Can't Find My Way Home

12 июня 2001 года Гермионе казалось, что время обратилось вспять. На окрестности Хогвартса медленно опускались кобальтовые сумерки, и она с жадностью вдыхала медовый, терпкий запах вереска, будто снова стала юной девчонкой с учебником подмышкой. Её маленький призрак проскользнул мимо аврора Грейнджер, спеша в общую гостиную факультета после похода в «Сладкое королевство». Отчаянно хотелось вновь стать ею и не знать будущего, полного боли, потерь, страха и тьмы, что прячется под глазницами. Фонарь светит слишком ярко. Глаза жжет. Желтые стены, расписанные похабщиной. Вонь краски, что въелась в ноздри, кожу, кости. Не знать о том, от чего не спасет даже восточный ветер. Её пальцы инстинктивно сжались на древке палочки, и Гермиона перевела взгляд с огней, загорающихся в окнах замка, на дорогу, утопающую в изумрудной осоке. Уходи прочь. Хагрид и Малфой медленно поднимались по склону, о чем-то переговариваясь. Огромные руки лесничего с удивительной скоростью мелькали в воздухе, переодически указывая на семенившего впереди Клыка, который явно наслаждался длительной прогулкой, несмотря на почтенный возраст. Малфой переодически кивал, раскатывая рукава своей мантии. Он был весь перемазан грязью и землей, скулы и лоб блестели от пота, на щеках, впервые после заключения в Азкабан, появился румянец. Можно было подумать, что спешит в Хогсмид после тренировки по квиддичу. Может, чтобы купить икотных конфет в лавке «Зонко» или успеть на свидание в «Три метлы»… Видел ли и Малфой призрак того, кем когда-то был? Помнил ли того самоуверенного и избалованного мальчишку, который верил, что весь мир лежит у его ног? Гермиона знала лишь то, что видела сама даже в сгущающейся темноте: бледные очертания Черной метки на его предплечье. И это пугало её гораздо меньше, чем тени прошлого, кружащие вокруг, словно блуждающие огни. Манящие обещанием чего-то большего, чем то, что этот мир может на самом деле предложить. Интересно, кожа Малфоя в этом месте такая же холодная, как её сердце? Пожирает ли тьма не только тепло, но и чувства? Ощутит ли он, если вспороть змею ножом? Польется ли кровь? Или, как в маггловских легендах о метках дьявола, в этом участке кожи нет ни жизни, ни крови? Милочка, это всегда можно проверить. Ветер ударил Гермиону по щекам, и она вздрогнула, выныривая из омута тяжелых мыслей. Малфой смотрел прямо на нее, словно знал, о чем она думала. Его пальцы сжались на левом предплечье, закрывая Метку от её потемневшего взгляда. Она видела, как сквозь бледную кожу его предплечья просвечивают голубоватые вздувшиеся вены. Практически могла услышать, как в них бежит его чистая кровь. Теперь ты знаешь, что в нем есть жизнь. – Он стареет, – как ни в чем не бывало продолжал Хагрид. Клык издал фыркающий звук и потряс головой. – Но нюх у него все еще отменный. Не так давно даже обнаружил пару раненных лукотрусов, а они ведь, знаешь, совсем крошечные. Я покажу тебе в следующий раз их дерево. Готов поспорить на сикль, что таких больших лип ты в жизни не видел. Малфой кивнул, продолжая сверлить Гермиону взглядом. На секунду ей показалось, что он поднесет руку к её лицу и заорет: «Смотри!». Смотри. Смотри, пока резь в глазах не заставит тебя зажмуриться. Это не смыть, это нельзя оправдать, нельзя объяснить, нельзя проверить по толковому словарю. Эта гниль прямо здесь, под твоим носом, воняет и разлагается, и ты не хочешь признаваться, потому что боишься, что эта вонь мертвеца идет и от твоей кожи. Смотри. Вдыхай, милочка. Её бледные губы изогнулись в пустой улыбке, когда Хагрид протянул свою большую ладонь Малфою для рукопожатия. Гермиона была уверена, что он брезгливо сморщится и проигнорирует жест великана. Драко протянул свою руку в ответ, и восточный ветер вновь отхлестал Гермиону по щекам. Перемены. Надвигались перемены.

