his reality

Как чувствует себя бабочка, только ощутившая лёгкость полета, но тут же пойманная злым человеком? Чувствует ли она, что потеряла все? Надеется ли, что все «будет хорошо»? Не надеется. И я не надеялась. А потом что-то вдруг в мире случилось… И Енох стал заметно добрее. С того поцелуя на кладбище прошло несколько дней, в течение которых все было очень хорошо. Да и сейчас тоже хорошо — в конце концов, я встала часов в пять утра, причём сама. То есть никто меня не будил с криками: «Вставай, Гройджордан!», как это делал в последние дни Енох. В доме все ещё спали, я тихонько, на цыпочках, прошла на кухню и, достав молоко из холодильника и поставив кострюлю на плиту, начала делать себе какао. Все было тихо и спокойно ровно до того момента, как мне на ухо не прошипели: — Что готовишь? Я от неожиданности подскочила и повернулась на сто восемьдесят градусов, чуть не столкнув кострюлю с уже кипящим какао. Ну, кто бы сомневался, что это О’Коннор. — Придурок, что ли? — сердито спросила его я, выключая плиту и сливая какао в чашку. Брюнет только пожал плечами, мол, я ничего не делал, это ты на меня так реагируешь. Ну, вообще-то, он прав… Но это не умаляет его вины! — Так что готовишь? — склонив голову набок, повторил он свой вопрос. Честно говоря сейчас парень, облокотившийся на столешницу, с интересом смотрящий на мою кружку, уже был чем-то близким. И от вражды и ненависти почти ничего не осталось, ну, разве что только в тех случаях, когда Енох действительно вёл себя как последний придурок. — Какао, — я села за стол и отпила из чашки вкусный напиток, закрывая глаза от наслаждения. — Можно? — парень присел рядом и протянул руки к моей кружке, а я охотно отдала ему какао. Он сделал глоток, поднял брови и тут же перевёл взгляд на меня, видимо, прочувствовав вкус. Енох ухмыльнулся неповторимой идеальной ухмылочкой и отдал мне кружку обратно. — Неплохо, Гройджордан, неплохо. Но знаешь, что ещё лучше? Я только подняла брови в немом вопросе, на что брюнет ответил просто, пожав плечами: «Мой кофе». Ой, пфф. Я закатила глаза и продолжила пить какао, наблюдая, как маячит перед глазами Енох, как ходит он по кухне, и только потом заметила… Я-то сижу в его толстовке и шортах, а О’Коннор в одних штанах, так что сейчас я лицезрела его голую спину, «украшенную» несколькими шрамами. Я покраснела и уткнулась в чашку с какао. Вот, чёрт! Я хотела спросить, откуда шрамы, хотела притронуться к белым рубцам, шедшим то параллельно позвоночнику, то прямо над ремнем, то по лопатке, но была слишком смущена такой неожиданностью. О’Коннор, в конце концов, закончил готовить кофе и сел напротив меня, тут же раскрывая мой румянец. — Эй, ты чего? — он поднял одну бровь, и тут по его губам зазмеилась ухмылочка. Он придвинулся к столу и заглянул мне в глаза, все так же ухмыляясь. — Малышка Ния смущена? Ой, да брось, неужели за вашу дружбу с Джейкобом ты ни разу не видела его полуголым, хотя бы? — Нет! — выкрикнула я и возмущенно уставилась на Еноха. «Только не опускай взгляд вниз, Ниена, только не вниз, только не… Ох, чёрт». Я все же опустила взгляд вниз и тут же закрыла краснеющее, аки синьор помидор, лицо руками. — Гройджордан, да что ты так смущаешься, — фыркнул Енох и взял меня за запястье, убирая руку от лица. Затем и вторую. — Да действительно, — рассверепела я, выдернула руки и раздраженно встала, направляясь к раковине. — Хэй, не обижайся, — повернулся в мою сторону Енох, попивая свой горький-прегорький кофе. Нет уж! Вот она, женская логика. Вместо того, чтобы радоваться такому виду и хотя бы спросить про шрамы (а то и провести по изящной спине пальцами), я мою свою кружку и кострюлю и раздражаюсь ещё сильнее. Но! Мне это надоело. Хватит быть типичной девушкой. Поставив посуду сушиться, я обернулась к парню и, присев на край столешницы, спросила: — Енох, откуда у тебя эти шрамы? — и, поборов свою