Alone with the Sea

Вот дверь, у которой мне нужно оставить оружие - сбросить наряд из павлиньих перьев, стянуть с пальца перстень с безвкусным ядом, сплюнуть мёд с языка. Из-под ног уходит земля; марионетка, сбегая из театра, не знает, как быстро устают тряпичные ноги, как подтачивает силы привычка чувствовать, как трескается от мыслей гипсовый лоб. Я оставляю у двери золочёную алчность, свечу уныния, камень гнева; горячку блуда, венок гордыни, дурно пахнущий цветок зависти; чревоугодие - толстые сладкие ломти. Всё это теперь не моё. За дверью я получу то, что хотела: зрачки из чёрного обсидиана, прячущие в себе смерть, и литое стальное горло. Я зажимаю подмышкой словарь, горе больше не сводит мне брови; здесь столько работы, что не до трагедий. Внимательный страж провожает меня поклоном.

Грегори резко останавливается прямо перед ним, и Кэл вскидывает от дороги взгляд. В нескольких десятках футах от них виднеются здания Столицы, пустые, все из стекла и металла, а их, поблескивая на закатном свете, обступает вода. Где-то сверкают острые сколы разбитых дверей и окон, где-то тускнеют обступившие стены робкие травинки камыша. Здания плотным частоколом выныривают из воды, обнимающей их всего на десяток дюймов над землей, но от этого зрелища Кэла охватывает ощущение невероятной неправильности — будто все, что он знал об этом мире, только что кто-то резко и грубо перечеркнул. Он делает шаг назад — гравий громко шуршит под его ногами, — тянет за собой Грегори. Тот не сразу поддается, будто вросший в землю; Кэл, почти отчаявшись, дергает его сильнее, и Грегори вздрагивает, выдыхает судорожно и наконец отворачивается от города. — Уходим, — чужим голосом говорит он, не глядя на Кэла. — Людям здесь не место. — Что дальше? Грегори молчит, потирая шею и уткнувшись взглядом в землю. Закатное солнце жарит немилосердно, дорога плывет из-за горячего воздуха, а в траве оглушающе трещат цикады. Кэл пытается не вспоминать о прохладе водоема на месте Столицы, который скрылся за холмом лишь несколько мгновений назад. Но образ все навязчивее маячит перед внутренним взором, пока вокруг, кажется, становится все жарче. — Ладно, — говорит наконец Грегори и, достав какой-то свиток из поясной сумки, разворачивает его на всю длину. Кэл заглядывает в него и не сдерживает удивленный возглас. — Это же моя карта Сказителей! Откуда она у вас? — Ты ее на столе в трактире забыл, — небрежно отвечает Греггори. Так небрежно, что никаких иллюзий насчет правдивости этих слов не возникает. Кэл задавливает в себе червячок гнева и пробегает по карте взглядом — сначала уставшим, но затем — чем больше глаз цеплялся за новые детали, — все более пораженным. Это не совсем та карта, какую Кэл получил когда-то от Сказителя Фэлана. Моря на нынешней стали больше, крупнее — какие-то города оказались на самой их границе, хотя все строились в большом отдалении. Море под названием Океан, расплывшееся в низу карты, теперь занимает почти треть всего пространства. Крупная черная точка с крупной подписью "СТОЛИЦА" чернеет в его глубине. Кэл поспешно бросает взгляд на север и с облегчением вздыхает. Его родной город, Эшворт, пусть и стоит рядом с морем, пока еще далек от участи Столицы. Против воли взгляд ползет к Уэйкфилду — которому в любом случае ничего бы не грозило — и затем останавливается на Гримсби. Название города перечеркнуто двумя жирными нервными линиями, точка отдельно закрашена быстрым росчерком, и значок Сказителя — перечеркнутая "С" — исчез. Значок. Исчез. Будто его вообще там не было. Как сейчас нет и Гримсби. Кэл поспешно находит на карте Рэвенглас. В самом городе не было Сказителей, но один был в городе на противоположном от Рэвенгласа берегу моря — Труро. Труро, как и Рэвенглас, оказался в черте расширившегося моря. Значка Сказителей рядом с ним тоже не стало. — Что-то понял? — Кэл вздрагивает и поднимает глаза на Греггори. Тот явно наблюдает за ним уже какое-то время, и ухмылка на его лице медленно становится шире. Кэл украдкой бросает еще один взгляд на карту и немного хмурится. Стоит ли рассказывать?.. — Ты все еще на меня работаешь вообще-то, должничок, — с ленцой тянет Греггори, наклоняясь ближе к Кэлу. В ехидных зеленых глазах пляшут осколки льда. Кэл колеблется еще секунду. — Сказители, — наконец роняет он. Все равно