Can't Find My Way Home

12 июня 2001 года В начале недели в столицу из Суффолка и Эссекса нагрянул восточный ветер, принеся с собой запах моря, пряностей и пожухлой травы. У жителей Лондона, которые провели всю жизнь в бетонной коробке, свободолюбивый гость с бескрайних равнин вызывал лишь мигрень и ломоту в костях. В народе верили, что восточный ветер приносит несчастья. Так думала и старая миссис Стивенсон, с которой Гермиона столкнулась в аптеке утром понедельника, когда та не спеша водила пальцем по сухой ладони, отсчитывая десять фунтов на лекарство от ревматизма. — Помяни мое слово, девочка, — старушка театрально возвела глаза к небу, понизив голос до шепота, а потом перехватила руку Гермионы чуть выше локтя, заставляя склониться ближе к себе, — ветер с востока не несет ничего хорошего ни человеку, ни зверю. Пожилая женщина искренне полагала, что не сегодня-завтра на эту грешную землю обрушится Апокалипсис, ведь за годы ее долгой жизни еще никогда не было такого, чтобы невыносимая июньская жара сменялась холодными потоками воздуха из земель кельтов. Близилось летнее солнцестояние. В это время магглам было свойственно становиться особенно суеверными, поэтому Гермиона лишь понимающе улыбнулась, пропуская миссис Стивенсон вперед, чтобы та могла поскорее добраться до дома, запереть все окна и придаться воспоминаниям о том далеком времени, когда она была молода и поддерживала общество суфражисток. Для Гермионы Джин Грейнджер восточный ветер был предвестником не бед, но перемен. Она выросла там, откуда он явился в чужой ему Лондон, словно старый и заботливый друг, разгоняя стоячий воздуху и унося запах битума. В такие дни ее невыносимо тянуло домой, к лугам вереска и высокому небу, на котором даже низкие грозовые тучи казались бесконечно далекими. Девушка знала, что надо застыть прямо посередине площади, прислушаться к шепоту зеленых листьев и тихому гулу дымоходов, чтобы услышать подсказку. Куда в этот раз понесет ее восточный ветер? Вперед? Где одна неизвестность и надвигающаяся война? Назад? Домой, где ее ждут воспоминания, надежно спрятанные в самый дальний уголок памяти? И где вообще ее дом? Впервые он ворвался в жизнь Гермионы, когда у матери случился приступ. Было Рождество, и метель тогда продержалась целую неделю, хотя такой обильный снег и редкость в тех краях. Даже море на мелководье покрылось тонкой коркой льда, сквозь которую было так интересно смотреть на разноцветную гальку. Когда буря наконец-то стихла, диагноз уже был поставлен. Таковы были первые серьёзные перемены. В следующий раз они встретились, когда девочка играла около небольшого кромлеха, находившегося в двадцати минутах ходьбы от родительского дома. У нее было слишком мало друзей, чтобы ей нравилось ходить на детские площадки или проводить время в местном кафе-мороженное, потягивая сладкую и вязкую газировку, и, хотя мать запрещала ей убегать так далеко, Гермиона, уже тогда отличавшаяся своенравностью и рассудительностью, приняла собственное, осознанное решение. В одиночестве ей было гораздо спокойнее. Земля эта принадлежала местному фермеру, другу ее родителей, человеку доброму и ласковому, поэтому там ей вряд ли что-то угрожало. Особенно девочке нравилось перебегать через неглубокий овраг, начинавшийся сразу после кукурузного поля. Расправляя руки и представляя себя птицей, девочка неслась мимо высоких стеблей, которые ни разу ни ударили ее по лицу и не ободрали руки, а, наоборот, гостеприимно расступались, приглашая совершить самое дерзкое путешествие в ее жизни. А потом она бежала вниз по склону, умело огибая каждую кочку и каждый камешек, и тогда ей начинало казаться, что она вот-вот воспарит над землей. Ей всегда хотелось уметь летать. Трава около кромлеха была такой высокой, что спрятавшуюся девочку никто бы не смог обнаружить, если бы она сама не позволила. И часами она лежала там, глядя в высокое небо, представляя, что когда-нибудь сможет проверить