Настоящий Рогоносец.

Гарри не помнил, как добежал до своей комнаты. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и, не раздеваясь, рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдания душили его, сотрясая всё тело. Он задыхался, давился слезами, чувствуя, как внутри всё горит от обиды и боли. Он был так счастлив минуту назад. Дом признал его, магия связала их с Сириусом на глазах у всего рода... а потом — это молчание. Ужасное, холодное, невыносимое молчание. В коридоре послышались шаркающие шаги. Дверь в комнату приоткрылась со скрипом, и на пороге возник Кикимер. Домовой эльф замер, глядя на Гарри своими водянистыми, выпученными глазами. На его морщинистом лице отразилось странное, почти болезненное замешательство. — Хозяин... — проскрипел он, делая неуверенный шаг внутрь. — Хозяин... полукровка... почему полукровка плачет? Он подошёл ближе и остановился у кровати, переминаясь с ноги на ногу. Казалось, он не знает, что делать. В его взгляде боролись презрение к «грязнокровке» и какая-то древняя, почти забытая преданность крови Блэков. — Кикимер... не знает... как утешать грязнокровок... — бормотал он себе под нос, но не уходил. — Но хозяин... хозяин Сириус будет недоволен... Хозяин Сириус всегда недоволен, когда кто-то плачет... Он протянул свою длинную, узловатую руку и неловко похлопал Гарри по плечу. Это было самое неуклюжее и странное утешение в мире, но Гарри его даже не заметил. Он лишь сильнее вжался в подушку. Кикимер постоял ещё минуту, слушая рыдания, а затем тяжело вздохнул. — Кикимер принесёт успокаивающее зелье... — пробормотал он. — Или... или грелку. Не дождавшись ответа, эльф ещё раз с жалостью (или это было презрение?) посмотрел на Гарри и, шаркая ногами, вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Гарри лежал, уткнувшись в подушку, и рыдания постепенно сменялись глухой, давящей тишиной. Слёзы высохли, оставив после себя лишь солёный привкус на губах и пустоту внутри. Мысли, которые он так долго гнал от себя, теперь навалились всей тяжестью, и каждая из них была как удар. «Всё зря. Всё было зря». Перед глазами пронеслись все его годы в Хогвартсе: тролль в туалете на первом курсе, василиск в Тайной комнате, дементоры на третьем, Турнир Трёх Волшебников и смерть Седрика... Он рисковал жизнью, сражался, терял друзей, верил, что борется за что-то важное. За добро. За справедливость. За семью. А теперь... теперь ему казалось, что он проиграл самое главное сражение. Он нашёл отца, о котором мечтал, но тот его отверг. Ему казалось, что рухнул весь мир. Фундамент, на котором держалась его жизнь — дружба, верность, вера в то, что его любят, — треснул и рассыпался в пыль. Сириус был для него не просто крёстным. Он был воплощением свободы, бунта против несправедливости, живым доказательством того, что можно вырваться из клетки прошлого. И вот теперь его клетка захлопнулась прямо перед носом Гарри. «Я был ему не нужен». Эта мысль была острее любого заклинания. Больнее, чем «Авада Кедавра». Она выжигала всё внутри, оставляя лишь ледяную пустоту и звенящую тишину, в которой эхом отдавался один-единственный вопрос: «И что теперь?» Эмоциональное истощение взяло своё. Слёзы иссякли, оставив после себя лишь саднящую боль в груди и гулкую пустоту. Мысли, ещё недавно бушевавшие ураганом, замедлились, стали вязкими, тяжёлыми. Глаза, воспалённые от слёз, начали слипаться. Гарри провалился в сон не как в мягкую перину, а как в тёмный, мутный омут. Это был не отдых, а скорее забытьё, тревожный дневной сон, сотканный из обрывков воспоминаний и страхов. Ему снилась Годрикова Лощина. Он снова стоял перед своим домом, но на этот раз дверь была заперта наглухо, а из окон на него смотрели не улыбающиеся родители, а строгие, осуждающие лица с гобелена. Он колотил в дверь кулаками, кричал, но его никто не слышал. Затем