Настоящий Рогоносец.

Пока они шли, Гарри больше молчал, погружённый в свои мысли. Он смотрел на резные панели, на тяжёлые гобелены, на лица давно умерших Блэков, взиравших с портретов, и чувствовал странную тяжесть. Дом был величественным, но в его величии, без присутствия друзей остро сквозила холодная, почти надменная строгость. Сириус, напротив, говорил без умолку. Его голос эхом отражался от стен, наполняя коридоры жизнью. — Знаешь, Гарри, этот дом помнит всё. Род Блэков берёт своё начало не от каких-то там средневековых баронов, а от Маркаряна Первого, военного трибуна Римской республики. Представляешь? Уже тогда в наших жилах текла магия. Этот дом строился веками, впитывая силу каждого поколения. Он провёл рукой по старинной резьбе на дверном косяке. Наконец, они остановились перед высокими двустворчатыми дверями. Сириус толкнул их, и они вошли в огромную восьмиугольную залу. Там, на стене, висел огромный портрет, полностью задёрнутый тяжёлым чёрным бархатным занавесом. Ткань не колыхалась, но казалось, что за ней кто-то есть — кто-то, кто затаил дыхание и внимательно слушает. Гарри медленно обвёл взглядом залу. Теперь, при свете дня, она казалась ещё более величественной и таинственной. Именно здесь вчера он стоял рядом с Грюмом, чувствуя, как магия дома пронизывает каждый камень. Это была та самая комната — место куда ведут все коридоры и пути дома. Сириус проследил за его взглядом и тихо продолжил, словно читая мысли крестника: — Да, Гарри. Это Зала Защитника. Древнее место. Он подошёл к центру зала и остановился прямо под зашторенным портретом. — А это... — его голос стал тише, в нём послышалась горечь, — это её управляющий. Портрет-хранитель. Сириус поднял голову, глядя на чёрный бархат. — Видишь ли, в роду Блэков есть традиция. Когда кто-то из старших уходит... не просто умирает, а завершает свой путь особым образом, его магия не исчезает. Она перерождается и становится частью дома. А их образы запечатлеваются здесь. Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Портрет меняется. Люди на нём уходят в мир иной, уступая место следующим. Это бесконечная череда поколений, которые продолжают наблюдать за домом даже после смерти. Сириус горько усмехнулся. — Сейчас там... моя мать. Вальбурга Блэк. Он произнёс это имя с таким холодным надрывом, что Гарри невольно поёжился. — Она была... очень своеобразной женщиной. Сторонницей чистоты крови до мозга костей. — Она не в восторге, — с кривой усмешкой продолжил Сириус, не сводя глаз с тяжёлой ткани. — Совсем не в восторге. Для Вальбурги позволить Ордену Феникса устроить здесь штаб — это предательство всего, во что она верила. «Сброд», «предатели крови», «грязнокровки» — это самые мягкие слова, которые она использовала. Он провёл рукой по лицу, словно стирая неприятные воспоминания. — Когда мы только сюда переехали, это был настоящий кошмар. Она ругала всех без разбора. Молли за то, что «распустила детей». Тонкс за её причёску и «позорную» потерю контроля над метаморфомагией. Дамблдора она вообще называла «старым ублюд… »...Эх... А уж про меня и говорить нечего. Я для неё — «мерзкий предатель», вычеркнувший себя из рода. Сириус хмыкнул. — Её ругань разносилась по всему дому. Члены Ордена приходили на собрания злые, как пикси, потому что старая ведьма поливала их грязью с самого порога. А уж пакостила она виртуозно. То двери запирала прямо перед носом, то лестницы перемещала, то на кухне всё скисало. Он дёрнул уголком губ. — В итоге мы пришли к компромиссу. Я пообещал ей, что не буду снимать её портрет и разрушать зал Защитника... но и смотреть на него каждый день не обязан. Так что теперь она сидит здесь, в темноте, и ругается на нас и портреты своих предков, за шторами. Говорят, у них там целые баталии по ночам. Гарри представил себе эту картину: древняя, чопорная дама в раме, окружённая темнотой, извергающая проклятия в адрес давно умерших родственников. Он не смог сдержать улыбки. — Значит, это своего рода... перемирие? — Именно, — кивнул Сириус. — Главное — не принимать близко к сердцу. Это просто старая семейная традиция Блэков — быть невыносимыми. Гарри внимательно посмотрел на Сириуса. Несмотря на усмешку и нарочито небрежный тон, в его глазах застыла тень старой обиды. Было видно, что слова матери, даже запертые за тяжёлой шторой, всё ещё ранят его. Он принимал всё слишком близко к сердцу — так было всегда. Чтобы отвлечь