нерешительность, почти невесомо провела пальцами по рубцу на лопатке. Брюнет как-то дернулся, но не перехватил руку в перчатке, однако я сама ее убрала. — Это… это детство, Ниена, — вздохнул Енох, на секунду став каким-то другим… Но тут же все вернулось обратно, и он повернулся ко мне. Удивительно холодным тоном проговорил, глядя только в глаза: — Я ведь странный. Родители не были в восторге от моих способностей, поэтому я часто получал… Но, честно говоря, все это появилось не от того, что родители били меня постоянно. Эти шрамы появились тогда, когда меня выпорол отец. О’Коннор замолчал, а я боролась с порывом его обнять. Не думаю, что это нужно ему сейчас. Однако теперь я поняла его холодность и отрешенность. Его просто никогда не понимали. — Прости… — наконец произнесла я, опуская глаза в пол. Мне было стыдно за то. что я снова напомнила ему. — Тебе не за что извиняться, — равнодушно пожал плечами Енох, взглянул на часы на стене и снова обратился ко мне: — Больше никогда не лезь к моим шрамам. Слышала? Никогда. — Д-да… — прошептала я, смотря, как Енох уходит в свою комнату, громко хлопая дверью. И что теперь я сделала не так? Хотя… в глубине души я понимала, что сделала ему больно этими воспоминаниями. И очень надеялась, что когда-нибудь он простит меня за это. *** Вечером, вернее, уже ночью, я уютно устроилась в кровати, прижав колени у груди. Хотелось поразмышлять, а спать — совсем не хотелось. Поводов для размышлений в последнее время у меня достаточно. Но как только я удобно улеглась в кровати, в дверь постучали, и брюнет без разрешения вошел в комнату. — Эй! А если бы я была голой?! — возмутилась я, усаживаясь на кровати. Енох только покачал головой, даже не усмехнулся, хотя я была уверена, что должен был. Наверное, он все еще в обиде за утреннее происшествие. Но, в конце концов, когда-нибудь я ведь должна была это узнать? — Мне не спится. Я посижу здесь. Он даже не спрашивал разрешения — просто сел на кровать возле меня по-турецки и повернул голову ко мне. Я немного не понимала, чего от меня хотят, только подняла брови и выжидающе посмотрела на марионеточника. Он же закатил глаза и коснулся моих губ своими; я снова почувствовала, что улетаю; рука парня была в моих волосах, а я настолько удивилась, что просто закрыла глаза и наслаждалась. правда, долго наслаждаться не пришлось — Енох отстранился, с полу-ухмылкой смотря на меня. — А целоваться ты так и не научилась, — немного грустно усмехнулся парень. — Эй! Как будто мне есть, на ком! — Ну, теперь-то есть, — он произнес это таким тоном, будто замуж меня зовет. У меня слегка отвисла челюсть, я уже хотела снова что-то сказать, но О’Коннор снова поцеловал меня, в этот раз углубляя поцелуй. Это значит, что я прощена, да? Как только меня отпустили (а все это время Енох держал меня за запястье, как будто я могла сбежать из собственной-то комнаты!), я подняла глаза на парня и тихо-тихо спросила: — Ты… ты простишь меня за утро? — Ну конечно, — фыркнул Енох. И, по законам жанра, закатил глаза. Ну, наконец-то он возвращается в свое нормальное состояние! Я спокойно выдохнула. — Все еще хочешь посмотреть шрамы? — Да! — обрадовалась я и тут же осеклась. — Ну, тогда… — он не двусмысленно поиграл бровями и придвинулся ко мне, я же с визгом попыталась столкнуть его с кровати, но парень рассмеялся. — Стой, стой, я же шучу! — Вали отсюда с такими шуточками! — обиженно выговорила я и отвернулась к стене. А как только услышала шелест, быстро обернулась и снова увидела голую спину Еноха. Черт! Опять покраснела. Брюнет ничего не говорил, но и без слов было понятно, что можно, поэтому я, надев перчатки снова на руки, коснулась все того же шрама на лопатке, провела пальцем к другому, чуть ниже и длиннее, и так до конца, то есть до последнего шрама над линией ремня. Все это время я думала, что Енох наконец-то доверился мне. И чего мне это стоило!