похожи ли облака на ощупь на сахарную вату, как утверждал Джимми Браун из второго класса. И вот в один из летних дней, когда солнце стояло высоко и палило нещадно, Гермиона почувствовала, что восточный ветер снова пришел в их края, пригибая бесконечные стебли, словно ища ее. В тот день она летала. Буквально. Впервые магия в ней проявилась настолько явно и ярко, ведь она сама ее призвала. Гермионе было шесть, и домой она бежала наперегонки с новым другом так быстро, что отбила себе все пятки. С тех пор он возвращался, предвещая перемены, а Гермиона научилась предчувствовать его появление по легкому покалыванию в кончиках пальцев. Он подгонял школьную сипуху, когда та принесла ей письмо из Хогвартса, и остался с девочкой до того момента, как через четыре дня на пороге возникла профессор Макгонагалл. На третьем курсе Гермиона не переставала удивляться, как Гарри удается не слышать его настойчивый зов, ведь на этот раз изменения должны были наступить в его жизни. А потом наступило время Ордена Феникса и восточный ветер преследовал ее весь год, тревожно шепча: «Берегись». В начале правления Амбридж он появился вместе с жуткой грозой, и тогда она очень отчетливо поняла, что детство закончилось и пришло время действовать, брать все перемены в свои руки. Когда она вышла из дома Уизли и направилась к освещенным тысячами огней шатрам, где уже собрались гости на свадьбу Билла и Флер, он снова нагрянул, а воздух запах страхом и горькой полынью, растением путников, скитальцев и отшельников. Гермиона со слезами на глазах мысленно поблагодарила его, возвращаясь в дом и перекладывая вещи в крошечную бисерную сумочку. И в день Битвы, когда Хагрид вынес Гарри на руках из Запретного леса, она знала, что они победят, что все так просто не закончится. Теплое дыхание восточного ветра щекотало ее щеку, словно кто-то близкий утирал слезы нежными пальцами, пока она сжимала руку Джинни, удерживая ее от необдуманных действий. А 16 мая 1998 года был штиль. И эта тишина отдавалась сосущим ощущением под ложечкой. Гермиона чувствовала, что он вот-вот нагрянет, поэтому весь день промаялась, заламывая пальцы, ощущая такое сильное напряжение, что у нее на руках высыпала крапивница. А потом, в одну секунду, он появился, нагоняя тучи, но даже это не спасало от жары. Она вышла из дома. Без палочки. На середине ее пути грянул дождь, а ветер тихонько плакал в ветвях деревьев, не способный разогнать плотный и влажный воздух, но девушка не услышала его задушенных стенаний. Гермиона шла и думала, что холодные капли — благословение, а оказалось, что проклятие. «Дождь в такую духоту, что может быть хуже?» — размышляла она чуть позже, лежа на грязном асфальте. Перемены все-таки наступили. С тех пор голос ветра она упорно игнорировала, или же он сам молчал. Но сегодня, стоя на пороге аптеки, Гермиона ясно ощущала привычное покалывание в пальцах, необычайно сильное и навязчивое. Разум говорил ей быть начеку, но где-то в душе рождалось теплое чувство, подсказывающее, что на этот раз с востока придут хорошие вести. Дом на площади Гриммо замер в ожидании, как и все его обитатели, обычно находившиеся в меланхолии. Кикимер ходил туда-сюда, что-то бормоча про старый флигель, и стал больше напоминать себя в те времена, когда называл Сириуса «предателем рода», а Гермиону «грязнокровкой». Девушка знала, что домовик тоже прислушивается к голосу ветра, и он пугает его: слишком много перемен произошло в этом доме за последние годы, чтобы старый эльф смог спокойно пережить плоды присутствия буйного и своевольного гостя. Гермиона старалась не тревожить его расспросами, а позволять ему справляться с беспокойством так, как ему казалось нужным. Малфой ходил мрачнее тучи, неприкаянный и погруженный в собственные мысли. Он молча усадил Гермиону за кухонный стол, проверил уже почти затянувшиеся раны и поменял бинты, полностью игнорируя ее заявления о том, что с такой пустяковой задачей она могла