сон сменился. Он оказался в Хогвартсе, на поле для квиддича, но вместо трибун его окружала пустота. Он летел на «Молнии», один, а внизу, на земле, стоял Сириус и молча смотрел, Гарри хотел было подлететь, но вместо этого смотрел как он удаляется, становясь всё меньше и меньше, пока не превратился в крошечную точку на горизонте поля. Гарри метался по подушке, что-то бессвязно бормоча. Он спал, но его разум не находил покоя, снова и снова переживая крушение своего мира. Гарри проснулся резко, словно его выдернули из омута. Он повернул голову, чтобы взглянуть на часы на прикроватной тумбочке. Стрелки показывали пять минут шестого. Он проспал обед. Скоро ужин, а за ним — собрание Ордена. Взгляд скользнул по комнате и наткнулся на кресло у окна. В нём, сгорбившись и глядя куда-то в пустоту, сидел Сириус. Он не спал. Казалось, он просидел здесь всё это время. На столике рядом с креслом стоял поднос: тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами, накрытыми салфеткой, чтобы не заветрились, и изящный фарфоровый чайник, от которого всё ещё шёл лёгкий пар. Гарри замер, боясь пошевелиться. Он не знал, что сказать. Все слова, вся обида и боль, которые переполняли его ещё несколько часов назад, куда-то испарились, оставив после себя лишь звенящую тишину и усталость. Сириус, словно почувствовав его взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. В синих глазах крёстного больше не было того ледяного шока. В них читалась лишь бесконечная вина и глухая, тихая тоска. Сириус медленно выпрямился в кресле. Его взгляд был прикован к Гарри, но казалось, он смотрел куда-то сквозь него, в прошлое, которое так долго его преследовало. Он заговорил, и его голос был тихим, хриплым, словно он не пользовался им много лет. Это был не диалог, а монолог — исповедь, которую он должен был произнести. — Я любил Джеймса, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Он был моим братом. Не по крови, но по духу. Я бы умер за него. Я бы убил за него. Наша дружба была... всем. Я не мог представить свою жизнь без него. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я любил Лили. Не так, как Джеймса, но любил. Она была светом. Она была сердцем нашей компании. Она... она заставляла нас быть лучше. Когда она смотрела на меня своими зелёными глазами, я чувствовал, что она видит меня насквозь. Всю мою дурь, всю мою…эх… и принимает меня. Сириус перевёл дыхание, не отрывая взгляда от лица Гарри. Он встал с кресла и сделал шаг к кровати, но остановился, словно боясь подойти ближе. — Я любил тебя с того самого момента, как взял на руки. Ты был таким маленьким, таким... беззащитным. И я видел в твоих глазах не Джеймса. Я видел себя. Я видел Лили. Я видел нас всех. И я испугался. Его голос дрогнул. — Я испугался потерять Джеймса. Испугался разрушить то, что у нас было. Испугался того, что скажет Лили. Испугался войны, которая уже дышала нам в затылок. И я промолчал. Я выбрал самый трусливый путь — молчание. Сириус наконец посмотрел Гарри прямо в глаза, и в его взгляде была вся боль мира. — Но я клянусь тебе, Гарри... клянусь всем, что у меня осталось... я люблю тебя. Не как крёстный. Не как друг твоего отца. Я люблю тебя как отец любит сына. И если ты сейчас прогонишь меня... я пойму. Но знай: это правда. Это всё, что у меня есть Слова Сириуса, тихие, падали в тишину комнаты, как камни в воду, и Гарри слушал их, затаив дыхание. Он увидел любовь в глазах крёстного, видел, как тяжело тому даётся каждое признание. Он слышал эти слова — он слышал крик души, запертой в клетке страха и вины на долгие годы. И в этот момент что-то внутри Гарри оборвалось. Лёд, сковывавший его сердце с той минуты, как он выбежал из комнаты с гобеленом, начал таять. Вся обида, вся горечь и чувство отверженности, которые терзали его, вдруг показались такими мелкими и незначительными