***

Драко разглядывал свои руки, стоя под струями холодной воды. Чертова Грейнджер. Он всегда помнил, что метка все еще там, на его предплечье. Как помнил и то, что на его шее навсегда останется присвоенный в Азкабане номер. Но её взгляд отчего-то опалил кожу до костей, и Драко готов был поклясться, что на мгновение вновь ощутил то самое невыносимое жжение, а побледневшая змея на его коже задвигалась, обвивая череп. И это было именно тем, чего он помнить не хотел. Каждый раз, когда ему приходилось отвечать на зов Темного Лорда, Малфой чувствовал, что внутри него что-то умирает. Он знал, что это за этим следует: кровь и боль. В какой-то момент стало неважно, пытали ли самого Драко или кого-то другого. Страх ушел внезапно, и никогда больше не возвращался. Осталась одна пустота, которой было так много, что приходилось ей буквально давиться. Иногда он начинал ненавидеть то, насколько талантливым окклюментом оказался. Бесконечное выстраивание стен в собственном сознании начало быть чем-то привычным, и очень скоро Малфой уже не мог остановиться. Он вытеснял всё: ужасы, которые могли преследовать его по ночам, а затем и редкие моменты, в которые он чувствовал себя почти как раньше, чтобы не сравнивать их с тем непрерывным кошмаром, в котором он жил. И вот так, постепенно, не осталось ничего. В Азкабане процесс пошел вспять, пришло время рушить ту защиту, которую он возвел. Малфою больше нечего и некого было спасать, и долгие годы он погружался все глубже и глубже в то, от чего так хотел сбежать. И так было лучше, так он чувствовал себя живым. Переломанным, грязным, гниющим изнутри, но все же… Живым. И вот теперь перед ним Грейнджер, золотая гриффиндорская львица, справедливая, честная и преданная. Смотрит на него и давится пустотой. Сжав зубы, он принялся вычищать щеткой землю, забившуюся под ногти. Эти ощущения было новым: мозоли на подушечках пальцев, занозы в ладонях, ожоги от крапивы, грязная вода, стекающая в сток. Все было не так, как после тренировок или матчей по квиддичу, не так, как после битв, не так, как когда он был Драко Люциусом Малфоем. Он тер кожу, пока на ней не выступили капельки крови, и вид собственных израненных от работы, но стерильно чистых рук, принес ему столько наслаждения, что никакие взгляды Грейнджер не смогли бы его усмирить. Чертова Грейнджер. Кожу шпарило холодом, и так было легче дышать. Словно со стороны он услышал, как стучат его собственные зубы. Все что угодно, лишь бы не чувствовать это адское пламя её пустого взгляда. Выйдя из душа, Драко натянул одежду и практически с разбега рухнул в кровать, мечтая только о том, чтобы уснуть. – Расскажешь, как прошло? – как бы невзначай поинтересовался Абраксас со своего портрета. – Лучше, чем я ожидал, – отозвался Драко. – Вернуться туда было… странно. – Мальчик мой, не взваливай на себя слишком много, – голос дедушки был полон такой неприкрытой грусти, от чего у Драко внутри все сжалось. – В конце концов, ты был всего лишь ребенком. – Мы все были детьми. Но только на моей руке метка. – Драко, ты сам знаешь, как ты её получил, – Абраксас тяжело вздохнул. – Это было наказанием, а не привилегией. Люциус… – Я не снимаю с него ответственность, – огрызнулся Драко, резко садясь на кровати. – Но и себя оправдывать не собираюсь. Абраксас поджал губы и кивнул, хотя Малфой знал, что он никогда с ним не согласится. Для него Драко навечно останется мальчишкой, которому он читал «Сказки Барда Бидля» и рассказывал о законах Гэмпа. Невинным ребенком, радовавшемся первой метле, а не купленной в «Горбин и Берк» руке славы. – Как мисс Грейнджер? – из горла Драко вырвалось приглушенное рычание. – Мне казалось, что