Мамина сказка...

      Лиза поспешила перевернуть страницу. Мамина сказка переставала быть грустной сказкой о бедной девочке, начинался любимый Лизин жанр литературы — авантюрный роман. Стало очень интересно следить за самим сюжетом, а не только за переживаниями и выводами. У девочки даже мелькнула одна безумная мысль (мамины гены, и сделать с этим ничего нельзя, тем более, что у семьи есть акции одного издательства), но она решила подумать об этом позже, когда все прочтет. А сейчас ей не терпелось получить ответы на свои вопросы. Как, например, мама встретила папу? Почему, после всего случившегося, они вместе? Как мама из дурнушки стала красавицей, и когда папа ее полюбил? Когда она еще дурнушкой была, или уже когда похорошела? Будет жаль, если папа не разглядел ее душу за ширмой балахонов, очков и брекетов. Красивую каждый может полюбить, а Лизе очень хотелось, чтобы ее любимый папочка сердцем рассмотрел свою Катю, а не глазами.       Тяжелым выдался день двадцать шестого августа. День прощаний и расставаний.       В десять утра я навсегда попрощалась с Андреем, больше он не звонил, да и не позвонит уже никогда. А зачем? Он сейчас на коне, он сейчас президент, зачем ему его палочка-выручалочка? Свою работу я уже сделала, можно и на помойку. Было не очень понятно, зачем же он звонил до последнего, но заморачиваться на эту тему я не стала. Мало ли зачем. Может, хотел уточнить какие-то цифры, а может, хотел попросить меня саму представить Воропаеву бизнес-план. Не знаю. Да и неважно это…       В четыре часа я пошла домой, и тут меня поджидал новый сюрприз, причем отнюдь не из приятных. Чего-чего, но такого я не ожидала даже от отца. Я не смогла открыть входную дверь своим ключом, папа поменял замок. Пришлось звонить в двери.       — Кто там? — раздался голос отца и дверь приоткрылась на расстояние цепочки.       — А ты не видишь?       — Вижу. Что ты хотела?       — Двери открой.       — Мы чужих в дом не пускаем.       — Чужих, значит? Быстро же я для тебя чужой стала, папа.       — Какой я тебе папа? Дети родителей слушаются, а ты решила пойти против воли отца, так какой я тебе папа? У меня больше нет дочери.       Где-то в глубине квартиры слышались рыдания мамы. Возможно, это; возможно, то, что сама ситуация была нелепейшая, ведь все документы в квартире, мои вещи в квартире, а возможно, то, что отец так быстро и легко от меня отказался, не сломало меня, на что так рассчитывал отец, а озлобило до состояния загнанного в угол зверя.       — Значит, так, господин самодур, — у отца брови полезли на лоб, никогда прежде я не позволяла себе говорить с папой на его языке, — или ты немедленно открываешь двери, я собираю вещи и ухожу, или я вначале звоню в милицию, а потом устраиваю здесь такой концерт, что чертям в аду станет жарко. Потом ты все равно откроешь, я все равно заберу свои вещи и документы, только с помощью милиции, а ты останешься здесь жить с таким позором, что и выйти из квартиры не сможешь — засмеют.       — Ты не посмеешь. Не посмеешь заявлять в милицию на родного отца.       — На какого отца? Разве не ты сказал, что у тебя больше нет дочери? Так что на чужого человека я вполне себе могу и заявить.       Самое ужасное, что именно так я и собиралась сделать. Я, действительно, в ту минуту могла и в милицию позвонить, и скандал устроить. Папа, папа, что же ты делаешь? Ты же разрушаешь все, к чему прикасаешься.       — Хорошо, входи, — отец снял двери с цепочки, — забирай свои документы и чтобы я тебя больше не видел.       — Если тебе в голову вдруг пришла идея запереть меня, то ты лучше от нее сразу откажись, — я посмотрела папе прямо в глаза, — посажу! — мама вскрикнула и я бросилась к ней.       — Мама, мамочка. Ну, не плачь, пожалуйста. Я устроюсь и заберу тебя к себе. Все будет хорошо, мамочка, — я сама чуть не плакала, хоть и знала, что мне держаться нужно, иначе дам задний ход.       — Нет, Катенька, — мама погладила меня по голове. — Я с папой буду. До конца. Ты многого не знаешь, так надо, девочка. А ты иди… иди и живи свою жизнь. Я благословляю тебя, доченька. Иди…       Я быстро собрала свои документы, из вещей взяла только смену нижнего белья, пару юбок, пару блузок, теплый мягкий свитер, вязанный мамой, да страшные, похожие на армейские, ботинки.       — Мама, я очень тебя люблю. Правда. Но я хочу жить! Надеюсь, что папа когда-нибудь поймет меня и примет такой, какая я есть, не ломая и не кроя под себя. До свидания, мамочка.       Мы долго стояли с ней обнявшись, и плакали в голос. Наконец, она отстранилась, перекрестила меня и пошла в кухню… постаревшая, с шаркающей походкой и сгорбленной спиной, а там загремела кастрюлями, застучала ящиками шкафчиков, даже замурлыкала что-то, словно меня уже и не было в их с папой жизни.       — Папа, я прошу тебя, давай попрощаемся по-человечески, — я подошла к отцу, но он отошел к входной двери и молча распахнул ее, захлопнув и заперев на все замки, как только я оказалась на лестничной площадке.       Весь вечер я проревела. Колька вначале попытался меня успокоить. Рассказывал какие-то анекдоты, шутил, но быстро понял, что лучше бы ему оставить меня в покое, и ушел поглощать, сваренный мною, суп, предоставив меня самой себе. Я оплакивала свою жизнь, свое уродство, свою любовь и даже свою ненависть. А когда ни сил больше не было плакать, ни слез, я уснула тяжелым и нервным сном. Можно даже сказать, что не уснула, а забылась…       Лиза догадывалась, вернее даже не догадывалась, а была уверена в том, что ей известно, почему бабушка всегда была на стороне деда. Почему слепо шла за ним, почему с ним осталась. Лет пять назад бабушка ей все рассказала.       Ее родители были очень верующие люди, и ни за что не соглашались отдать ее замуж без венчания. А дедушка был офицером, и время было такое, что за венчание с него могли не только погоны снять, могли и вовсе из армии выгнать. Дед предлагал невесте бежать с ним из дома, мол, распишутся, и он попросит перевода в далекий гарнизон, где бабушкины родители не смогут им мешать жить. Но бабушка-то выросла в богобоязненной семье! И, как она не любила деда, а без благословения родителей замуж идти отказывалась. И тогда дед решился венчаться. Правда, в тайне.       Кто же мог знать, что все тайное, происходящее в то время в лоно церквей, мечетей и синагог, практически сразу становилось известно в организации под названием КГБ. О венчании деда тоже стало известно, в часть пришла бумага с настойчивой рекомендацией заклеймить и покарать. Хорошо еще, что дедушкин командир был человеком, а не только солдафоном. Он быстренько перевел деда в самый дальний гарнизон, на Север. А бумагу из КГБ передать вслед за дедом, забыл.       Там, на Севере, у бабушки случился выкидыш, и она потом долго лечилась, прежде чем родила маму через восемь лет после венчания. А дедушка обозлился на весь мир, в том числе и на бабушку, и на ее родителей, и… на Бога, стал демонстрировать свою лояльность и советскость. Никаких излишеств, жена и дочь офицера должны быть скромными, одеваться неприметно, косметикой пользоваться нельзя, ну и так далее.       Бабушка начала винить себя во всем происшедшем. Особенно в потере первого ребенка. Она считала, что если бы им не пришлось лететь на Север, да если бы помощь была вовремя оказана, да если бы она не застудилась, то и тот ребенок был бы жив, и потом деда не ждал бы так долго появления наследника. Да и карьера дедушки могла бы сложиться по другому, не заставь она его венчаться. А главное, никогда бы дедушке не пришлось лицемерить, врать, прогибаться под обстоятельства…       Лизонька взяла ручку с красными чернилами и написала: «Не обвиняй, не выслушав. Мир не такой, каким кажется». Это был ее собственный первый вывод.