по сравнению с этой исповеди. Его любят. Не потому, что он «Мальчик-который-выжил». Не из чувства долга. А просто так. По-настоящему. Как отец любит сына. Огромный камень, давивший на грудь, исчез. Гарри почувствовал, как по щеке скатилась слеза, но на этот раз она была не от горя, а от облегчения. Он медленно сел на кровати, не сводя глаз с Сириуса. — Я... я боялся, что ты меня ненавидишь, — прошептал Гарри, и его голос сорвался. — Что я для тебя просто обуза. Сириус вздрогнул, словно от удара. В его глазах мелькнула тень той же боли. — Никогда... — выдохнул он. — Никогда так не думай. Гарри посмотрел на тарелку с бутербродами, на пар от чайника. Сириус заметил, куда смотрит Гарри. Его взгляд на мгновение метнулся к подносу, а затем вернулся к лицу крестника. Он слабо, но с явным облегчением улыбнулся. — Да, — хрипло сказал он, словно только сейчас вспомнил, зачем вообще принёс еду. — Ты, наверное, голодный. Обед ты проспал, а до ужина ещё есть время. Давай... давай поедим. Он сделал приглашающий жест в сторону соседнего кресла, старого и уютного, стоявшего у окна. — Садись сюда. Тут хороший свет. Гарри медленно, всё ещё не веря до конца в происходящее, спустил ноги с кровати. Тело слушалось плохо, но он встал и, подойдя к креслу, осторожно сел. Оно оказалось удивительно мягким. Сириус тут же подался вперёд и налил ему чашку чая из фарфорового чайника. Аромат был знакомым и успокаивающим — с нотками мяты и чего-то ещё, что Гарри не мог разобрать. — Это Кикимер передал, — пояснил Сириус, ставя чашку на столик рядом с тарелкой. — Он сказал, что ты наверняка ничего не ел. Давно я его таким заботливым не видел. Бутерброды выглядели простыми, но аппетитными: с ветчиной, сыром и свежими огурцами. Гарри взял один и откусил. Он не осознавал, насколько был голоден, пока не почувствовал вкус еды. Некоторое время они ели в тишине. Теперь она была уютной, почти семейной. Слышно было лишь, как скрипит кресло да как они пьют чай. Тишина, уютная и почти семейная, длилась недолго. Гарри доел бутерброд, поставил тарелку на столик и, глядя в чашку с остывающим чаем, все же нарушил молчание: — Почему ты не сказал мне? Тогда, на третьем курсе? Когда я думал, что ты предатель, а ты был в бегах... Почему ты не сказал мне правду? Сириус замер. Его рука, тянувшаяся к чайнику, застыла в воздухе. Он медленно поставил чайник обратно на поднос и откинулся на спинку кресла. Его лицо помрачнело, словно тень от облака пробежала по солнцу. Он долго молчал, подбирая слова. — Гарри... — наконец начал он, и его голос был полон горечи. — Я был не в том положении. Я был беглецом. Беглым преступником. За мою голову была назначена награда. Если бы я появился перед тобой и сказал: «Привет, Гарри, я твой отец», что бы ты сделал? Он посмотрел на Гарри, и в его глазах была бесконечная усталость. — Ты бы побежал к Дамблдору. Или к своим друзьям. Или к учителям. Ты бы хотел мне помочь, я знаю. Но это бы погубило тебя. Министерство бы тут же узнало. Тебя бы использовали как приманку. Я не мог так рисковать. Сириус сжал подлокотник кресла. — Я должен был сначала очистить своё имя. Доказать, что я невиновен. Только тогда я мог бы... претендовать на что-то. На право быть рядом с тобой. На право быть твоим отцом. Не вышло и я подался в дальние бега. Сириус тяжело вздохнул, не глядя на Гарри. Он смотрел на свои руки, сцепленные в замок, и качал головой, словно споря сам с собой. — А по письму... такое не сообщают, Гарри, — тихо сказал он. — Это не новость о том, что я купил новую метлу или что на ужин будет пирог. Это... это меняет всё. Такое говорят, глядя в глаза. Так, чтобы можно было обнять, если понадобится. Или... получить по лицу, — он горько усмехнулся. — Я хотел сделать это правильно. Он наконец поднял взгляд, и в его глазах плескалась застарелая боль. — Я даже выбрал момент. Мы