после того неприятного инцидента с библиотекой между вами установилось… перемирие. Перемирие. Самое подходящее, блядь, слово. Драко продолжал сверлить Абраксаса взглядом, надеясь, что тот почувствует острую необходимость сменить тему разговора. Он понятия не имел, как назвать то, что происходило между ним и Грейнджер, но уж точно не имел желания обсуждать это с дедом или с кем-нибудь еще. Слишком странно, слишком необъяснимо, слишком сложно. Начиная с того, что она пыталась вновь затянуть его во тьму войны, заканчивая тем, что от её присутствия у него закипала кровь, – все это было для Драко слишком. И он не мог даже самому себе объяснить, что это слишком значило. Чертова Грейнджер. – Подозреваю, что о встрече с Андромедой ты говорить тоже не намерен,– Драко едва ли не засмеялся, одаривая Абраксаса убийственным взглядом. – Я даже жалею, что ты не можешь просто шибануть меня Круциатусом, – прошипел он, резко поднимаясь с кровати и хватая с тумбы бутылку огневиски. – Такие методы допроса мне как-то привычнее. – Это не допрос, Драко… – попытался возразить Абраксас, но его внук уже скрылся за дверью. Нажраться и заснуть. Нажраться и заснуть. Нажраться и заснуть. Малфой скривился, когда пойло обожгло горло и разнесло огонь по венам: будто он вновь напоролся на её взгляд. Руки сами собой сжались на перилах лестницы, горлышко бутылки тихонько звякнуло от соприкосновения с деревом. Драко уперся локтями в перекладину и опустил голову вниз, ощущая, как к вискам приливает кровь. Стучит в ушах, разогревает кожу изнутри. Чертова Грейнджер. Дом на площади Гриммо пах книжной пылью, зубной пастой, болью и пустотой. Драко подсунул горлышко бутылки прямо себе под нос и с остервенением вдохнул. Здесь должен быть и его запах, он просто обязан быть здесь: кровь, огневиски, обожженная кожа, ужас Азкабана, затхлость Малфой мэнора, сырая земля, отрава для флоббер-червей… На стенах, на портьерах, на постельном белье, на… Чертова Грейнджер. Внизу Кикимер обновлял чары слепоты на портрете Вальбурги, пока она в очередной раз проклинала всех неугодных. Радио на кухне, оставшееся в доме с незапамятных времен, издавало негромкий треск, пока диктор бесцветным голосом зачитывал вечерние новости. Сегодня на одной из улиц Инвернесса было найдено тело Пожирателя Смерти Корбана Яксли. Дерзкое убийство было совершенно средь бела дня в маггловской части города. На место происшествия прибыли глава Аврората Джон Долиш, стиратели памяти, а также группа обеспечения магического правопорядка. Район был полностью оцеплен, представители власти от комментариев журналистам отказались. Тем не менее, наш корреспондент Рита Скитер… Твою мать, Яксли. Грейнджер ему не сказала, что фанатики убили долбанного ублюдка. Напоминаем нашим слушателям, что Корбан Яксли находился в розыске с 1998 года. Он являлся одним из ближайших сподвижников Темного Лорда и имел непосредственное отношение к созданию так называемой Комиссии по учету «маггловских выродков», действовавшей в 1997-1998 годах во время захвата Министерства. По разным оценкам, в результате деятельности этой преступной организации более трехсот человек были убиты, замучены до смерти или подвергнуты поцелую дементора. У нас есть все основания считать, что после окончания Второй магической войны Яксли примкнул к Люциусу Малфою, новому лидеру Пожирателей Смерти… Драко почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, и тут же вновь приложился к бутылке. Какой сраный бред. Люциус ненавидел Яксли. Что бы ни говорили про его отца, но он не переносил грязи и людей, которые её разводят. Яксли, как и Долохов, отличался извращенной любовью к играм со своей едой. Особенно, если