крёстного, Гарри шагнул ближе и тихо спросил: — Сириус... а что сейчас и вообще обсуждают в Ордене? Артур сказал, что всё серьёзно. Сириус вздрогнул, словно выныривая из неприятных воспоминаний, и благодарно посмотрел на Гарри. Он прошёлся по залу, заложив руки за спину, и его голос снова стал серьёзным и сосредоточенным. Сириус кивнул, его лицо стало серьёзным. Он опёрся плечом о резную колонну и скрестил руки на груди. — Да, Гарри. Все серьезно. Мы собираемся раз в неделю. И это не просто посиделки с чаем. Это планёрка. Обсуждаем разведданные, распределяем патрули, анализируем каждый шаг противника. Мы учимся на ошибках. Я координатор, сижу на совах так сказать. Он сделал паузу, подбирая слова. — То, что случилось вчера... — Сириус нахмурился. — Это не просто нападение. Это первый явный, открытый инцидент с момента возвращения Волан-де-Морта. Раньше были намёки, исчезновения, странные происшествия. Но дементоры в Литтл Уингинге… Сириус чуть встряхнулся, словно сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний и серьёзных разговоров. Он оглядел залу, и на его лице появилась лёгкая, почти мальчишеская улыбка. — Знаешь, Гарри, — начал он, и в его голосе послышались тёплые нотки. — Если бы мама видела это в живую, её бы удар хватил. Постоянно здесь тусуются только Уизли. Ну и Гермиона, конечно. Они превратили атмосферу этого мрачного склепа в... ну, почти в Нору. Он усмехнулся. — Молли постоянно что-то готовит на кухне, воюя с Кикимером, дети носятся по коридорам, гоняя пикси. Дом сначала был в шоке, а теперь, кажется, ему даже нравится этот шум. Сириус подошёл к окну и выглянул на площадь. — Остальные члены Ордена... они забегают. По ходу недели. Кто-то приносит новости из Министерства, кто-то — с заданий. Кингсли, например, бывает редко, но метко. Ремус заглядывает, когда может. Он повернулся к Гарри. — Но именно Уизли создают здесь жизнь. Без них это место снова превратилось бы в мавзолей. В его голосе звучала искренняя благодарность. Он смотрел на Гарри, и в его глазах читалось: «Теперь ты тоже часть этого». Гарри чуть смутился от взгляда. Он опустил голову, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Ему было непривычно слышать такое. А Сириус вдруг еще больше оживился. Он схватил Гарри за руку и с озорной улыбкой потянул за собой. — Хватит стоять в этой торжественной зале! — воскликнул он. — Я покажу тебе то, чего не видел ещё ни один Уизли. Они прошли под высокой стрельчатой аркой, которая, казалось, вела в тупик. Но Сириус уверенно шагнул вперёд, и Гарри с удивлением увидел, как стена перед ними просто... исчезла, открыв узкий, извилистый проход. Спустя время им показался проем. Сириус толкнул тяжёлую дверь, и она бесшумно отворилась. Они оказались в длинной, комнате, стены которой от пола до потолка были увешаны одним гигантским гобеленом. Это было Фамильное древо Блэков. В свете, пробивающемся сквозь узкие окна, Гарри увидел невероятное по своей сложности и масштабу произведение искусства. Гобелен был выполнен из тёмно зеленого материала, на котором серебряной и золотой нитью было вышито ветвистое, причудливое древо. Оно начиналось где-то в глубине веков Древнего Рима, и, разрастаясь, тянулось через столетия, оплетая всю стену. Имена, даты, брачные союзы — всё было запечатлено. Портреты членов семьи, выполненные в миниатюре, были вплетены прямо в ткань. Они смотрели на вошедших с разной степенью надменности, гордости или презрения. Но чем ближе Гарри и Сириус подходили к «современной» части древа, тем заметнее становились следы вандализма. Некоторые портреты были безжалостно выжжены. Там, где раньше были лица, теперь чернели уродливые дыры с обугленными краями. Имена были зачёркнуты так сильно, что нитки были вырваны с корнем, оставив рваные раны на ткани. Сириус остановился у одного из таких выжженных пятен. Его лицо стало каменным. — Вот, — тихо сказал он, указывая на с выжженный круг над именем «Сириус Блэк». Гарри молча смотрел на это мрачное свидетельство семейной вражды. Он видел имена Финеаса Найджелуса, Арктуруса, Сигнуса... и пустоту там, где должны были быть лица тех, кто посмел жить своей жизнью. Сириус хмыкнул: — Единственный наследник, который умудрился стать гриффиндорцем и попасть в Азкабан. Мама была в восторге. И горько усмехнулся. — Это список приговоров. Каждый выжженный портрет — это человек, которого семья отрекла. Предатель крови. Отступник. Для