непростительных — это все было его любимым развлечением перед сном. В первую ночь в одиночке, он думал о том, сколько крови было на его руках и становилось страшно от всей той грязи, что налипла на него. Ее просто так водичкой не смоешь, ему жить с ней. Жить с этим кошмаром, наказывая себя каждый день за то, что он был примерным сыном, за свое малодушие. А теперь эта желтозубая сука пыталась убедить весь мир в том, что если выжать всю чужую кровь, что впиталась в его поры, то получится огромная лужа размером с Лох-Ней. — Мистер Малфой, вы меня слышите? — кажется, Грейнджер звала его уже не первый раз. Какой, ко всем блядским хуям, я тебе «мистер Малфой»?! Драко угрюмо кивнул. Из ее уст его имя перестало звучать настолько привлекательно. Грейнджер бросила на Поттера раздраженный взгляд, словно обвиняя его в том, что она должна тратить на все это время. Да пошла ты, сука. — Мистер Малфой, — она, как будто, специально сделала ударение на его фамилии, — что вы можете рассказать суду о событиях ночи 9 апреля 1998 года в городе Сток-он-Трент? Что он мог рассказать суду? Нихуя. Драко до крови прикусил язык. Он не будет вспоминать об этом. Это будет похоронено по грудой его грехов навечно, в самом отдаленном уголке подсознании. — В деле все написано. — То есть вы не отрицаете, что присутствовали при убийстве и пытках восемнадцати маглов 9 апреля 1998 года в городе Сток-он-Тренд, в графстве Стаффордшир? Какого хера ты так спокойно об этом говоришь? Ты могла быть там, твои родители могли быть там. Потому, что это была херова зачистка маглокровок. Потому, что мы пришли убивать, сжигать и насиловать. — Да. — Вы не отрицаете того, что знаете людей, совершивших эти акты насилия? О, да, я знаю. Я знаю столько, что у вас волосы встанут дыбом, стоит мне только открыть рот. — Да. — Давали ли вы показания против этих людей? — Да, давал. — Являлись ли вы соучастником этих преступлений? — Я никого не убивал. — Будьте точнее в показаниях, мистер Малфой, — Грейнджер смотрела на него прямо и спокойно, будто видела его в первый раз. Будто он не был ее врагом, олицетворением ее ненависти, ее потерь. Чертова сука. Не заставляй меня оправдываться. — Применяли ли вы непростительные заклятия в ночь 9 апреля… — Нет, не применял. Поттер издал облегченный вздох, и Драко оскалился. Горько, через силу. Да что это вообще меняет? Будто он не повторял это тысячу раз на допросах. — Кто-нибудь может это подтвердить, мистер Малфой? — снова Хельга Вортол со своим мерзким голосом. Она обнажила свои желтые зубы в мерзкой ухмылке, зная, что те, кто мог что-то поведать о той ночи либо мертвы, либо в бегах. Кингсли устало поднял руку, призывая оппонентов остановиться. — Мисс Грейнджер, Визенгамот уже рассматривал это дело. Нет ни доказательств, ни свидетелей, которые могли бы подтвердить невиновность подсу… мистера Малфоя. — Я знаю, господин министр, — спокойно ответила зубрила, — но так же нет никаких улик, которые могли бы указать на его виновность. — Он сам признался, что был там! Какие улики вам еще нужны, юная леди? — просипел Тиберий Огден. Лицо Грейнджер скривилось, впервые выражая хоть какие-то эмоции. Снисходительно назвать этот светоч знаний «милой леди»… Явно не было самой удачной идеей. — Мистер Огден, известно ли вам, что все сомнения в виновности обвиняемого, которые не могут быть устранены в порядке, установленном конституцией, толкутся в пользу обвиняемого? — Да, но… — А так же то, — да она явно набралась наглости за эти годы, — что обвинительный приговор не может основываться на предполагаемых фактах и на догадках, не имеющих надлежащих доказательств? — Вы намекаете на то, что мы должны признать подсудимого невиновным только потому, что он отказывается признаться в своих преступлениях? — Она намекает на то, что мы не можем засадить Малфоя только потому, что не в состоянии поймать сбежавших Пожирателей в то время, как общественность требует правосудия! — Поттер вскочил со своего места, придерживая съехавшие очки. Макгонагалл еле заметно улыбнулась своим гриффиндорским щенкам. Святой Мерлин, да у них тут прямо агитационная компания по спасению Малфоя! — Мистер Поттер, совет понимает, что подсудимый являлся вашим одноклассником, но вы забываетесь! — лицо мисс Вортол позеленело от злости, а глаза забегали по залу в поисках поддержки. Но добрая половина Визенгамота вдруг решила, что