Мамина сказка...

      — Папа! А что такое не в свои сани не садись? — Лиза стояла в дверях кабинета держа в одной руке кружку с молоком, а в другой, бутерброд с сыром.       — Ну, это значит очень многое. Например, не пытайся занять неподобающее тебе место, или не берись не за своё дело, не занимайся тем, к чему не способен.       — Пап, ты самый лучший. И что не ругаешься за бутерброд вместо обеда, тоже молодец.       — Лиза, то, что мама в командировке еще не зн… — но девочки уже след простыл.       … Я так увлеклась работой, что когда в кабинете раздались голоса, то даже вздрогнула от испуга. Говорили шепотом, наверно не хотели, чтобы я слышала, а то, что я в чулане было ясно, свет же горел. Только я все равно все слышала, каждый звук, каждый шепоток.       — Знаешь до чего я дошла? Я залезла в его мобильник, — раздался голос Киры.       — И что?       — Ничего? Понимаешь теперь почему ты мне здесь нужна?       — Почему?       — Чтобы стать моими глазами.       — А! Кира, а зачем мы из ресторана так быстро ушли, почему вернулись в «Зималетто»?       — А ты сама не понимаешь? Пока все на показе, мы сможем осмотреть его кабинет. Мне улики нужны, Викуся, улики. Тогда я смогу его прижать, понимаешь.       — Знаешь, он все телефоны, все адреса, все хранит в органайзере.       — Не может быть! Он же понимает, что я всегда могу заглянуть в него, он вот тут на виду на столе лежит, — раздался какой-то шорох. — А где его органайзер?       — Андрей отдал его этой мымре.       — Он что? Все свои личные дела поручил этой уродине?       — Да! Его звонки, его письма, его встречи — все она! Поэтому нам так важно избавиться от нее.       — Вика, я тебя взяла на эту работу для того, чтобы ты занималась всем, а не она.       — Я предлагала, да он слышать не хочет.       — Вот как? Не хочет слышать? Тогда в игру вступаю я. Я покажу этой Клаве, кто здесь главный. Ей придется дружить со мной иначе она очень быстро распрощается с компанией. — Кира сказала последнюю фразу чуть громче, думаю, что это было сделано специально для меня.       Потом они о чем-то зашептались, но это уж совсем тихо, видно прямо в уши одна другой, потому что был слышен только неясный тихий гул, пока не зазвонил телефон в кабинете. Кира сняла трубку: — Да, Андрюша, я сейчас ей скажу. Конечно, не волнуйся.       Сейчас, когда я пишу эти строки, когда все позади и у меня было время все проанализировать, я могу руку дать на отсечение, что все так и было. Поэтому и опишу так, как будто это не допуск, а реалии. Да и какой это допуск? Погрешности в моем предположении максимум ноль целых одна десятитысячная, Ну, может чуть другие слова они говорили друг другу.       — Значит, ее (меня) надо подставить, и Андрей ее выгонит, — Кира.       — А как? — Вика.       — Набери номер телефона в кабинете. — Кира.       Вика набрала номер со своего мобильного, телефон зазвенел, Кира сняла трубку: — Да, Андрюша, я сейчас ей скажу. Конечно, не волнуйся, — и тут же положила трубку (это чтобы я не успела ответить по параллельному). После чего сразу пошла в мою каморку.       — Катя, звонил Андрей Павлович, нужно срочно подмести подиум. Модели не могут дефилировать. Что же вы стоите? Немедленно берите метлу, и ступайте. И ведро не забудьте.       Я еще подумала, что она специально посылает не Вику, а меня, чтобы обыскать мою каморку и найти органайзер Андрея и похихикала про себя, потому что уже успела его очень надежно спрятать, пока они шушукались в кабинете.       — Кира Юрьевна, а где этот подиум? — она объяснила мне, как туда пройти, сказала где взять ведро и швабру, и я побежала. Хотелось все выполнить как можно быстрее и лучше.       Почему, ну почему я не сломала себе ноги, пока бежала на подиум?       — Папаааа! — Лиза прибежала к отцу вся красная, глаза горят, кулачки сжаты.       — Что случилось? О, Господи, солнышко, что? Ты вся дрожишь!       Но дочь вместо ответа бросилась ему на шею и зашлась в рыданиях, твердя бесконечное: — За что? Папа? За что? Что она им сделала? Папаааа! За что?       