Мамина сказка...

      1. Долг без любви не радует.       2. Истина без любви делает человека критичным.       3. Воспитание без любви порождает противоречия.       4. Порядок без любви делает человека мелочным.       5. Предметные знания без любви делают человека всегда правым.       6. Обладание без любви делает человека скупым.       7. Вера без любви делает человека фанатиком.       Горе тем, кто скуп на любовь. Зачем жить, если не для того, чтобы любить?       Лизонька выписала мамин вывод на листок по пунктам и начала прорабатывать каждый пункт по отдельности. Уж очень ей хотелось понять, что же мама имела ввиду. Дошла до третьего пункта, улыбнулась, зачеркнула все семь, оставив только надпись: «Горе тем, кто скуп на любовь. Зачем жить, если не для того, чтобы любить?».       Она поняла — этих пунктов может быть хоть сто, хоть ни одного. Мама просто привела цитату целиком. На самом деле, мама хотела сказать одно, что жить нужно для того, чтобы любить. И это может быть не только любовь мужчины и женщины. Можно любить профессию, можно — свой дом, или собаку. Человеку просто необходимо чувство влюбленности в кого-нибудь или во что-нибудь. Тогда ты перестаешь всем и каждому позволять вытирать о себя ноги, потому что если ты любишь, ты — человек, а человек — это звучит гордо (об этом еще Горький сказал). Тогда, уходя с работы и отделав начальника под орех, ты все же протягиваешь ему руку помощи в виде диска с бизнес-планом, и вполне заслуженно можешь считать себя человеком, а не мстительным хорьком.       — Катька, нужно поговорить. Можешь ко мне зайти? — голос Кольки был встревоженным и унылым. Интересно, что победит в этом, в сущности добром, но таком безвольном человеке, любовь к маминым пирожкам и борщам, или дружба со мной. А в том, что папа поставил его перед этим нелегким выбором, я не сомневалась.       — А что не ты ко мне? Не пущають?       — Пущають, но с условием.       — Вернуть меня на путь истинный?       — Ага, — НиколЯ повеселел.       — А ты что же?       — А я знаю, что миссия невыполнима. Если Пушкарице что-то в голову прилетело, сто Зорькиных не переупрямят, козерог же! Так зачем мне сразу и дружбу терять и вкусненькое? Нужно вначале у тебя все выяснить, а уж потом решать на чьей я стороне.       — Да ты, батенька, прагматик.       — Не то слово! Так зайдешь?       — Конечно зайду. Мне же нужно тебя завербовать.       — А может я уже завербован? И сейчас работаю по легенде.       — Тогда мне придется тебя перевербовывать. Как думаешь, удастся?       — Кать, ты никогда не научишься лепить такие пирожки, как тетя Лена, так что я либо с тобой по идейным соображениям, либо с твоими предками из гастрономических соображений.       — Ну ты и жук. Через полчаса буду.       Я посмотрела на дисплей мобильного. Ого! Четырнадцать пропущенных звонков, три голосовых сообщения, и семь СМСсок, а я спала так крепко, что не слышала вообще ни одного сигнала. И хорошо, что не слышала, потому что все это было от господина Жданова, а ни говорить с ним, ни даже просто слушать его, у меня желания не было никакого. Я слишком его люблю, слишком зависима от Андрея, могу и не выдержать, побежать спасать. А потом снова терпеть унижения, крики и тонны дерьма на своей голове. Не хочу! Я протянула ему спасательный круг, пусть учится плавать хотя бы с ним.       Ровно через полчаса, как и обещала, я позвонила в Колькину дверь.       — Катька, а ты какая-то красивенькая, даже не могу понять, что в тебе изменилось. Что-то неуловимое, но явно в лучшую сторону. Давай проходи, нужно поговорить.       — Коль, а может, вначале чаю с бутербродом? А потом и поговорить можно. Я сутки ничего не ела.       — Так нет ничего, кипятком напоить могу, если хочешь, — он сразу как-то погрустнел, сделался задумчивым, глаза заблестели голодным блеском.       — У тебя что, круп никаких тоже нет?       — Круп у меня дофига, готовить некому. У меня и картошка есть, только сырая, и даже мясо какое-то в морозильнике завалялось. А хлеба нет, кончился.       — Коль, ты на всю голову больной, что ли? Тетя Ира в рейсе, так ты сам себе приготовить не можешь? Вон хоть картошку в мундирах сварить. Давай, родной, беги за хлебом, я пока чего-нибудь приготовлю.       — Катька! — Зорькин расцвел. — Ты человек! Только побольше приготовь, побольше, чтобы до маминого приезда хватило. Неважно чего, лишь бы много. Ты же знаешь, что у меня идиосинкразия на домашнюю работу.       — Беги давай. Купи хлеба и масла.       — А деньги?       — У себя в копилке возьмешь, не обеднеешь. Я пустая.       Пока Колька бегал, я поставила варить большую кастрюлю супа, забросив туда и мясо, и картошку и пшенку, и рис. Да это будет не самый изысканный суп, зато очень сытный и даст ему возможность продержаться до приезда мамы, даже если мне не удастся сделать его двойным агентом, и он вынужден будет отказаться от обедов моей мамы. На завтрак нам с ним я приготовила манную кашу. Да, на воде, зато с вареньем, я видела его в холодильнике, так что не помрем. Маслица добавим и уплетем за обе щеки.       Разговаривать Зорькин смог только съев добавку каши. Вот тут я и узнала, что отец ему прямо с порога заявил, что он либо с ними, либо со мной. Правда, был еще и третий вариант — Колька сумеет уговорить меня «повиниться», но этот вариант мы с ним сразу отбросили.       — Кать, ты можешь рассказать мне, что случилось? А потом уже будем думать, как дальше быть.       — Могу. Коля, я уволилась с работы.       — Как? Так ведь это то, чего дядя Валера требует. Значит, мне не придется выбирать. Ура!       — Не ура. Выбирать придется.       — Почему?       — Потому что, я уволилась вовсе не из-за отца. Вернее меня уволили, потом просили вернуться, но я не вернулась.       — Пушкарица, теперь ты головой стукнулась? Я не понимаю. Какая разница из-за чего ты уволилась, для дяди Валеры это не имеет никакого значения. А если ты не из-за отца, то почему не вернулась на работу?       — Потому что я полюбила, Колька. Понимаешь? По-лю-би-ла! Впервые в жизни. И допустить, чтобы меня унижал человек, которого я люблю, я не могу. Я лучше буду далеко от него.       — Жданов?       — Жданов.       — Катька, ну ты и влипла! Ты же понимаешь, что он, в любом случае, не ответит тебе взаимностью.       — Понимаю. Я понимаю, что он никогда бы не смог меня полюбить. И к этому я готова, а вот быть грушей для битья я не готова, и чтобы он меня унижал, я тоже не готова.       — Хорошо, это я могу понять. Тогда скажи, почему бы тебе не использовать эту ситуацию для того, чтобы помириться с предками? Ведь все равно уволилась.       — Коль, если я не позволила человеку, которого я люблю больше жизни, унижать меня, я не позволю этого никому! Больше никому! Никто не будет меня унижать, а отцовский контроль — это унижение, Зорькин. Понимаешь, о чем я?       — Понимаю! — он стал очень серьезным, очень грустным, и очень… взрослым. — Счастливая ты, Катька.       — О, да! Чего, чего, а счастья у меня полно.       — Зря ты. Полюбить вот так, как ты, по-настоящему — это счастье, Катюха.       В кухне Колькиной квартиры стало очень тихо, особенно если игнорировать позывные звонки моего мобильного. Андрей звонил беспрерывно. Потом и эти звонки прекратились. Я посмотрела на часы — 10:00, двадцать шестое августа. Больше Жданов не позвонит, больше я ему не нужна, как раз сейчас он входит в конференц зал для встречи с Воропаевым. Надеюсь, что все у него получится. Прощайте, Андрей Павлович, будьте счастливы.

Третий звонок. Торопись, отъезжающий, Помни меня! ©