Мамина сказка...

      Я не помню, как добиралась домой. Совсем не помню. Удивительно, но я точно знаю, что не плакала по дороге. Не плакала и совершенно не боялась возвращаться домой. Я больше вообще ничего не боялась в этой жизни, по крайней мере, на тот момент. Может, потому что зверски хотелось спать, я была такая храбрая? Не знаю…       Засада ждала меня у самой входной двери в квартиру.       — Лена, ты только посмотри, кто пришел! — папа сидел в прихожей на стуле, как охранник, ему только ружья не хватало для завершения образа, типа «враг не пройдет».       — О, Катенька пришла, — мама выглянула из кухни. — Переодевайся, мой ручки, сейчас кушать будем.       — Лен, ты ее еще с ложечки покорми. Только осторожно. Она у нас теперь взрослая, сама знает, что ей делать, смотри, как бы кусать руку, кормящую ее, не начала.       — Валерик, ну, ты что такое говоришь? Девочка пришла с работы, устала, а ты опять со своим ворчанием.       — А я не ворчу, Лен, я тебе в ее присутствии рассказать хочу, как она отца-мать уважает. Знаешь, что она мне заявила?       — О, Господи, — мама всплеснула руками, — что?       — Пошел вон! Это она меня так из «Зималеты» ихней выгнала, да не сама, охраннику велела меня вывести, она ж большой начальник. С президентом поговорить тоже не дала, не положено мне с моим свиным рылом.       — Не может быть!       — Может, Лена, может.       — Катенька, как ты могла так с папой поступить?       — Ты погоди, Лен, это еще не все. Она мне заявила, что в это «Зималету» я боль­ше ни­ког­да не вой­ду, ес­ли она са­ма меня туда не приг­ла­сит. И наз­ва­нивать ей на ра­боту по по­воду и без, мы с тобой, мать, то­же боль­ше не бу­дем. Поняла, Ленка, какую мы уважительную дочь воспитали?       — Валерик, может, это ты что-нибудь не так понял?       — Конечно, мать. Я же у тебя всегда дураком был. Ничего не понимаю, слова не различаю.       — Я совсем не это хотела сказать. Ну, чего ты злишься?       — А потом, мать, она на меня кричать стала.       — Катенька? На тебя?       — Да, мать! Катенька и на меня! Знаешь, что она кричала?       — Нет.       — А она кричала мне, мол, она са­ма ре­шит, где ей ра­ботать. Мол, хва­тит ко­ман­до­вать ею! Чтобы я ухо­дил! Чтобы ее не по­зорил. Это мы с тобой, мать, ее позорим, понимаешь? А еще она кричала, что мы с тобой и так не да­ем ей ни жить, ни ды­шать.       — Валера, ну, не могла Катя такое говорить. Может, она просто понервничала?       — Папа, ты закончил представление? — спросила я совершенно спокойно. — Я в туалет пройти могу? Мне еще помыться нужно и лечь спать, я очень устала.       — Нет, доченька, не можешь, пока перед отцом и матерью не извинишься. И не пообещаешь, что немедленно уволишься с этой работы.       — Значит так, родные мои. Я вас очень люблю, но эпоха диктата канула в Лету. Все!       — Лен, это что она сейчас сказала?       — Я сказала, что извиняться мне не за что. Разве только за то, что кричала. Нужно было все то же самое сказать спокойно. Я сказала, что больше никто мне не будет указывать, где мне работать, с кем дружить, куда ходить и когда приходить домой и, кстати, что носить, больше мне тоже никто указывать не будет. Никто и никогда. Если мне понадобится ваш совет, я у вас его спрошу. А если не спрашиваю, значит не нуждаюсь в совете.       — Катенька, — мама заплакала, но я была слишком вымотана эмоционально, чтобы сейчас реагировать на ее слезы.       — Теперь я могу пройти в туалет?       — Я же уже сказал, что нет, доченька, не можешь, пока перед отцом и матерью не извинишься. И не пообещаешь, что немедленно уволишься с этой работы.       — Мне здесь описаться?       — Валерик, дай Кате пройти. Она выйдет, мы пойдем обедать и спокойно поговорим, — отец встал со стула и отодвинул его от двери в туалет.       