еда активно сопротивлялась. Вот только Долохов умел убирать за собой. Чертова Грейнджер. Как она могла не сказать ему! Внутри нарастало раздражение, щедро приправленное алкоголем. Малфой с трудом выпрямился и направился вверх по лестнице. Из коридора на него обрушился запах гари: он сам наложил барьерные заклинания, чтобы они все не задохнулись после взрыва. Обугленные рамы зияли пустотой на фоне покрытых копотью стен, а впереди была темнота, но он знал, что Грейнджер здесь, видел синеватый блеск её Люмоса в отражении в бронзе канделябров. – Эй! – зло позвал Драко, на ходу отпихивая от себя куски сгоревших перекрытий. – Эй, – грустным эхом отозвалась Грейнджер, и всю его ярость будто смыло в сточную трубу. Она стояла у входа в библиотеку, прислонившись плечом к дверному косяку. Влажные после душа волосы оставляли темные разводы на синей ткани старой растянутой майки, и Драко ощутил, как несколько капель приземлились на его скулу, когда Грейнджер резко повернула голову в его сторону. Огромные глаза Грейнджер были наполнены слезами. Они текли по её щекам, потом ниже, к шраму в том месте, где острый подбородок перетекал в шею, и дальше за воротник майки. Драко сглотнул, не в силах оторвать глаз от соленой капли на кончике её носа. В свете палочки она блестела, будто бриллиант. Он едва не поднял руку, чтобы убрать слезу с её кожи, но Грейнджер его опередила, а потом отвернулась, вновь вперившись взглядом во тьму разрушенной библиотеки. Во рту у него пересохло, и он на автомате приложил бутылку к губам, проталкивая жидкость внутрь, чтобы заполнить внезапно образовавшуюся пустоту. – Да заткнись ты, жалкий кусок дерьма! – орет Драко, с остервенением колотя руками по железным решеткам, пока Стэн Шанпайк воет и корчится на полу соседней камеры. – Я ничего не сделал! Я ничего не сделал! – задыхается он, давясь соплями. Мутные гроздья слизи свисают с уголков его рта, пока Стэн языком не возвращает их обратно, чтобы через секунду снова разразиться плачем. – Он хочет к свое мамочке, – гогочет где-то с другой стороны Рудольфус Лестрейндж, прижимая лицо к прутьям и со смаком вдыхая, будто вонючий воздух Азкабана может принести ему удовольствие. – Мама, я умоляю! – орет Шанпайк. От истерики он начинает биться затылком о стену камеры. Драко прикрывает глаза, слушая мерзкий звук, с которым дробятся кости и сходит кожа. – Мама, забери меня отсюда, я ничего не сделал! Алекто Кэрроу заливается безумным смехом, долбя алюминиевой миской для еды об пол в такт его рыданиям. – Заткнись, Стэн, – выдыхает Драко, зажимая уши руками. – Просто заткнись. Затылок Грейнджер все еще маячил перед его лицом, и Малфой сморщился, услышав приглушенный всхлип. Он открыл рот, чтобы обрушить на нее поток обвинений за то, что не сказала про Яксли, за то, что сожрала его взглядом, за то, что чуть не взорвала их всех, втянула его еще глубже во все это дерьмо, за тьму, что лизала его кожу каждый раз, когда Грейнджер оказывалась слишком близко. За то, что ты давишься пустотой. За то, что твои поганые слёзы блестят, как бриллианты. – Ты чего? – его слова будто повисли в воздухе. Драко мог их рассмотреть. Неуместные. Он хотел запихнуть их обратно в глотку. Чертова Грейнджер. Она задрала майку и вытерла краем глаза, прежде чем повернуться. Драко успел рассмотреть розовеющие шрамы от взрыва на её боку, хотя очень старался не опускать взгляд. Кожа возле её пупка на вид была такой же влажной, как на щеках. Во рту у Малфоя же было сухо, как в пустыне. Близость Грейнджер буквально вышибла из него весь дух, заставляя терять контроль над собственными поступками и действиями. Драко ненавидел это, потому что контроль – это то, что помогло ему выжить. Он не мог его лишиться, не мог его отдать. Не по доброй воле. Строить и разрушать стены мог только он сам. – Все потеряно, – грустно сказала Грейнджер. Драко не мог понять, в чем дело. – Сотни бесценных книг… Ничего не осталось. Книги. Ебанные книги. Малфой чувствовал себя конченным идиотом, потому что не смог рассмеяться. – Здесь было столько… – она всхлипывает, Драко не может оторвать от нее взгляд. – Единственный известный экземпляр «Наследия Манефона в рунических проклятиях». В идеальном состоянии, со схолиями… Грейнджер продолжала говорить, и Малфой хотел жрать её слова столовой ложкой. Это было так по-Грейнджеровски. На него дышало прошлое, роняя слезы по тому, чего уже не вернуть. По тому, что не имело никакого значения. Мы чуть не умерли. Драко помнил, как ощущалась на руках её кровь, как его пальцы скользили по краям рваных ран, как её взгляд потерял фокус, и она обмякла в его руках, практически врезаясь своей всезнающей башкой в пол. И все же, она оплакивала книги. Идиотка. – Не единственный, – Малфой произнес это прежде, чем успел обдумать причины и следствия. Удавка контроля, которую он сам накинул на свою шею, ослабла. Драко хотел вернуть её на место. Что за херня. – Что? – взгляд Грейнджер скользнул вверх и вниз, проследив движение его кадыка при глотании, и она побледнела еще больше. – В библиотеке мэнора был еще один,– он пытался быть жестким, хотел съязвить про аврорских шавок, которые вынесли из его дома все, что по их мнению могло представлять ценность для отца, но Грейнджер сияла, и Малфой не хотел, чтобы это прекращалось. Твою ж мать. – Правда? – она улыбалась. – Это удивительно. – Одно из лучших собраний в мире, – Драко пожал плечами, будто это не имело значения. – Во многом благодаря деду. Он жизнь посвятил пополнению этой библиотеки. В детстве я… Гермиона подняла на него острый взгляд, жадно впиваясь в лицо Драко. Его сново обожгло огнем, и тело само отшатнулось в сторону. Это было слишком. Снова. Ты - слишком для меня, Грейнджер. Им нужно было отступать, каждому обратно в свою тьму. Но как же не хотелось обратно. Всё внутри замерло, моля об ещё одном маленьком источнике света, таком, как Люмос на кончике палочки Грейнджер. И она была готова остаться с ним еще хотя бы на мгновение, Драко знал это. Выбор был за ним. Беги, Драко. – В детстве я любил менять книги местами, только чтобы потом провести время с дедом, раскладывая все по десятичной классификации Дьюи, – Малфой будто шагнул с края обрыва, ожидая, что полетит в пропасть и разобьется. Но этого не произошло. Он все еще твердо стоял на земле, изучая то, как губы Грейнджер растягиваются в улыбке. – Хотела бы я это увидеть, – Гермиона прижалась щекой к дверному косяку, на мгновение прикрывая глаза, пытаясь представить маленького Малфоя, тянущегося к самым высоким полкам книжным шкафов. Это признание далось ей слишком легко. Она так много лгала в последнее время, что откровения ощущались на языке чистой родниковой водой. – Библиотеку? – Драко ступал осторожно. – Да, – кивнула Грейнджер. – И библиотеку тоже. Молчание затянулось настолько, что можно было услышать, как сквозняки гоняют книжный пепел по полу. – Тебя пытали в этом доме. В моем доме. Малфой старался говорить спокойно, но слишком уж он хорошо помнил ту ночь. И слишком хорошо знал, каково это, ощущать на себе действие Круциатуса. – Стены - это всего лишь стены, – Грейнджер пожала плечами, и её взгляд вновь обратился в темноту сгоревшей библиотеки. – Мы прятались здесь во время поиска крестражей. Я, Гарри и Рон. Помню, как мы спали вместе в гостиной, потому что страшно было оставаться одним. И как