были в комнате с гобеленом. Но я смотрел на этот чёртов гобелен, на все эти лица, которые от меня отвернулись... и я чувствовал, как меня снова захлёстывает эта тьма. Гнев. Обида. Чувство, что меня снова вычёркивают из собственной жизни, только теперь уже ты будешь думать обо мне хуже, чем о предателе. Сириус встал с кресла и подошёл к окну, глядя на тёмную улицу. — Я испугался, Гарри. Я стоял там, смотрел на тебя и понимал: сейчас я открою рот, и всё изменится. И я... я струсил. Я решил, что попробую в другой раз. Когда буду сильнее. Когда эта тьма внутри меня утихнет. Он повернулся к Гарри, прислонившись плечом к стене. — А потом ты сказал, что сам всё узнал. И я понял, что «другой раз» — это просто красивая отговорка труса. Я снова всё испортил из-за собственной слабости. Сириус смотрел на Гарри, и в его синих глазах плескалась такая бездна вины, что Гарри невольно поёжился. — Там в гобеленовой комнате я молчал не только из-за страха, — начал Сириус, и его голос был едва слышен. — Я молчал, потому что я виноват. Виноват во всём. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей. — Я не жалею, что появился ты, Гарри. Слышишь? Не смей так думать. Ты — лучшее, что случилось в моей проклятой жизни. Но... если бы я был честен. Если бы я набрался смелости и всё рассказал Джиму тогда, в семьдесят девятом... или хотя бы тогда, когда об этом узнала Лили…ничего бы этого не было. Он опустил руки, и его взгляд стал стеклянным, устремлённым в одну точку. — Не было бы этой чудовищной ссоры. Не было бы разрушенного дома. Не было бы криков и проклятий. Мы бы просто... поговорили. Может, подрались бы, но потом помирились. Я ведь не стремился его оскорбить или ужалить. Мы же были братьями. Мы бы нашли выход. Сириус судорожно вздохнул. — А Питер... он бы не стал хранителем. Он бы не предал нас, потому что у него не было бы шанса. Мы были бы вместе. Лили была бы жива. Джеймс... он был бы жив. Сириус посмотрел на Гарри, и по его щеке скатилась слеза. — Это меня гложет, Гарри. Не то, что я твой отец. А то, что моя трусость стоила им жизни. Если бы я был мужчиной тогда, они были бы здесь. С нами. И ты бы рос с живыми родителями в количестве трех штук, а не с двумя призраками мутных воспоминаний и одним старым беглым преступником. Он замолчал, бессильно уронив голову. Слова Сириуса — простые, но идущие от самого сердца — стали последней каплей. Гарри чувствовал, как последние осколки его собственной обиды тают, словно лёд под весенним солнцем. Он видел не труса и не предателя. Он видел отца, который нёс на своих плечах невыносимую тяжесть прошлого. Отца, который любил его так сильно, что эта любовь выжигала его изнутри чувством вины. Гарри медленно встал с кресла и, подойдя к Сириусу, без слов опустился на колени прямо перед ним. Он заглянул ему в глаза и увидел там океан боли. — Папа, — твёрдо сказал Гарри, вкладывая в это слово всю свою любовь и прощение. — Ты не виноват. Он осторожно взял руку Сириуса, безвольно лежавшую на колене, и крепко сжал её. — Ты сказал, что я — лучшее, что случилось в твоей жизни. А ты... ты — лучшее, что случилось в моей. Я не хочу больше жить прошлым. Я не хочу думать о том, что было бы, если бы... Это ничего не изменит. Их не вернуть. Гарри говорил тихо, но каждое его слово было наполнено уверенностью. — Но у нас есть мы. Здесь и сейчас. И я не позволю твоей вине встать, между нами. Я отпускаю это. Мы должны идти вперёд. Он улыбнулся — впервые за этот день искренне и светло. — Ты научил меня, что семья — это не те, кто живёт на гобелене. Семья — это те, кто любит тебя, несмотря ни на что. И я... я тебя люблю. Сириус смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. Он видел перед собой не просто сына. Он видел своё искупление. И когда Гарри обнял его, крепко, по-мужски, Сириус наконец позволил себе выдохнуть