вполне справиться сама. Девушка не совсем понимала, как стоит расценивать его действия: то ли как проявление заботы, то ли как способ отвлечься от предстоящего возвращения в Хогвартс. И самое главное, она представления не имела, какую причину предпочла бы она сама. Малфой в свою очередь не произнес ни слова, а Гермиона подумала, что от столь долгого молчания губы у него побелели и потрескались. К счастью, воскресенье обошлось без экстренных рейдов, поэтому она смогла со спокойной совестью отлежаться в постели, обмазанная бадьяном с ног до головы. Она не готова была снова врать друзьям или Долишу, а уж тем более смотреть в глаза Рону. С тревогой Гермиона осознала, что злополучный матч по квиддичу состоится через две недели, а значит ей следовало бы продолжить свои унизительные попытки потренироваться на чердаке. Вероятность получить бладжером по голове или другой нужной части тела оставалась экстремально высокой, но о больничном не стоило даже и думать, учитывая последние события, поэтому Гермиона мечтала хотя бы один раз попасть битой по чертову мячу, чтобы не выглядеть полнейшей идиоткой. Она могла бы попросить Гарри, Рона или Джинни потренировать ее, но это означало бы лишние часы, проведенные либо в неловком молчании, либо в попытках сделать вид, что все хорошо. К длинному списку лжи, которой она пичкала своих друзей, недавно прибавились еще несколько пунктов, поэтому Гермиона боялась попросту не выдержать напряжения. Но этим утром все тяжелые мысли отступили, и поэтому она позволила себе открыть окно, крепко зажмуриться и дать ветру поприветствовать ее как полагается старым знакомым. — Не нравятся мне эти перемены погоды, — наконец подал голос Малфой, отпивая кофе.- Все так и начиналось в прошлый раз. Гермиона неопределенно пожала плечами, не желая начинать разговор. В конце концов, это он игнорировал ее и смотрел так, будто она была гранатой, у которой с минуты на минуту оторвут кольцо. Она не могла избавить его от беспочвенного беспокойства рассуждениями о народных приметах и необъяснимых причинах внезапно зародившегося в ней оптимизма, но Малфой и не ждал от нее никакого ответа. Чашка кофе в его длинных пальцах слегка подрагивала. Гермиона нахмурилась и отвернулась к окну в тот самый момент, когда метелка, которую Кикимер зачаровал так, чтобы она без посторонний помощи до блеска отмыла пол, со стуком упала на пол. Малфой от неожиданности пролил кофе прямо на единственную чистую рубашку и, чертыхнувшись, принялся шептать очищающие заклятия. — Если метелка упала, то жди непрошеных гостей, — пробормотала Гермиона, сама не понимая с чего вдруг припомнила одну из излюбленных присказок своей бабушки. Малфой смерил ее взглядом, который явно давал понять, что в данный момент он не слишком уверен в ее душевном здоровье. — Большего бреда в жизни не слышал, — раздраженно пробубнил он себе под нос. Но Гермиона знала, что все это неслучайно. Пусть в школе она скептически относилась к урокам прорицания, пусть она никогда не было суеверной, но уж своей интуиции она доверяла безоговорочно. Всю ночь ей казалось, что кто-то стучит в дверь. Конечно, это было невозможно, ведь защитные заклятия не могли пропустить человека до порога, если только Сириус или Дамблдор не восстали из могилы, или Гарри не решил заявиться среди ночи с каким-нибудь срочным делом, непонятно почему отказавшись воспользоваться каминной сетью. Стук был настолько настойчивым, что Гермиона даже спустилась вниз и долго смотрела в дверной глазок на пустую площадь. — Грейнджер, что ты там высматриваешь? — раздраженно спросил Малфой, подходя к окну в попытке понять, куда это она так старательно пялится уже несколько минут. — Ничего, — Гермиона быстро отвела взгляд от окна, пытаясь вернуться в настоящее из того далекого дня, когда она, Гарри и Рон прятались в этом доме от Пожирателей, ошивающихся на темной площади в ночь на первое сентября 1997 года. — Нам скоро надо выдвигаться, ты