Alone with the Sea

Сказали мне, что эта дорога меня приведёт к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор всё тянутся передо мною кривые глухие окольные тропы...

— Видишь старичка? — Грегори едва заметно кивает головой в сторону входа в трактир, и Кэл осторожно оборачивается. Уже вечер, но света еще достаточно, чтобы увидеть, что находится на другом конце помещения. Там, на скамейке у входа, и правда сидит старик — изношенная одежда, давно немытые и оттого грязно-серые, всклокоченные волосы закрывают глаза. В руках он держит нечто, похожее на деревянную доску, и пытается что-то с ней сделать, наклоняясь так низко, что волосы заслоняют всё лицо. — Вижу, — Кэл уже знает, к чему в итоге приведет этот разговор; ему хочется побыстрее его закончить. — Так вот, мне нужна его свирель, — заявляет Грегори; на его лице блуждает странное, почти самодовольное выражение. — Это всё еще не оплата твоего долга, но очень близко к тому. Пшел. Кэл мысленно вздыхает, поднимаясь с места — вздохнуть вслух он бы не посмел. Опять... это. Пойди туда, принеси то, сделай это — запросы Грегори постоянно множатся, и ни один из них, по его словам, не покрывает долга полностью. Где-то в глубине души Кэл думает, что так оно и есть. Что этого недостаточно, чтобы закрыть долг. Где-то еще глубже он ненавидит себя за эти мысли. — Не загораживай людям проход, юноша, — вырывает его из мыслей мягкий старческий голос; Кэл чувствует, как его за рукав осторожно тянут вниз и в сторону, и невольно делает туда шаг прежде, чем смотрит вниз. Кэл обнаруживает себя рядом со скамейкой и стариком, к которому шел. Кэл вспоминает, как тот пару раз выступал в трактире на каком-то инструменте, и в памяти всплывает его имя — Наир, — как раз в тот момент, когда тот заговаривает: — Будь внимательнее, юноша, ты здесь не один, — Наир окидывает его цепким взглядом, затем опускает глаза на деревянную доску на коленях. Кэл присматривается к ней внимательнее: доска оказывается множеством трубок разной длины, соединенных в ряд. Все в мелких царапинах и трещинках, трубки выглядят так, будто готовы развалиться, и держатся вместе по им самим непонятной причине. — Заинтересовала моя свирель? — Кэл вздрагивает от неожиданности и, подняв глаза на лицо Наира, встречается с его острым, пронзающим взглядом. — В детстве, — негромко начинает Наир, — я слышал легенду о мальчике, который, играя на свирели, оставался вечно молодым. Говорили даже, что он умел летать, а жил он в своей собственной, идеальной стране, недоступной взрослым, — Наир усмехается. — В полеты я не верил, но всё-таки смастерил себе свирель и научился на ней играть, хотя, как видишь, это не сильно помогло. Какое-то время Кэл ждет продолжения, боясь нарушить течение рассказа, но Наир лишь молча рассматривает свирель у себя на коленях; руки обессиленно лежат на неровных срезах труб. Наконец Кэл решает рискнуть заговорить. — А в идеальную страну вы верили? — Ну... Сначала нет. А потом, уже ближе к старости, я подумал, что вообще-то есть нечто, подходящее лучше всего, — Наир снова растягивает губы в усмешке; она получается неожиданно кривой. — Ведь люди, ушедшие к морю, никогда не возвращаются. А вдруг там, в морях или у их берегов, и есть та самая идеальная страна?... Наир задумчиво замолкает; Кэл вдруг вспоминает об отце, и сердце пронзает боль. Ему кажется, — нет, он чувствует, он знает, — что так оно и есть. Это не может не быть правдой. Это должно быть правдой. — Была у меня подруга... — вздохнув, продолжает Наир. — Любопытствующая, постоянно исследующая всё и вся... Однажды я рассказал ей эту идею. И спустя пару дней она позвала меня к морю — проверить. Я испугался, а она... — он снова замолкает; когда он опять заговаривает, его слова звучат уже намного тише. — С тех пор я часто думаю: что было бы, поступи я тогда по-другому? Что бы изменилось? Стал бы я и тогда жалеть?.. Наир снова делает паузу, будто подталкивая к раздумьям. Неожиданно для себя Кэл вспоминает Кайю, мать, друзей из Эшворта; для кого-то его уход наверняка выглядит так, будто он просто взял и бросил их всех. Кэл не может понять, жалеет ли о своем выборе. Наир вдруг резко поднимает голову и горько улыбается. — Ох, прости меня за старческую болтовню. Ты ведь наверняка не за этим ко мне подошел, — он кидает взгляд на толпу за столиками. — Кажется, люди сегодня несколько в расстроенных чувствах. Подожди немного. Наир подносит свирель к губам и начинает выводить медленную, аккуратную мелодию. Трактир разом замолкает и застывает, будто боясь шевельнуться; в плавно струящейся музыке тончайшей незаметной нитью скользит старая, почти утихшая боль. Кэл не улавливает момента, когда мелодия затихает; на долгий миг воцаряется тишина. — Грегори хороший человек, — проговаривает Наир, отняв свирель от губ, когда трактир выходит из оцепенения и разговоры возобновляются. — Корыстный и хитрый, да, но он хочет добра. Кто-то мог бы сказать, что он желает добра только для себя... Н-да, — он делает паузу, но вскоре снова продолжает: — Я здесь частенько бываю, и скажу тебе вот что, юноша — тебе пора уходить из города. Не знаю, чего от тебя затребовал Грегори в уплату долга, но, думаю, оно того не стоит. Кэл опускает глаза на подгнившие деревянные доски трактира. Он чувствует на себе взгляд Наира, но не осмеливается посмотреть на него в ответ. — Ты здесь уже изрядно задержался, — голос Наира звучит на удивление мягко. — И я уверен, что там, дальше, тебя кто-то уже очень давно и с нетерпением ждет.

***

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Грероги, подаваясь вперед, — Как, забрал? Давай сюда, ну же! Кэл, глубоко вздохнув и собрав всю свою решимость в кулак, поднимает на Грегори взгляд. И видит на его лице широкую, торжествующую ухмылку. — Опять по твоему лицу всё видно. Что, из города уходить собрался? — вкрадчиво проговаривает Грегори, прищурившись; его ухмылка становится еще шире. — Тогда настало время для настоящей уплаты долга. И ловушка захлопывается.