и обнять его в ответ, зарывшись лицом в его волосы. Чуть позже Сириус отстранился, чтобы посмотреть Гарри в лицо, и увидел там лишь тепло и понимание. В этот момент что-то внутри него окончательно сломалось — но не в плохом смысле. Сломалась та ледяная стена, что годами держала его в плену вины и одиночества у дементоров. Она рассыпалась, освободив место для чего-то нового, чистого и настоящего. Слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули из глаз, но теперь это были слёзы облегчения. Он снова крепко прижал Гарри к себе, зарываясь пальцами в его непослушные волосы. — Я люблю тебя, малыш, — прошептал он, и в его голосе звучала вся нежность мира. А затем, отстранившись, он посмотрел на Гарри с такой искренней, мальчишеской улыбкой, что тот не смог не улыбнуться в ответ. Вся тяжесть последних часов испарилась, словно её и не было. — Пойдём, — сказал Сириус, вскакивая с кровати и протягивая ему руку. — Хватит грустить. Я покажу тебе нашу секретную комнату. Ту самую, о которой я говорил. Пора тебе узнать все семейные тайны Блэков... и, может быть, оставить там парочку своих. Он подмигнул, и в его глазах снова зажёгся тот самый озорной огонёк, который Гарри так любил. — Уверен, тебе понравится. Там есть всё, что нужно двум авантюристам, чтобы спланировать что-нибудь грандиозное. Гарри рассмеялся, чувствуя, как на душе становится легко-легко. Он взял протянутую руку Сириуса. — Веди, папа. Я готов к приключениям. Сириус, всё ещё улыбаясь, потянул Гарри за собой из комнаты. Они прошли по знакомому коридору, спустились по главной лестнице, но вместо того чтобы свернуть к гостиной, Сириус остановился у ничем не примечательного участка стены, увитого резной деревянной лепниной. — Смотри внимательно, — подмигнул он Гарри. — Это старый фокус. Его пальцы ловко пробежались по узору, нажимая на определённые завитки в строгой последовательности: листок дуба, голова грифона, спираль, и снова дубовый листок. Раздался тихий, почти музыкальный щелчок. Стена дрогнула и беззвучно отъехала в сторону, открывая узкий, извилистый проход, уходящий в темноту. Пахнуло пылью, старым деревом и едва уловимым ароматом воска. — Добро пожаловать в тайные артерии дома Блэков, — торжественно объявил Сириус, делая приглашающий жест. — Этот путь знаю только я. Ну, и теперь ты. Они нырнули в проход, и стена за ними так же беззвучно встала на место, отрезая их от остального мира. Коридор был узким и тёмным, освещённым лишь редкими факелами, которые загорались сам собой по мере их приближения. Он извивался, как змея, уходя то вверх, то вниз, делая неожиданные повороты. Дом вёл их, проверяя, действительно ли они достойны увидеть его секреты. Гарри шёл следом за отцом, и его рука всё ещё хранила тепло ладони Сириуса. Он чувствовал себя так, словно они — два заговорщика из далёкого прошлого, пробирающиеся на тайную встречу или дерзкое ограбление. Напряжение последних дней окончательно растворилось в этом ощущении близости и общего секрета. Наконец, после очередного крутого поворота, коридор закончился массивной дубовой дверью. Сириус остановился и приложил палец к губам. — Готов? Гарри кивнул, затаив дыхание. Сириус толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Дверь вела в комнату, которая, как позже выяснится, находилась в одной из башен дома. Стоило им переступить порог, как Гарри замер, поражённый увиденным. Весь потолок представлял собой огромный прозрачный купол, похожий на половинку гигантской сферы. Сквозь него было видно небо, и Гарри тут же представил, как ночью, когда гаснут все огни, здесь можно лежать и смотреть на звёзды, словно ты паришь в открытом космосе. Комната была идеально круглой. Её стены, плавно переходящие в сводчатый потолок, были увенчаны сложнейшей мозаикой. Сюжет был посвящён океану и звёздам. По нижнему краю шёл узор из