Грегори наверняка уже заметил. — Их метки начали пропадать с карты. Кэл указывает на Труро. Ему не очень хочется упоминать Гримсби. Грегори сосредоточенно рассматривает точку города, иногда бросая взгляд от карты в сторону, на дорогу, за которой прячется разлившийся Океан. Кэл ждет. — Солнце почти зашло, — наконец говорит Грегори, вновь скатывая карту. По его лицу ничего нельзя прочесть. — Заночуем в лесу, а утром... — он делает паузу и стреляет еще один взгляд на дорогу, — утром пойдем к Лие, в Уэйкфилд. Нужно обговорить происходящее с кем-то, способным к критическому мышлению. Его взгляд острым ножом проскальзывает мимо Кэла, когда Грегори начинает уверенно идти к лесному пологу. Больше на Кэла Грегори не смотрит, и всю дорогу до момента, как он объявляет привал, Кэл пытается не задохнуться от удушающего чувства обиды. Он тоже чего-то добился. Он тоже прошел огромный путь до этой точки. Как Грегори смеет вот так сбрасывать его со счетов. Кэл скидывает с себя рюкзак и быстро отходит в сторону — собрать ветки для костра и скрыть просачивающуюся злость. Не получается ни то, ни другое — ветки слишком сырые, а злость — еще и на погоду — начинает бурлить в нем, как в котле. "Способным к критическому мышлению". А Кэл, значит, не способен?! Он, значит, вообще ничем не помог за все это время?! "Должничок". Его долг покрыт и перекрыт уже давно, он просто слишком мягок, чтобы злиться и ругаться в открытую, придурок, и потому им так удобно пользоваться всяким зеленоглазым рыжим чертям... Кэл вдруг замирает. За ним кто-то следит. Смотрит внимательно, даже пристально, но не враждебно, изучающе. Кэл медленно поднимает голову и натыкается на взгляд огромных, смутно знакомых молочно-белых глаз. Деревья прячут в вечерних тенях туловище существа, ничего толком не разглядеть, но Кэл никак не может отбросить мысль о том, что он все равно ничего не увидит. В быстро наступающих сумерках глаза все больше напоминают две небольшие луны, и вдруг Кэла прошибает осознание. Когда-то он уже искал эти глаза в совершенно другом лесу, когда-то он надеялся, что их обладатель расскажет ему о море больше, чем мог знать человек, когда-то он уже встречался с ними взглядом. Это Зверь. Рядом с ним стоит Зверь. — Пацан! Чего застрял? Кэл вздрагивает от слишком громкого голоса Грегори и, потеряв равновесие, падает на прелую листву. Когда он вновь вскидывает взгляд, деревья встречают его лишь темнотой. Поискав глазами в ветвях еще немного, Кэл разочарованно вздыхает и поднимается на ноги. Что там Грегори от него хотел?.. "Он помешал", — вдруг говорит в нем какой-то новый, холодный голос, на секунду оглушает его, дезориентирует, а затем гнев на Грегори вспыхивает вновь, обжигая изнутри. Поддавшись порыву, Кэл торопится назад, к лагерю. — А что ты сам думаешь о всей этой ситуации? — резко спрашивает он, бесцеремонно скидывая веточки на уже образовавшуюся кучу дров. Злость жжет его изнутри, и все мысли, которые так часто звенели в его голове, сами рвутся изо рта, подпитываясь этим жаром. Грегори не обращает на него внимания, по-прежнему возясь с огнивом. Кэл скрещивает руки на груди. — Зачем ты меня тогда звал, если потом игнорируешь? Грегори подчеркнуто непринужденно пожимает плечами, но Кэл успевает заметить то, насколько напряженным выходит это движение. — Ну, знаешь ли, мало того, что в Столицу нам не попасть, так еще и ты вдруг решаешь в лесу залипнуть. Хотя бы ты не доставляй неприятностей и будь паинькой, ладненько? — И послушно пойти назад? — Кэл прищуривается. — Ну уж нет. Мы шли сюда не для того, чтобы потом повернуть обратно. Так что давай прямо здесь и сейчас обсудим происходящее, а не сразу же начнем бежать, поджав под себя хвосты. — Знаешь, парень, я за всю свою жизнь столько жути про моря наслушался и насмотрелся, что самое нормальное, что мы как раз можем сделать — это убежать! — рявкает Грегори, но осекается, кидает быстрый взгляд по сторонам и продолжает уже тише, но так же ядовито. — Если тебе так хочется обсудить все на ночь глядя — хорошо. Просто прекрасно. Но знаешь, оно и так все понятно. Грегори быстрым единым движением поднимается на ноги и встает во весь свой рост. Его тень падает Кэлу на лицо. — Император-за-Морем решил сделать свой ход. Двинул свое войско в атаку, так сказать, — Грегори вновь усмехается; звук выходит плоский и пустой. — Или те, кто там в морях живут, наконец-то поняли, что люди — дерьмо и пора их выкашивать. Ну что, пойдем сейчас убиваться или еще помаринуемся? Сердце Кэла ухает куда-то вниз. — ...