ночью перед первым сентября на площади появились Пожиратели, – Драко сжал губы и подошел чуть ближе, борясь с внезапным желанием выдернуть её из вязких воспоминаний в реальность. Будто это могло помочь. Будто их реальность так уж отличалась от ужасов прошлого. – Мы знали, что Грюм наложил на дом заклятие Косноязычия, на случай если Снейп вдруг решит вернуться сюда, но этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности. Я могла думать только о том, каким уровнем невербальной магии он обладает, что я могу ему противопоставить, и как успеть спасти Гарри, если я не справлюсь. Они оба знали, что она ничего не смогла бы сделать. Снейп был одним из сильнейших магов в мире, и трое подростков, которые даже школу не закончили, были ему не соперниками, даже если бы заклятие связало не только его язык, но и руки. Победа все четче вырисовалась в их разуме лишь удачным стечением обстоятельств. Бесконечное количество «если» и вариантов развития событий роились вокруг, словно призраки, и Малфой понимал, что им никогда от них не избавиться. – Не знаю, может страшнее было, когда мы проникли в Министерство? – слова льются из Грейнджер, как отрава. – Я сидела рядом с Амбридж в зале заседаний Визенгамота, пока она пыталась выяснить, у какого волшебника Мэри Кроткотт украла магию, – Драко почувствовал, как горлу подкатила тошнота. – Никогда не думала, что можно настолько долго удерживать телесного патронуса, как тогда это делала Амбридж. Она наслаждалась ужасом, он подпитывал её и этого чертового кота. Я так его возненавидела, что после Войны не смогла заставить себя забрать Живоглота у Уизли. Он знал эту ненависть в её голосе, узнавал отпечаток страха в глубине глаз, ему было знакомо это ощущение, когда от собственных слов и мыслей внутри всё извивается, словно ядовитые змеи. Закрыть глаза страшно, потому что оно всплывает, накатывает, кипит и булькает внутри, стоит только на мгновение отключить голову. Эта жизнь в постоянном сопротивлении, в постоянной борьбе со всем, что пришлось вытерпеть, со своей собственной тьмой, которая родилась в огне испытаний и не собиралась никуда уходить, - Малфой знал о ней всё. – Мы бежали через Атриум, и он казался просто непреодолимым. Рон отставал от нас, и я знала, что, если мне придется сделать выбор, то я выберу Гарри. И не смогу с этим жить, – Грейнджер посмотрела прямо на него, и Драко лишь кивнул, показывая, что понимает. Он. Её. Понимает. Три гвоздя, забитые прямо между глаз. Сделать выбор и принять его последствия - вот, что действительно страшно. Стены - это всего лишь стены. – Почему не сказала, что Яксли мертв? – его сердце сжимается, потому что, кажется, он знает ответ. Холодные пальцы Грейнджер сами скользнули по его ладони, и она отобрала у него бутылку огневиски. Малфой не мог вспомнить, прикасалась ли она хоть раз к нему добровольно. – Подумала, что на сегодня с тебя достаточно впечатлений. Я знаю, что вернуться в Хогвартс было тяжело, – Драко ощетинился, ожидая новой порции расспросов о том, но Грейнджер лишь пожала плечами и приложилась к бутылке. Малфой с некоторой досадой понял, что испытывает благодарность за то, что она не стала развивать тему. С другой стороны, он предполагал, что Грейнджер не хотела, чтобы он в свою очередь начал интересоваться, какого хрена он видел в тот день, когда взорвалась их библиотека. Их. Их. ИХ. Сложно было не задаться вопросом, сохранило ли горлышко бутылки тепло его рта. Почему-то сейчас это волновало его больше. Ко всем блядским хуям, Грейнджер, что происходит. – Лучший огневиски, который я пробовала, – она вытерла губы, и протянула ему бутылку. Оставался один глоток, и Драко тут же его