бы оделся потеплее. — Без тебя разберусь, мамочка, — беззлобно и как-то растерянно огрызнулся Малфой, перекатывая палочку в пальцах, чем вызвал у Гермионы искреннюю улыбку. — Тебе не стоит так волноваться из-за отработки, — Гермиона подавила резкое желание прикоснуться к его руке. — Помнишь, что говорил Дамблдор? «В Хогвартсе каждый, кто ищет помощь, всегда ее находит». Малфой смерил ее странным взглядом, в котором смешались насмешка, удивление и страх, и Гермиона поняла, что не должна была говорить этих слов. Они не друзья. И она уж точно не та, у которой стоит искать утешения. Уже не та. — Стоит ли напомнить тебе, что это я впустил Пожирателей в школу, а потом чуть не убил Дамблдора? — горько поинтересовался Малфой, отпивая еще кофе. Эта святоша не должна читать ему оптимистические проповеди, а он вовсе не должен ее слушать, но почему же Драко так сильно хотелось, чтобы она продолжила? Убедила его в том, что школа не отвергла его? Что сегодня он вернется в место, которое некогда считал своим настоящим домом, и снова почувствует себя в безопасности? — Но не убил же, — спокойно ответила Гермиона, смотря ему прямо в глаза. — Только потому, что Снейп опередил меня, — Малфой прикрыл глаза, не желая показывать насколько успокаивающе на него действовали слова этой чокнутой. — Неправда, — девушка покачала головой, и всплеск ее эмоций ударил Драко по нервам. — Ты бы не сделал этого. Только не с Дамблдором. Гермиона никак не могла заставить себя прикусить язык. Слова лились из нее прежде, чем она успевала осознавать, что и кому она говорит. — Я убивал, Грейнджер, — Малфой не понимал, почему так стремится казаться чудовищем, но ему было просто жизненно необходимо слушать ее уверенный голос, впитывать весь тот слабый свет, который исходил от нее сегодня, пробиваясь через вязкую темную ауру. — Я тоже убивала. В этом весь ужас войны. Твоя идея может быть правой, мысли благородными, а поступки смелыми, но ты все равно убийца. И никакая великая цель этого не изменит, — Гермиона пожала плечами, словно говорила о каком-то пустяке. — Вот поэтому мы и живем прошлым. Не знаем, как справиться со своими демонами. — Не заметил, чтобы Поттер или Уизли… — Они не убийцы, — взгляд девушки обдал Малфоя холодом. Он не ожидал, что они зайдут настолько далеко. Их отношения, если это вообще можно назвать таким словом, не предполагали подобных признаний. Драко жадно уставился на нее, ожидая услышать больше, но в глазах Грейнджер ясно отражалось то, что она сама испугалась, что открыла ему слишком много. — Так что, Малфой, нам с тобой нечего бояться, — беззаботно продолжила Гермионы. — Знаешь, как говорят? Со дна только один путь — наверх. * * * Дорога от Хогсмида до Хогвартса оказалась абсолютно пустынной, чему Малфой был несказанно рад. Грейнджер не стала сковывать его заклятием, хотя это требовалось по протоколу, но Драко решил не выпытывать у нее причин. Установившееся между ними перемирие с щепоткой взаимного доверия было слишком хрупким, чтобы постоянно испытывать его признаниями, которые и так постоянно вырывались сами собой. Драко не имел ни малейшего понятия, с чего вдруг они с Грейнджер так разоткровенничались, но это надо было остановить. Им уже давно следовало понять, что начать новую жизнь, вспоминая прошлое каждую секунду — просто невозможно. А больше всего на свете Драко Люциус Малфой мечтал начать новую жизнь. Без воспоминаний обо всем этом дерьме. Но оставался один важный вопрос: хотела ли этого бывшая непогрешимая зубрила? Смотря на то, как смешно подпрыгивают волосы Грейнджер, собранные в высокий хвост, при каждом шаге, Драко даже подумал о том, что она сможет стереть ему память, когда с него снимут Надзор, и он будет волен уехать на все четыре стороны. Она уже успешно проделывала это со своими родителями. Он узнал это еще во время войны от Рабастана Лестрейнджа. Тот был явно одержим идеей запытать их до смерти. А еще Драко был абсолютно