Прошу прощения? — Разве ты не видишь? Не понял, что на самом деле показывает нам карта? Моря зализывают сушу. Еще немного — и скоро совсем ничего не останется. И что, ты думаешь, в море люди живут себе дальше спокойненько? Что-то я сомневаюсь. Вскоре мы все там будем — мертвым грузом на дне морском. Кэл огорошенно молчит, бегая взглядом по искривившемуся лицу Грегори. Солнце слепит глаза. — В какой-то мере это решит твой вопрос, кстати, — ухмылка Грегори становится еще жутче. — Ну, куда дальше. А вон туда, — и он указывает себе за спину, где за деревьями ждет холм, за которым скрывается море. — Вопрос только в том, когда именно. Кэл опускает взгляд и невидяще смотрит на вытоптанную траву под их ногами. Мысли растеряно мечутся в голове, больше не подпитываемые жаром злости; Кэл старательно перебирает их, пытаясь найти хоть какой-нибудь аргумент, хоть что-то... Что-то заставляет его поднять голову, снова посмотреть на Грегори — такого неожиданно суетливого, колючего, напряженного, — растерянного, подсказывает интуиция Кэлу. И что-то с сухим щелчком встает на место. — Так ты боишься. Грегори едва заметно вздрагивает. Ха. — И чего же? — Кэл изучающе наклоняет голову. — Неужто моря? Грегори скрещивает руки на груди и недовольно поджимает губы. Хм. — Да. Но не совсем, — задумчиво тянет Кэл, не отрывая от Грегори взгляда. Он заглядывает глубже в его глаза, продирается дальше мимо привычных масок, и, наконец, понимает: — Так ты ни разу его не видел. — Грегори едва заметно сжимает в кулаке ткань рубашки, и Кэл чувствует, как чужая, жуткая усмешка растягивает его губы. Вот оно. — Вот так исследователь морей. — Теоретические исследования никто не отменял, знаешь ли, — огрызается Грегори, но без какого-либо запала. Щеки Кэла начинают болеть от того, как сильно растянулась на его лице усмешка. О боги, это слишком смешно. — Вот уж не думал, что когда-либо увижу твой страх, — эти слова звучат неожиданно холодно и насмешливо, и Греггори замирает, уставившись на Кэла. На его лице, прежде всегда сохраняющем ехидное выражение, отражается такая буря эмоций, что вычленить какую-то одну становится слишком сложно. — Ну и как, подготовили тебя твои "теоретические исследования" к тому, что ты почувствовал, м? Какого это — понять, что твои защиты не работают, и тебя почему-то тянет к тому, что ты видишь впервые в жизни? Грегори вспыхивает: его лицо искривляется злостью, он чуть ли не задыхается в ней, но по-прежнему молчит. В горле Кэла бурлит смешок. — Так ты поэтому захотел сдохнуть? Лучше помереть, чем попытаться разобраться в себе — так, получается? Вот так всем ученым ученый. — Щ-щ-щ-щенок, — шипит Грегори ему в лицо и толкает его в грудь — слабо, почти неощутимо. Кэл без труда сохраняет равновесие. — А сам-то?! Хочешь сказать, тебе всегда было спокойно и беззаботно в своих поисках неизвестно чего?! И никогда не хотелось все бросить, а сомнения никогда не вцеплялись в горло? В голове вспыхивает образ Вирта — улыбающегося, со своим подводным трубчатым изобретением в руках, — и Кэла словно окатывает ушатом ледяной воды. И клокочущая холодная ярость вдруг отступает. Кэл делает едва заметный шаг назад и отводит от Грегори взгляд. — Я во многом сомневаюсь. И о многом сожалею. В том числе — что когда-то решил промолчать или ничего не делать, — в горле у Кэла сухо щелкает. — Но в чем я точно уверен сейчас — что помогать тебе самоубиваться я не намерен. Грегори как-то полузадушенно, будто его ударили в живот, выдыхает, и что-то, державшее его раньше в напряжении, как сжатую пружину, оставляет его — он оседает на землю кучей тряпья, как кукла без стержня. Шалаш веток для костра рассыпается, задетый коленом; Грегори какое-то время смотрит на него бессмысленным взглядом. — Как ты живешь с этим, — вопрос Грегори звучит глухо и ровно, без каких-либо интонаций. Кэл переводит взгляд на кромку леса. За ней едва виднеется холм, прячущий от глаз Столицу — и море, обступившее ее. — "Как мне с этим жить", ты хотел сказать? Ну... — Кэл горько улыбается, — Тебе нужно самому это понять. И шагает к опушке.