пенистых волн, в которых играли дельфины и морские кони. Выше, по тёмно-синему фону, рассыпались серебряные и золотые звёзды, образуя знакомые и незнакомые созвездия. Они складывались в линии, которые вели корабли с парусами, полными магического ветра. Казалось, мозаика живёт своей жизнью: звёзды мерцали, а волны тихо колыхались в свете, падающем сверху. В центре комнаты стояли два глубоких кресла и небольшой столик. Воздух здесь был другим — свежим, пахнущим озоном и морем, хотя до воды было далеко. — Ну как тебе? — с нескрываемой гордостью спросил Сириус, наблюдая за реакцией сына. — Я нашёл её, когда мне было лет десять. Считал это своим тайным штабом. Здесь меня никто не мог найти. Ни мама, ни Кикимер... никто. Он прошёл к одному из кресел и с размаху плюхнулся в него, закинув ноги на столик. — Самое безопасное место в доме. И самое красивое. Особенно в грозу. Гарри медленно обошёл комнату, касаясь рукой прохладной стены. Он всё ещё не мог поверить, что это место существует. Что у него теперь есть, вот такое... убежище. Место, принадлежащее только им, двоим. Он повернулся к Сириусу, и на его лице расцвела улыбка. — Она... она невероятная. Сириус улыбнулся в ответ, и в его глазах отразился свет звёзд с мозаики. — Теперь она наша. Гарри снова огляделся. Его взгляд, оторвавшись от завораживающей мозаики, упал на пол. Здесь и там, словно разбросанные в разгаре веселья, валялись большие, мягкие подушки и уютные пледы. В углу он заметил стопку потрёпанных магловских журналов — яркие обложки семидесятых годов пестрели психоделическими узорами и странной модой. Рядом лежали игрушки: модель магловского автомобиля, плюшевые игрушки и другие безделушки. На низком столике возвышалась гора книг — здесь были и потрёпанные тома из мира магии в кожаных переплётах, и тонкие книжки с картинками из мира маглов. А у стены, опираясь на мозаику с морским конём, стоял самый настоящий велосипед — старый, с уже ржавой цепью, но всё ещё гордый. Гарри улыбнулся. Это был островок свободы, идеальное убежище для бунтаря. Сириус, заметив его интерес к обстановке, рассмеялся. — Да, я тут жил, когда совсем не хотел быть... приличным волшебником. Мама была в ярости, когда нашла мой тайник с магловскими комиксами в спальной комнате. Он подошёл к велосипеду и легонько пнул колесо. — Но знаешь, что самое забавное? — он хитро прищурился. — Вплоть до принятия Статута о секретности Блэки были не просто знатными моряками. Чему посвящена эта комната. Мы были пиратами. Гарри удивлённо вскинул брови. — Серьёзно? — О да! — Сириус театрально раскинул руки. — Мародёры морей! Капитаны Блэки бороздили океаны, грабили торговые суда маглов и, поговаривают, даже топили корабли испанских инквизиторов. Отсюда и наша тяга к приключениям. И к вещам из мира маглов, как я думаю. Это у нас в крови, но потом основная масса Блеков об этом забыла. И не ведала что же это такое дух свободного творца и искателя приключений. Он плюхнулся на гору подушек и приглашающе похлопал рядом с собой. — Садись. У нас ещё куча времени до собрания. И я просто обязан рассказать тебе парочку историй о том, как твой прапрадед брал на абордаж галеон Ост-Индской компании. Это куда веселее, чем все эти скучные родословные древа. Сириус, увлечённый собственным рассказом, жестикулировал, описывая, как его прапрадед, Аргус Блэк, с помощью одного лишь «Экспеллиармуса» и дерзкой улыбки заставил капитана испанского галеона выбросить белый флаг. Гарри слушал вполуха, его внимание привлёк уголок чего-то цветного, выглядывающий из-под большой подушки с восточным орнаментом. Он встал из кресла, подошёл ближе и осторожно отодвинул подушку ногой. Под ней лежал толстый, альбом для фотографий. Он был открыт на середине. Гарри присел на корточки и взял его в руки. Это был выпускной альбом Хогвартса за пятый курс. На развороте было