Я ужом проскользнула внутрь и первым делом стала набирать воду в ванну. Вообще-то я не очень любила нежиться в ванной, предпочитала сильные струи душа, но сегодня у меня совсем не было сил стоять под душем. Хотелось лечь в горячую воду с пеной и расслабиться. А потом уйти к себе в комнату и уснуть часов на двадцать. А больше не хотелось ничего… В двери стучали, что-то кричали, но я не давала себе услышать, что именно, пустив воду посильнее. Я ведь прекрасно понимала, что мама сейчас будет хвататься за сердце, а папа пьяно кричать, а потом плакать. Понимала, что меня будут пытаться гнуть, пока не сломают. И решила ни за что не поддаваться ни на угрозы, ни на слезы, ни на шантаж.       Именно там, в ванне с горячей водой и пеной, я вспомнила мимолетно услышанный разговор между Викой и Кирой. Теперь я знала, что мне делать! Ура, я спасена. Вот высплюсь и начну действовать. С родителями будет, конечно, очень трудно договориться, но я все равно сделаю по-своему.       А дальше все пошло, как по маслу. Папа, сам того не подозревая, сыграл на своем поле против своих же ворот, зато великолепно подыграл мне. Не успела я выйти из ванной комнаты, как отец продолжил «воспитательную работу»       — Мать ты посмотри на нее. Попросилась в туалет, а сама уже и ванну принять успела.       — Папа, я что в тюрьме? Я должна у тебя спрашивать разрешения принять ванну?       — Видишь, мать, для нее родительский дом — это тюрьма. Значит так, доченька моя дорогая. Пока ты живешь в моем доме, ты будешь слушать, что я тебе велю. А не нравится, вот тебе Бог, — папа показал рукой на потолок, — а вот тебе порог, — на сей раз жест рукой на входную дверь.       — Ты ничего не перепутал, папа? Это дом мой такой же, как и твой. Я здесь прописана. Но если ты именно так ставишь вопрос, то между тюрьмой и свободой, я выбираю — свободу.       Ну, вот и все. Отец сам дал мне карты в руки. Он сыграл за меня! Я свободна. Завтра же начну претворять свой безумный план в жизнь. А Кира мне в этом поможет!       — Катя, ты хорошо подумала?       — Да, папа. Через пару дней я уйду.       — Нет, не через пару дней. Хочешь свободы? Уходи сейчас, чтоб мы с мамой тебя больше не видели.       — Ты за маму не расписывайся, это во-первых, а во-вторых, можешь хоть милицию вызывать, пока я не высплюсь, я отсюда никуда не пойду. Или пойду, но на панель. Выбирай сам.       — Ленка, — закричал папа, — чтоб не смела ее кормить! А ты иди спать. И чтобы, как проснешься, ноги твоей в доме не было, если не одумаешься и не повинишься.       Я ушла в свою комнату, рухнула на диван, думала, что вот сейчас я, наконец, смогу нареветься всласть и… уснула без задних ног. Было около пяти часов вечера двадцать пятого августа.       Проснулась я от одуряющего запаха сдобы. За окном было темно, света в комнате тоже не было, но я почувствовала, что мама рядом, протянула руку к ночнику и включила свет.       — Катенька, покушай, пока папа не видит. Он в кондиции, выпил и уснул, а я вот пирожков тебе принесла.       — Мамочка, ну, как же ты не понимаешь, что это унизительно.       — Что, доченька.       — Тебе — воровать для меня пирожки, а мне — есть ворованные. Я не буду.       — Кать, ты на папу-то не сердись, он же хочет, как лучше. Ты пойми, доченька. Он тебя любит, волнуется за тебя. Может, ты бы повинилась? А? И мы дальше бы жили, как всегда.       — Не будет больше, как всегда. Никогда не будет, мама.       — Ну, почему?       — Потому что я не хочу, как всегда. Я хочу жить свою жизнь только так, как хочу я сама. Завтра же я начну искать квартиру на съем.       — А как же мы, доченька?       — А вы, как всегда, раз это вас устраивает. Все, мамочка, спокойной ночи. Я хочу еще поспать.       — Катенька, ну, скушай пирожок. Папа же даже не узнает.       — Спасибо, но нет…