уверен, что она поймет его желание исчезнуть. И возможно даже позавидует тому, что не может поступить также. Малфоя непроизвольно передернуло от собственной тупости, и он не дал себе серьезно обдумать эту абсурдную мысль. В который раз он убеждался, что его трусость никуда не делась. От этого становилось тошно. Грейнджер бы никогда не стала завидовать тому, что он убежит от прошлого, словно малодушный слюнтяй, который не способен отвечать за свои поступки. А может нет? Убежала бы она? Смогла бы оставить друзей и семью ради другой жизни? Прошлое мучило ее, изводило до скрежета зубов и сдернутой кожи, забившейся под ногти. Мучило так сильно, что она отгородилась от внешнего мира, превратив дом Блэков в свой личный Азкабан. Стоили ли эти страдания дружбы Поттера, Уизли и семейных обедов раз в месяц? У Драко был точный ответ на этот вопрос. — А вот и Хагрид, — Грейнджер приветственно замахала огромной фигуре школьного лесничего, неуклюже идущего по дороге к ним. У Малфоя засосало под ложечкой, когда она сказала, что не сможет проводить его до замка, потому что опаздывала на утреннюю тренировку. Он не хотел признаваться, что чувствовал бы себя намного увереннее будь она рядом, но, кажется ей все было понятно без слов. — Он не под заклятием, что ли? — нахмурился великан, когда они с Грейнджер закончили свое тошнотворно-милое приветствие. — В этом нет никакой необходимости, — заверила его девушка, искоса поглядывая на Малфоя, который явно был готов сморозить какую-нибудь очередную гадость. На несколько секунд повисло напряжённое молчание, во время которого Драко пытался испепелить своего бывшего профессора взглядом. На самом деле в такой защитной реакции не было никакой необходимости, ведь Хагрид был не из тех, кто способен долго ненавидеть кого-то, даже учитывая всю эту историю с Клювокрылом. Он прекрасно понимал, что Малфой, при всей напускной браваде, был всего лишь избалованным ребенком, которого унизили на глазах у всех. Его нынешнее положение вызывало у лесничего лишь жалость, которую он пытался скрыть за напускной враждебностью, потому что понимал: так будет легче для всех. — Ладно, Малфой, пойдем. У нас с тобой куча работы. Опять нашествие флоббер-червей, будь они неладны, — объяснил он непонятно чему улыбающейся Гермионе, стараясь сохранить суровый вид. — Да и гномы у нас завелись с чего-то. Спасу нет от их визга по ночам. Не дело это! Чего доброго еще детишек покусают. Лицо Малфоя приобрело такое непроницаемое выражение, что Гермиона почувствовала, как на нее накатывает приступ истерического хохота. Драко Люциус Малфой, работающий в огороде с Хагридом! Вот уж действительно перемены! Она никак не могла предположить, что лесничий возьмет его себе в помощники, когда удобнее было бы спихнуть его Филчу. Тут явно не обошлось без протекции Макгонагалл. — Я заберу тебя в восемь, — хохотнула Гермиона, игнорируя яростный взгляд Драко. — Удачи. — Иди на хер, Грейнджер, — со всем возможным в данной ситуации достоинством заявил Малфой, гордо вскинув подбородок. Не дожидаясь Хагрида, он уверенным шагом направился к замку, чувствуя странную смесь из злости и веселья. — А он не изменился, — осуждающе покачал головой Хагрид, думая с точностью да наоборот. — До встречи, Гермиона. Передавай привет нашим. Девушка весело кивнула и направилась обратно в Хогсмид, напевая себе под нос какую-то дурацкую детскую потешку. Настроение повышалось пропорционально скорости ветра, который уже вовсю завывал в дымоходе Визжащей хижины. Хагрид задумчиво следил за ней взглядом, почесывая свою густую бороду. Малфой ушел уже довольно далеко, но учитывая размер шага великана, он без труда нагонит его, поэтому лесничий позволил себе постоять еще немного, со странным чувством рассматривая удаляющуюся фигурку девушки. Внезапный порыв ветра донес до него слова песенки, спетые высоким и чистым голосом: Мэри, Мэри, у неё всё не так как у людей — В цветнике её не розы, а