Ты думаешь: когда увидишь его, кровь твоя превратится в сидр, воздух станет густ и невыносим, голос - жалок, скрипуч, плаксив. Ты позорно расплачешься и упадёшь без сил. А потом вы встречаетесь, и ничего: никаких тебе сцен из книг. Ни монологов, ни слёз, ни иной возни. Просто садишься в песок рядом с ним, а оно шумит и омывает твои ступни.

Столица вновь встречает его переливом света в обломках стеклянных зданий — солнце заходит, и цвета и блики слепят глаза. Теперь это перестает казаться Кэлу неправильным. Он прикрывает лицо рукой, пытаясь защититься от света, и только тогда замечает — его уже ждут. У самой кромки моря стоит знакомая фигура — черный плащ, развеваемый ветром, козлиная бородка, цилиндр в руке, легкая полуулыбка на губах. Брошь гиппокампуса на жилете приветственно поблескивает рубиновыми глазами. — Вот мы и встретились вновь, — голос знакомца по-прежнему мягкий, чуть ли не убаюкивающий; плечи Кэла расслабляются сами собой. Кэл несмело улыбается ему, встает рядом, глядя на блестящую от света гладь Океана. На душе почему-то становится спокойно. — Я рад, что ты теперь понимаешь, — голос гиппокампуса укутывает его, как одеяло. — Все тревоги, сомнения, даже истины — они не нужны здесь. Я могу дать тебе ответы, но ведь ты не за этим сюда пришел, верно? Да. Кэл медленно выдыхает и прикрывает глаза. Пальцы сами собой нашаривают отцовский амулет. Ему кажется, что голос гиппокампуса продолжает звучать в его сознании, сливается с отцовским, с материнским, с голосом Кайи, Лии, Грегори, Ярнама, Фэлана, Вирта — всех, кого он повстречал на пути, кто хоть что-то для него значил. Нет никакой разницы, шепчет этот голос, что моря такое. Могут ли жить там люди, есть ли за ним кто-то еще. Это не важно. Никогда не было важным. Как и нет разницы, изменилось бы что-нибудь, поступи ты иначе. Ты всегда, в каждый момент своей жизни, делаешь то, что можешь сделать прямо сейчас. Жалеть об этом — значит заковать себя в кандалы. Кэл открывает глаза и поворачивает голову к гиппокампусу. Встреченный им взгляд полон понимания и какой-то спокойной безграничной уверенности. Кэл стягивает через голову шнурок с амулетом, разглядывает его, как в первый раз. Грубо собранный, с острым сколом темного, почти черного камня, обернутый парой тонких кожаных лент. Кэл невесомо проводит большим пальцем по сколу и протягивает амулет гиппокампусу. — "Время оставить свое оружие". Кажется, так? Тот улыбается шире, в согласии склоняет голову и забирает амулет. Пальцы у него, когда он случайно касается ладони Кэла, неожиданно теплые и грубые, будто все в мозолях. Кэл выпрямляется, делает вдох. Воздух еще теплый, согретый солнцем, солоноватый и будто уплотнившийся от влажности. Кэл судорожно, будто боясь поперхнуться, выдыхает. Вот так. Теперь у него ничего не осталось, и ничто больше ему не нужно — ни груз вины, ни увертки, ни подчеркнутая, выдавленная вежливость, ни правда. Он оставил свое оружие. Вдох. Выдох. Море льнет к нему, обнимает за щиколотки, тянет на себя. И Кэл делает за ним шаг.