сделал. – Забрал из мэнора, – он постарался, чтобы его голос казался безучастным. Это было смешно. Он и Грейнджер в темноте коридора. Пьют из одной бутылки, и откровения льются из них, как вода из крана. – Знаю. Это, портрет дедушки и свой «Нимбус-2001, – Малфой зашипел, и Гермиона не смогла сдержать смешок. – Не думал же ты, что я не прочитаю отчет? Я ожидала большего. Фамильные драгоценности, золотые слитки, парочка домашних эльфов… – Там ничего не осталось, – она смотрела, как он наклонил голову и сжал зубы. Желваки заходили под кожей, обнажая острые скулы. Гермиона отстраненно подумала, что Малфой красив. И об него можно порезаться до кости. – Все опасное вынесли Авроры, остальное, видимо, увезла мать. – Почему она уехала? Драко знал, что она спросит. Он сам задавал себя этот вопрос миллионы раз. Вслух, шепотом, про себя. Громко и тихо. С яростью и безразличием. Он ждал, что если его спросит кто-то другой, то ответ придет сам. – Я не знаю. Чуда не произошло. Малфой сжал пустую бутылку в руках с такой силой, что, побелели костяшки. – Я думал, что это она подает ходатайства о пересмотре моего дела, – Драко пожал плечами. – Пока мне не разрешили посещения, а она так и не пришла. – Мне очень жаль, – Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз она слышала столько искренности в собственном голосе. Эти слова ей приходилось говорить так часто, что они будто потеряли свой вес. И вот внезапно, она вновь почувствовала их тяжесть. Как женщина, лгавшая Воландеморту прямо в лицо ради спасения своего сына, могла потом вот так его бросить? Гермиона не знала ответов, но понимала, какую боль это могло причинить. – Да, Грейнджер, мне тоже жаль, – Драко вымучено ухмыльнулся. – Но зато мне повезло познать всю глубину любви Поттера. Надеюсь, Уизлетта не слишком ревновала? Не думаю, что он боролся за кого-то больше, чем за меня. – Джинни выдержала это стоически, – Гермиона зеркалила его. Позу и настроение. От этого слегка кружилась голова. – Но сообщи, если Гарри начнет присылать тебе конфеты с амортенцией. Драко снова ухмыльнулся. Вновь потянулся к бутылке, но вспомнил, что огневиски закончился. Хотелось еще. Нажраться и уснуть. – Что стало с библиотекой? – как бы невзначай поинтересовалась Гермиона, с болью во взгляде тыкая носком обугленные части книжных полок. – Не знаю, – Малфой пожал плечами. Она была чокнутой, вот в чем он был совершенно уверен. – Я туда не заходил. – Ты серьезно? – впервые за весь разговор Грейнджер полностью развернулась к нему. Её челка почти высохла, и буйные кудри падали на лоб и скулы, подпрыгивая от малейшего движения. Над левой бровью белел глубокий шрам, рассекавший лоб почти до виска. Бледную кожу усеивали веснушки, настолько яркие, что, даже в бледном свете Люмоса, Малфой мог бы пересчитать их все до одной. Хоть Азкабан и сожрал почти три года его жизни, он был уверен, что в мире не так много женщин, которым было бы настолько наплевать, что они красивы. – Действительно, как это я не подумал, что после трех лет тюрьмы надо срочно перечитать «Истинную историю опалового огня», – Малфой оттолкнулся от стены и направился прямо по коридору. Спину жгло от её взгляда, и это было практически невыносимо. Молчи, Грейнджер. Дай мне уйти. – Ты куда? – её голос больно бьет по нервам. Он не хотел останавливаться, но ноги сами приросли к полу, и из горла вырвалось приглушенное рычание. Он не должен был этого делать. Поддаваться этому странному чувству, которое разливалось кипятком в районе груди. Не должен был позволять себе эту близость. Драко повернулся, встречаясь с растерянным взглядом огромных карих глаз. – Хочешь выпить, Грейнджер? Стены - всего лишь стены.