них это клеймо позора. Для меня же... — Сириус приободрился. —Это знак свободы… Сириус молча отвел взгляд в никуда, он все также стоял перед гобеленом, и Гарри видел, как его пальцы сжались в кулаки. Несмотря на все дерзкие слова, на всю браваду и смех, в этот момент он выглядел невероятно одиноким. Выжженное пятно на ткани — являлось раной, которую семья нанесла ему много лет назад, и которая, казалось, до сих пор не зажила. Гарри чувствовал, как в груди поднимается волна противоречивых эмоций. Он хотел подойти, обнять крёстного, сказать, что всё это не имеет значения. Но ещё сильнее было другое желание — желание наконец-то сбросить с плеч груз тайны, которую он узнал в Годриковой Лощине. Он хотел сказать: «Сириус, я знаю. Я всё видел в омуте памяти. Я знаю, что ты мой отец». Он открыл рот, но слова застряли в горле. Сейчас? Здесь, перед этим мрачным гобеленом, пока Сириус смотрит на пустое место, где когда-то был портрет его матери? Это казалось кощунством. Это был момент для скорби, а не для ошеломляющих откровений. Гарри сделал маленький шаг вперёд и тихо сказал, глядя на выжженный край ткани: — Это... это ничего не значит. Правда. Сириус вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он медленно повернул голову и посмотрел на Гарри. В его синих глазах на мгновение промелькнула такая боль, что Гарри стало не по себе. Но затем Сириус моргнул, и его лицо снова стало маской беззаботности. — Да брось, — хрипло сказал он, пытаясь улыбнуться. — Это просто старая тряпка. Давай... давай не будем о грустном. Он резко отвернулся от гобелена и быстрым шагом пошёл к выходу из комнаты. — Я покажу тебе ещё кое-что. Там, где мы с твоим... с Джеймсом прятали контрабандные вещи маглов. Сириус уже шагнул за порог, когда Гарри, ведомый внезапным, необъяснимым внутренним порывом к справедливости, протянул руку и коснулся выжженного края гобелена. Его пальцы коснулись обугленной, шершавой ткани. В тот же миг по комнате пронёсся беззвучный гул. Воздух сгустился, наполнившись запахом озона и древних благовоний. Магия, спавшая веками в стенах дома и в крови Блэков, пробудилась. Гобелен под пальцами Гарри начал светиться. Сначала тускло, затем всё ярче, пока не вспыхнул ослепительным радужным светом. Магия текла по нитям, как живая вода, смывая черноту и копоть. Сириус резко обернулся на пороге, его глаза расширились от изумления. — Гарри?.. — прошептал он. Выжженные пятна на глазах затягивались. Полотно восстанавливало свою структуру, а на месте пустых рам начали проявляться лица. Портреты, стёртые из истории рода, возвращались из небытия. Радужное сияние окутывало их, проявляя краски: вот строгий мужчина в камзоле, вот смеющаяся женщина с рыжими волосами, вот юноша с дерзким взглядом... Магия бурлила, переливаясь всеми цветами спектра, и Гарри чувствовал, как она течёт через него, соединяя его с этим домом и с этим родом так, как никогда прежде. Когда сияние угасло, в комнате повисла звенящая тишина. Гобелен был цел. Ни одного выжженного пятна. Все портреты были на месте. Сириус медленно подошёл к гобелену, не веря своим глазам. Он провёл дрожащей рукой по тому месту, где ещё минуту назад была пустота. Теперь там был портрет — портрет молодого человека с такими же синими глазами, как у него. Он повернулся к Гарри. В его взгляде смешались шок, благоговение и что-то ещё... что-то похожее на прозрение. Но магия не остановилась. Радужное сияние, всё ещё переливающееся в воздухе, словно искало, куда направить свой поток. Оно собралось вокруг портрета Сириуса, который висел на гобелене немного особняком, с дерзкой, чуть кривой усмешкой на лице. И внезапно от края его рамы, где раньше не было ничего, кроме пустого пространства, начала пробиваться тонкая, светящаяся веточка. Она росла, изгибалась, наливалась красками, словно живое дерево, и на её конце начал формироваться новый, маленький портрет. Сириус замер, не в силах отвести взгляд. Он смотрел, как на гобелене, рядом с его собственным изображением, рождается ещё одно. Магия бурлила, создавая раму, а затем внутри неё проступили черты: взъерошенные чёрные волосы, круглые очки и ярко-зелёные глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Портрет Гарри был готов. Сириус медленно протянул руку и коснулся рамы нового портрета. Его пальцы дрожали. Он перевёл взгляд с изображения Гарри на самого Гарри, стоящего рядом. А затем снова на гобелен. В его глазах больше не было ни тени сомнения или боли от прошлого. В них было лишь безграничное изумление и тихая, глубокая радость. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. В звенящей тишине, нарушаемой лишь отголосками затухающей магии, Гарри сделал глубокий вдох. Он смотрел на свой портрет, только что появившийся на гобелене рядом с портретом Сириуса, и чувствовал, как внутри рушится последняя стена. Больше не было смысла молчать. — Сириус! — его голос прозвучал неожиданно громко и хрипло, словно он долго бежал. — Я всё знаю! Сириус вздрогнул. Радость в его глазах сменилась тревогой. Гарри шагнул вперёд. Его зелёные глаза, так похожие на те, что смотрели с портрета его матери, были полны решимости и боли. — Я был там, Сириус. В Годриковой Лощине. В нашем... в моём доме. Он на секунду запнулся, но продолжил, не давая крёстному перебить: — Я нашёл омут памяти. Твой омут. И я видел всё. Слова хлынули потоком, сбивчиво и горячо: — Я видел, как Джеймс пил зелье. Я видел красный цвет. Я видел, как ты... как ты... — он сглотнул, — как ты стал моим отцом. Я знаю, что я не сын Джеймса Поттера. Я твой сын. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате стало тихо. Сириус стоял неподвижно, словно поражённый заклинанием «Остолбеней». Его лицо побледнело, а синие глаза стали огромными. Он смотрел на Гарри так, будто видел перед собой призрака. Он перевёл взгляд на гобелен, на новый портрет, на восстановленные лица предков... а затем снова на Гарри. Сириус молчал. Он просто стоял и смотрел на Гарри. В его синих глазах, которые всегда были такими живыми и озорными, сейчас плескалась целая буря: шок, вина, боль, страх и что-то ещё, похожее на безграничное, почти болезненное облегчение. Он открыл рот, но не издал ни звука. Казалось, он потерял дар речи. А Гарри, видя это молчание, начал нервничать ещё сильнее. Напряжение, копившееся всё это время, требовало выхода. Радость от свершившейся магии сменилась горькой обидой. Если бы Сириус обнял его, закричал, рассмеялся — что угодно, но только не это каменное молчание. — Ты... ты собирался мне сказать? — голос Гарри дрогнул, но тут же окреп, превращаясь в обвинение. — Собирался? Когда? После войны? После того, как я закончу школу? Или, может, на моих похоронах? Он сделал шаг вперёд. — Я узнал это не от тебя. Я узнал это из воспоминаний! Я видел, как ты... как вы все... — он махнул рукой в сторону гобелена. — Я видел, как Джеймс узнал правду. Я видел, как вы дрались! Я видел, как ты стал хранителем тайны, чтобы защитить меня! Слова лились из него потоком, смешиваясь со слезами, которые он больше не мог сдерживать. — Я думал... я думал, что ты мой крёстный. А ты... ты мой отец. И ты молчал. Ты позволил мне расти, думая, что я сын другого человека. Ты позволил мне чувствовать себя чужим! Гарри замолчал, тяжело дыша. Он смотрел на Сириуса, и в его взгляде была вся боль одинокого ребёнка, который наконец-то нашёл свою семью, но боялся, что его отвергнут. — Почему? — тихо, почти шёпотом, спросил он. — Почему ты мне не сказал? Сириус продолжал молчать. Он стоял, словно прикованный к месту, и смотрел на Гарри. В его голове билась только одна мысль: «Он знает. Он всё знает.». Он хотел протянуть руку, обнять, сказать хоть что-то, но тело не слушалось. Он был парализован страхом — страхом потерять Гарри сейчас, когда правда наконец вышла наружу. Этого Гарри вынести уже не мог. Видеть, как отец, о котором он мечтал всю жизнь, стоит перед ним немой статуей, было невыносимо. Обида, смешанная с горечью разочарования, обожгла его изнутри. Он резко развернулся и, уже не сдерживая слёз, которые жгли глаза, побежал прочь из комнаты. Его шаги гулко отдавались по каменному полу, а плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Сириус вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна. — Гарри! Подожди! — крикнул он, но было уже поздно. Он рванулся к двери, но не успел сделать и шага. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась прямо перед его носом. По дереву пробежала волна магии — стихийного выброса, вызванного бурей эмоций Гарри. Замок щёлкнул, отрезая Сириуса от крестника. Сириус ударил кулаком по двери. — Гарри! Открой! Пожалуйста! Тишина была ему ответом. С другой стороны двери не доносилось ни звука. Сириус сполз по двери на пол и обхватил голову руками. Радужное сияние гобелена за его спиной теперь казалось насмешкой. Он всё испортил.