рассматривать пол гораздо интереснее, чем слушать судебные прения. — О, поверьте, наша совместная учеба с мистером Малфоем вовсе не содействовала возникновению теплых чувств или душевной привязанности, — в голосе Грейнджер сквозило столько сарказма, что Снейп, скрепя сердце, наградил бы ее лишними балами, — но суд должен быть объективным. Половина обвинений не имеет под собой никакой почвы. — Может быть у него и Метки нет, а моим людям на дознании привиделось? — рыкнул Долиш, хотя при этом кинул взгляд на министра, словно ища одобрения. — Ваши люди, без сомнения, идиоты, но не настолько, чтобы не заметить огромный череп на моей руке, — удержаться от ядовитого комментария было просто невозможно, хотя Драко понимал, что ему следует закрыть рот. — Мистер Малфой, если вы еще раз оскорбите члена Совета, то я вынужден буду удалить вас из зала и назначить наказание, — в голосе Кингсли не было ни капли злорадства. Скорее он просил Драко заткнуться, чтобы поскорее закончить заседание. — Я прошу Визенгамот объективно рассмотреть обвинения, предъявленные мистеру Малфою, — невозмутимо продолжила Грейнджер. — Следствие может подтвердить ему лишь статью 297, свидетелями которой были сами члены совета. Так же в вину подсудимому можно вменить содействие лицам, укрывающимся от закона, а так же вхождение в состав преступной организации… — И всего этого, конечно, не достаточно для наказания! — проорал Долиш, испепеляя Грейнджер взглядом полным ненависти. — Мистер Долиш, не надо приписывать мне то, чего я не говорила, — а Грейнджер, оказывается, умеет злиться по-настоящему. Поттер тоже явно был на пределе, поэтому рыжему шкафу пришлось положить свою ручищу ему на плечо, чтобы очкастый снова не вскочил с места. — Мисс Грейнджер говорит о том, что этих обвинений явно не достаточно для того, чтобы приговорить мистера Малфоя к пожизненному сроку, чего явно добиваются некоторые члены совета, — Макгонагалл смерила зал суровым взглядом, заставив некоторых вновь заинтересоваться полом. — А учитывая смягчающие обстоятельства, суд мог бы смягчить приговор до условного заключения. Да старуха нахер шутит! Неужели, эти долбанные спасители мира смогут это провернуть? Где же они были три года назад со своими познаниями в области закона? — Условное! Вы не можете говорить это всерьез, госпожа директор! Какие еще смягчающие обстоятельства? Перед вами стоит сын Люциуса Малфоя, виновность которого в десятках преступлений может подтвердить любой аврор! А вы предлагаете дать его сыну условное и отпустить нежиться на пуховых перинах? — глава аврората буквально брызгал слюной, даже забыв посмотреть на реакцию Кингсли. Драко лишь усмехнулся, понимая насколько он ценный трофей. Засадить сына одного из самых верных сподвижников Волан-де-Морта в Азкабан пожизненно, еще и повесив на него добрую половину убийств! Да пресса будет Долиша на руках носить. — Действия Люциуса Малфоя не имеют никакого отношения к его сыну. Как правильно заметил мистер Поттер, мы не можем судить сына за преступления отца, — сухо отрезала Макгонагалл. — Мистер Малфой был несовершеннолетним во время принятия метки, к тому же находился под психологическим давлением. Также он сотрудничал со следствием, предоставив много ценной информации и отсидел в Азкабане три года. Визенгамот должен принять это во внимание при вынесении приговора. Да судя по словам старухи, он просто святой! Бедный забитый ребеночек, которого злой папаша заставил делать всякие гадости. Вот только это не так. — Я предлагаю совету удалиться на совещание, чтобы вынести приговор. Мы выслушали достаточно мнений, чтобы принять решение, — отрезал Шеклболт, кидая неодобрительный взгляд на главу аврората, от чего тот весь съежился, — Мистер Малфой, мы вас позовем для оглашения приговора. Вот спасибо. Сэвидж вывел его из зала в коридор. Юнец куда-то испарился. Пошел штаны менять. Совещание продлилось всего полчаса, хотя время для Малфоя тянулось мучительно медленно. Защитная компания, которую развернул гриффиндорский фронт, вселила в него надежду, которую он так старательно пытался в себе убить. Они просто не могли продержать его три года в Азкабане, чтобы потом отпустить из-за доводов подружки Поттера. Да даже окажись он на свободе, что ему делать? Весь магический мир знает его лицо и имя, все двери для него будут закрыты, он даже не сможет спокойно выйти на