ракушки из морей. А в саду колокола из литого серебра. И скажите, где ещё видели вы сад, Чтоб красавицы на грядках вырастали в ряд? Хагрид улыбнулся и покачал головой, пытаясь припомнить, когда он в последний раз видел девочку в таком хорошем настроении. — А ветер-то восточный, — весело пробормотал он и пустился догонять своего нового помощника. Рубеусу Хагриду гость из земель кельтов тоже всегда приносил не беды, но перемены. И его большое сердце надеялось, что на это раз перемены будут счастливыми. * * * Драко было странно в этом признаваться, но он провел день не так уж плохо. Естественно, он совершенно ничего не смыслил в работе руками, даже лопату держал неправильно, но не мог не признаться, что это действительно помогало отвлечься и было занятием, пусть и недостойным досточтимого потомка семей Блэков и Малфоев, но совершенно точно облагораживающим. Еще одно открытие, которым он вряд ли с кем-то поделился бы — ему начинал нравиться неотесанный великан-лесничий. Сняв со своих глаз пелену предрассудков, он смог увидеть в Хагриде то, что многие годы было очевидно большинству людей: у этого лохматого здоровяка душа была чистой. Как у ребенка. Хагрид обладал удивительным жизнелюбием и трепетным отношением ко всему, что его окружало. Несмотря на то, что на заднем дворе его жилища располагались залежи едкой отравы для огородных вредителей, лесничий использовал ее лишь в крайнем случае, предпочитая собирать флоббер-червей вручную, отпускать в Запретный лес, а потом обрабатывать кочаны специальным зельем. Когда великан объяснил Малфою принцип работ, тот лишь округлил глаза, стараясь удержаться от саркастических комментариев по поводу умственных способностей своего нового «начальника». — Ну живые ведь, — смущенно проворчал лесничий, выдавая Драко специальные перчатки. — Жалко. Малфою бы хотелось съязвить что-то в ответ, но у великана были такие огромные, обветренные и теплые руки, что слова застряли у него в горле горьким комом невысказанных обид униженного мальчишки. Пришлось проглотить их, от чего живот свело судорогой, но на душе мгновенно потеплело. Работали в тишине. Но не в той неудобной тишине, когда боишься лишний раз поднять глаза, чтобы только не встретиться взглядом с человеком, а в тишине домашней, которая свойственна семейным завтракам, во время которых каждый погружен в свои мысли. Очень скоро Драко понял, что Хагриду в принципе свойственная эта семейность по отношению ко всем людям и вещам. Даже к кочанам капусты он умудрялся относиться так, будто это не просто еда, а что-то невообразимо ценное и важное, достойное пристального внимания. Вся работа у него в руках спорилась, и от этого Драко чувствовал себя изнеженной белоручкой, что было лишь наполовину правдой. Хагрид своими огромными мозолистыми ладонями умел создавать и дарить жизнь. Длинные, аристократические пальцы Драко могли лишь уничтожать все, к чему прикасались. Осознание этого простого факта било по нервам настолько сильно, что внутри ширилось непреодолимое желание унизить, растоптать, обидеть. Или же спрятаться, сбежать и замкнуться. Маленький белобрысый мальчишка, исчезнувший от страха в Азкабане, снова вернулся, пытаясь напомнить чей он сын, в какой вере был воспитан. Бывший заключенный насторожился, боясь подпускать близко такую явную доброту, которая может обжечь его холодную, скользкую плоть до кости. Драко же замер в ожидании, пытаясь понять и вспомнить. Кровь — вот что главное. Как может полукровка, даже не совсем человек, быть лучше, чем отпрыск древнего рода? Как может он, тот самый мальчишка-слизеринец, допустить даже тень этой мысли в свою голову, забитую идеями отца? Как он, заключенный № 1254, не видел очевидного? Рубеус Хагрид восстанавливал мир из пепла. Маленький мальчишка хотел танцевать на этом пепле. Заключенный №1254 хотел бежать без оглядки на прошлое, не оставив ни следа. Чтобы прошлое никогда не нашло его. Чего же хочет Драко Люциус Малфой?