В последний раз он видел, что дочка плачет вот так же горько и безутешно, когда умерла их собака Лайма. Лизе тогда было восемь лет, плакала она два дня, температура поднялась почти до сорока одного, девочка горела и сгорала, отказывалась от еды и питья, и плакала, плакала, плакала. А потом Катя принесла в дом щенка, как две капли воды похожего на Лайму, сказала, что это Лайма прислала Лизоньке своего ребеночка и девочка пошла на поправку. А что делать теперь, когда и причина-то слез не ясна, и Катюши нет в городе и вообще… он же отец, а не мать. Он не знает. Он может только крепко обнять свою девочку, может попытаться узнать, что случилось, а уже потом попробовать помочь.       — Лизонька, я ничего не понял. Кто они? Кто она, кто кому что сделал? Если ты попытаешься мне объяснить, может я и смогу тебе помочь.       — Там слезы, — рыдала Лиза, — там пол страницы размыто слезами, — и снова зашлась в плаче, — мама писала и плакала, — тут девочка и вовсе уткнулась носом в папино плечо и завыла.       — Лиза, ну ты же взрослая девочка, и должна понимать, что если мама дала тебе почитать ее дневник, то вовсе не затем, чтобы ты так рыдала. Наверное, мне придется поговорить с мамой, пора прекращать это чтиво, раз ты так реагируешь.       — Нет, папа, нет, — девочка замотала головой, — я сейчас успокоюсь. Честно. Только скажи, что ты маму любишь.       — Конечно люблю, разве могут быть какие-то сомнения.       — И она у нас самая лучшая, правда?       — Конечно правда.       — И мы никому ее в обиду не дадим?       — Лизонька, мама и сама себя больше никому в обиду не даст. Послушай, девочка, может хватит на сегодня? Давай мы с тобой сегодня в театр сходим, или в кино, или в ресторан.       — Хорошо, сходим, только я эпизод дочитаю.       — Ты уверена?       — Да, — Лиза не понаслышке знала, что такое подиум и дефиле, поэтому приблизительно представляла, что она еще сможет прочесть. Но ей необходимо было это прочесть.       Я выбежала на подиум и начала подметать, раздался какой-то смех, но не рядом со мной, а где-то там, в темноте. Я почти ослепла от прожекторов и софитов. Вот просто вообще ничего не видела. Но Андрей сказал подмести, и я подметала. В этой далекой и жуткой темноте, окружающей меня со всех сторон, уже не смеялись, уже рыдали от хохота, было очень стыдно, но кто-то же должен был подмести, вот я и подметала на глазах у публики, раз уж никто не подмел до показа.       Меня оттолкнули и я упала, прямо туда, в темноту, где был смех и, как выяснилось, сидели люди. Только сейчас, когда свет перестал слепить мне глаза, я увидела, что показ уже вовсю идет и по подиуму ходят девушки. Мне стало нехорошо. Но это еще не было финалом моего позора. Очки упали куда-то под стулья, а тот, или та, или те, наверно посчитав, что это очень смешно, вытолкнули меня снова на подиум. Под свет прожекторов и без очков! Я боялась сделать шаг, чтобы снова не упасть в публику, я не видела где проходят границы подмосток. Так и стояла под шквалом хохота и свиста, пока не услышала голос Андрея:       — Вот так выглядят женщины, которые не носят одежду от «Зималетто». Спасибо большое, за демонстрацию того, как не надо одеваться, позвольте вас проводить, а мы продолжим наш показ, — с этими словами он взял меня за руку, довел до кулис и слегка подтолкнул, скрывая меня от посторонних глаз.       Да, я упала, когда он меня подтолкнул, но это уже было не на глазах у всех и я была очень благодарна Андрею, за то, что он нашел выход из положения. Уверена, он совсем не хотел, чтобы я упала. Я падала еще пару раз, а один раз пребольно стукнулась о стену, не заметив ее, пока пробиралась в свою каморку. Как же мне хотелось, чтобы Кира с Викой были здесь, мне кажется, я могла бы убить их в тот момент. Но их, естественно, уже не было. Я села за свой стол, опустила голову на руки и заревела. Болело разбитое в кровь колено, очень болела голова, но ревела я не от боли. Я ревела, понимая, что я уволена.