улицу. Отличная альтернатива тюрьме. Друзей у него не осталось. Теодор свалил из страны, как только старшего Нотта посадили. Пэнси вышла замуж за какого-то министерского чиновника, польстившегося на состояние ее матери, на которое авроры не смогли наложить лапу. Вряд ли она будет рада видеть бывшего заключенного в своей идеальной гостиной. Блейз… Блейз на свободе, его семья почти не пострадала, так как никто из них никогда не носил метку. Но министерство все еще вело слежку за всеми, кто хоть как-то был связан с Пожирателями, надеясь выйти на след сбежавших. Забини не будет рисковать своей шкурой ради дружеских посиделок у камина. Может быть ему позволят уехать? Видеть мать не хотелось, но это лучше, чем ничего. Тем более, что их французское имение было единственным не арестованным имуществом Малфоев. Когда он вошел обратно в зал, то заметил кислое и красное лицо Долиша. Все внутренности покрылись липкой жижей, от которой внутри все похолодело. Да быть такого не может. Такого на хуй просто не может быть. — Мистер Малфой, — начал министр, откашлявшись, — Визенгамот постановил снять с вас обвинение по статьям 105, 111 и 318… Охуеть. Драко очень надеялся, что успел вернуть отвисшую челюсть на место, пока никто не заметил дебильного выражения, которое отразилось на его лице. — Но признать виновным по статьям 276 и 297 Магической Конституции. Учитывая смягчающие обстоятельства, содействие следствию, а также время, проведенное вами в заключении, верховный Совет Визенгамота постановил назначить вам наказание в виде конфискации всего имущества семьи Малфоев, кроме вашего личного счета в банке Гринготс. Вам запрещается снимать с вышеупомянутого счета сумму большую, чем сто галлеонов в месяц. Также вам запрещается покидать пределы Британских островов. На вас будут напложены антиаппарационные чары, а так же чары слежения. Совет постановил, что заключение будет заменено 2880 часами общественных работ по направлению, которое позже определит ваш надзиратель. Ваша палочка будет возвращена вам после освобождения из-под стражи, но на нее будет наложен Надзор. Вы не можете использовать боевые заклятия любой мощности. Вам так же запрещается изготовлять зелья или владеть артефактами из списка, который так же будет вам выдан позже вашим надзирателем. Невыполнение любого из пунктов приговора ведет к замене условного наказание на тюремного заключение, срок которого установит повторное слушание. Если ни у кого нет вопросов или дополнений, то объявляю дело закрытым. Малфой просто не мог в это поверить. Ну то есть он вообще в это не верил, пока не наткнулся взглядом на Макгонагалл, которая ободряюще ему подмигнула. Минерва Макгонагалл. Директор школы Хогвартc. Декан Гриффиндора. Член Ордена. Ему подмигнула. Да это мир в край ебанулся. Члены Визенгамота шумно покидали помещение, а он все еще стоял возле чертового стула, чувствуя, как Сэвидж снимает наручники с его рук. Хотелось рухнуть на пол лицом вниз, чтобы темнота накрыла с головой. Вдруг заныл пустой желудок, и во рту мгновенно появился кислый привкус. Еще не хватало, чтобы его вырвало прямо здесь. — Радуйся, парень. Редко кому настолько везет. Малфой поднял глаза на аврора, пытаясь понять, что он думает о столь неожиданном повороте событий, но тот уже направлялся к двери. Его сутулая спина, обтянутся форменной мантией, казалась единственной точкой опоры, которая вообще осталась во вселенной. Но вот исчезла и она, а Драко сложился по пополам и извергнул на наборный мраморный пол желтоватую жижу.Благо в зале к тому времени уже никого не оказалось. Да уж, повезло. Он свободен. Но у него нет ни дома, ни денег, ни возможности уехать или получить работу. У него ничего. Он один в огромном гудящем вакууме темноты. Его будущее было одним большим куском дерьма. Хреновой черной дырой без какой-либо перспективы. Но зато он свободен. Ура. Драко развернулся, намереваясь в последний раз пройти по темному коридору Отдела Тайн. А потом ему надо будет пересечь огромный атриум, наполненный волшебниками, которые наверняка уже обсуждают сенсационную новость о его освобождении. После всех взглядов и сплетен, которые будут его сопровождать до выхода из министерства, ему явно придется стоять под душем не меньше времени, чем когда он пытался смыть с себя грязь тюремной камеры. Такой всеобъемлющей пустоты Драко Малфой не чувствовал еще никогда.