три фотографии, сделанных на плотной, слегка магической бумаге. Первая, слева, была самой живой. На ней Джеймс Поттер и Сириус Блэк стояли на фоне величественного Хогвартса, обняв друг друга за плечи. Они были в школьной форме, но галстуки распущены, а на лицах сияли абсолютно одинаковые, нахальные и счастливые улыбки. Ветер трепал их волосы. Они выглядели абсолютно неразлучными. На другой странице, располагалась общая фотография всей четвёрки Мародёров. Джеймс и Сириус стояли в центре, а по бокам от них — худой, серьёзный Римус Люпин и маленький, немного нервный Питер Петтигрю. Все четверо улыбались в камеру. Чуть ниже была фотография с праздничного пира в Большом зале. Столы ломились от еды, под потолком парили свечи. На переднем плане были всё те же четверо: они смеялись над чем-то, склонившись друг к другу, словно делясь общей шуткой, понятной только им. Гарри провёл пальцем по изображению отца, то есть Джеймса. А рядом с ним стоял Сириус. Его Сириус. Он никогда не видел его таким — молодым, беззаботным, живым. — Я и забыл, что он здесь лежит... — раздался над головой голос Сириуса. Он подошёл и встал рядом, заглядывая в альбом через плечо Гарри. В его голосе не было ни капли веселья, только тихая грусть. Сириус осторожно коснулся пальцем фотографии с пиром. — Это был конец пятого курса. Мы только что сдали СОВ. Казалось, что впереди у нас целая вечность. Мы думали, что можем победить кого угодно... даже саму смерть. — Он горько усмехнулся. — Глупые были. Он посмотрел на Гарри. — Но мы были счастливы. По-настоящему. И Джеймс... он любил тебя. Очень сильно. Сириус улыбнулся, но в этой улыбке было больше ностальгии, чем веселья. — Знаешь, — начал он тихо, — нас с Джеймсом свели родители. На каком-то скучнейшем светском рауте. Дурсли бы удавились от зависти. Все такие напыщенные, в парадных мантиях, обсуждают чистокровность и котировки драконьих яиц. Моя мать пыталась сосватать меня какой-то кузине в надцатом поколении и с лошадиным лицом. Он хмыкнул, вспоминая. — А потом я увидел его. Джеймса. Его мать, Дорея, была из рода Блэков. Двоюродная сестра моей матери, представляешь? Мы с ним были как две заблудшие овцы на этом чопорном балу. Он тоже ненавидел эти сборища. Один взгляд — и мы поняли друг друга. Смылись через окно в саду, набрали с ближайшего стола сладостей и проболтали до самого конца мероприятия. Сириус провёл пальцем по краю фотографии, где они с Джеймсом стояли в обнимку. — Поттеры... у них дома всегда было тепло. В отличие от этого склепа. Мы в основном тусовались у них. Но когда Джеймс приезжал ко мне... — он хитро посмотрел на Гарри, — я всегда приводил его сюда. Это была наша крепость. Место, где нас никто не мог найти. Только мы вдвоём. Он легонько толкнул Гарри плечом. — Я никому не показывал эту комнату. Только ему. А теперь... теперь показываю тебе. Гарри слушал, затаив дыхание. Каждое слово Сириуса было для него бесценным подарком, осколком прошлого, который складывался в единую, прекрасную картину. Он видел на фотографиях — жизнь. Настоящую, живую, полную смеха и дружбы. Он видел своего отца не героем из рассказов, а обычным мальчишкой, у которого был лучший друг. Когда Сириус закончил и легонько толкнул его плечом, Гарри почувствовал, как внутри разливается тёплая, щемящая волна. Это было чувство завершённости. Словно долго складывал сложный пазл, и вот наконец встал на место последний, самый важный фрагмент. Он посмотрел на Сириуса, и его глаза заблестели. Не от слёз, а от переполнявших его эмоций. — Спасибо, — прошептал он. Сириус улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было всё: и любовь отца, и дружба старого товарища. В этот момент, сидя на полу в секретной башне, под куполом звёздного неба и мозаикой с морскими волнами, Гарри понял, что он наконец-то дома. И что теперь всё будет хорошо.