Мамина сказка...

      Со стороны могло показаться, что в этой такой дружной и такой крепкой семье один любит, а другой только позволяет себя любить. Даже самым близким людям, например, его или ее маме, могло так показаться.       Ну, а как еще-то? Он ей и цветы, и подарки, и слова нежные, и поцелуйчики, причем совершенно неважно на людях или наедине. А уж ревнует так, что аж зубами скрежещет, стоит хоть какой-нибудь особи противоположного пола от пятнадцати до девяноста лет только посмотреть на нее чуть подольше, не говоря о том, что кому-нибудь вдруг придет в голову пофлиртовать с ней, или на какой танец пригласить. Он, конечно, вида старается не подать, только все равно всем видно, как он бледнеет, как сжимаются у него челюсти и кулаки.       А она? Она только принимает все знаки внимания с мягкой и доброй улыбкой. Никогда сама не подойдет к нему, не обнимет, даже за руку не возьмет. Он иногда нарочно пытается вызвать в ней ревность. Увидит, что она входит в гримерную перед показом, да и приобнимет какую-нибудь модельку, да и шепнет что-нибудь на ушко. Никакой реакции. Вот просто совсем никакой, словно он ей и в самом деле безразличен.       Но все было не так, как казалось, просто знали об этом всего четыре человека. Он, она, ее подруга и их дочь. А больше никто, она очень хорошо умела скрывать от всех и свою боль, и свою радость. Положение обязывало, да и воспитание не позволяло.       Андрей точно знал, что Катя его любит, любит так что ни жить, ни дышать не может, если его рядом нет. Никто на всем белом свете, кроме него, и предположить бы не смог, что Катька ревнива до безумия, просто выражалась у нее эта ревность не на людях и не в скандалах. Стоило ей только заметить, что он, ее возлюбленный, провожает взглядом какую-нибудь красотку, не говоря уж о чем-то большем, как она устраивала ему такую ночь, что он потом еще пару недель улыбался всем встречным-поперечным, вспоминая жар ее тела.       Лиза тоже знала, что мама любит папу, и может быть, даже больше чем он ее. Она же видела, как гаснут мамины глаза, когда Андрей улетает по делу, пусть всего лишь на пару дней, и как начинают они зажигаться еще по дороге в аэропорт, когда он возвращается. А то, что папа всегда провожает маму, если командировка у нее, а мама его никогда не провожает — не может, физически не может видеть, как он уходит, это ведь тоже о многом говорит. И вообще, мама без папы становится вялой, безвольной, замкнутой, как будто ее лишили всей энергии. Правда на работе уже никто этого сказать бы не мог, мама умела «держать марку».       И Юлиана знала, как Катя любит своего мужа! Во-первых, потому, что перед ней подруга никогда не играла, а во-вторых… об этом чуть позже.       В этот раз Андрей летел в Лондон один, летел надолго, на целых восемь дней, вот прямо сейчас и садился в самолет. Катя тихонько заплакала, не представляя, как ей жить все это время. Завтра на работу, там нужно будет держать лицо, а сегодня как? Только плакать. Раздался звонок ее мобильного.       — Андрюша, ты уже прошел таможню, идешь на посадку?       — А ты опять ревешь? Ну, Катька, это не серьезно, правда.       — Нет, нет, это аллергия, я не плачу.       — Кать, ты лучше загляни в свою прикроватную тумбочку. Ну, давай, не ленись.       — И что там?       — Диктофон видишь?       — Да!       — Это тебе. Послушай, пожалуйста. Там папина сказка. Писать я не люблю, вот и надиктовал. А то я как-то выбыл из нашего прошлого. Если сочтешь все уместным, то дай Лизоньке послушать, я тоже хочу быть с вами. Ладно?       — Ладно. Надо же, как ты все замечательно придумал.       — Катюша, пора разъединяться, как только прилечу, позвоню.       — Подожди! Яков Лизу заберет?       — Откуда?       — Из школы.       — Мать, я понимаю, что у тебя трагедия, любимый тебя бросил на восемь ночей, но голову все же включать надо. Какая школа? Сегодня воскресенье. Лиза меня провожала, сейчас уже Яша везет ее домой. Все, солнышко, целую тебя. Не скучай.       — Буду, — сказала Катюша, когда Андрей отключился, — и ты скучай. Пожалуйста, — слезы снова непроизвольно потекли из глаз. Но ненадолго, ей теперь было чем заняться.       Катюша приняла душ, позавтракала, забралась под одеяло и включила диктофон…       «Ли­зонь­ка! Приш­ла по­ра пос­лу­шать папину сказ­ку. Я на­чал записывать ее, когда увидел твою реакцию на мамину сказку, до­чень­ка. Это моя ис­то­рия, ко­торую я хочу, чтобы ты знала. В ней каж­дое сло­во — прав­да. Это и твоя ис­то­рия, по­тому что ес­ли бы все не слу­чилось так, как слу­чилось, то и те­бя бы не бы­ло на све­те.       Я хо­чу, что­бы ты ее послушала. А вы­воды ты сде­ла­ешь са­ма, я толь­ко по­делюсь с то­бой сво­ими со­об­ра­жени­ями. А прис­лу­шивать­ся к ним или нет — это толь­ко твое де­ло, сол­нышко.       Жи­л-бы­л парубок, косая сажень в плечах, красивый снаружи и черствый, не знающий любви внутри, зва­ли его Андрей. Он бы­л очень ум­ный и очень глу­пый; очень храб­рый и боль­шой тру­с; очень трудолюбивый и большой лентяй. Ты ду­ма­ешь, до­чень­ка, что так не бы­ва­ет, что парни мо­гут быть или ум­ны, или глу­пы, или трус­ли­вы, или храб­ры? Но я уве­ряю те­бя, мое сол­нышко, что в сказ­ках бы­ва­ет еще и не та­кое. Осо­бен­но ес­ли в них жи­вут вол­шебни­ки и феи. При­чем не сра­зу и раз­бе­решь, кто злой, а кто доб­рый…       И наберись терпения, хоть это не мамины дневники, хоть я и не умею говорить так складно, как она, зато я постараюсь говорить кратко. Ну, что, го­това? Тог­да слушай…»       Это был страшный день, очень страшный. День, когда все меня предали. Я шел на встречу с Сашкой полный надежд и планов на будущее, я был уверен, что защитить бизнес-план, придуманный Катей и доработанный Ромкой будет очень просто. Я, конечно же, останусь президентом.       А потом, после встречи с Сашкой, собирался поехать к отцу, поговорить. Нужно же все выяснить, в то, что папа может быть замешан в воровстве и в развале «Зималетто» я не верил ни на йоту, но поговорить с ним было необходимо. Расставить все по полочкам, виновных наказать, и начать вытаскивать компанию из болота.       После разговора с папой я хотел любыми путями найти Пушкареву, извиниться перед ней и уговорить вернуться на работу. Я даже собирался немедленно уволить Клочкову, а Катю посадить в приемную, даже подумал о том, что отведу ее к стилистам, поменяю ее облик, и в приемной будет сидеть вполне себе нормальная девушка. А кричать я на нее никогда больше не буду — я еще накануне дал себе это слово.       Да только ничему из задуманного осуществиться не удалось. Я шел на встречу с Сашкой, а попал на лобное место, именуемое Советом директоров, собранным за моей спиной. Меня даже в известность не посчитали нужным поставить, а ведь я был на ту пору президентом! И началось судилище… В какой-то момент я вообще перестал понимать, что происходит.       Отец тряс какими-то бумажками и кричал: — Ты вор! Боже мой! Мой собственный сын вор! Ты все отдашь, что украл. И ты, и твой дружок Малиновский, расплатитесь по самому высокому счету.       — Папа, — я попробовал вставить хоть слово, но он меня не слышал.       — У тебя нет папы, как нет у меня сына-вора.       — Папа, это клевета, — закричал и я.       — Вот как? Клевета? Да твоя же Пушкарева подготовила эту справку! Не я, не Саша — твоя секретарша! Так о какой клевете ты заявляешь?       — А это? — я подал папе папку с документами из которых было видно, что Ветров вор, а отец либо соучастник, либо беспечный дилетант. — Это тоже готовила Пушкарева. Что ты на это скажешь?       — Вот, Марго, полюбуйся, — отец едва взглянул на документы и швырнул их маме. — Теперь твой сын еще и меня с Ярославом обвиняет. Причем, заметь, прикрываясь именем честной девочки, которая вскрыла его махинации. Что же ты уволил Пушкареву, если это она составила тебе эту справку? А?       — Павел Олегович, вы не правы! И тот и другой документ были составлены Пушкаревой, — сказал Ромка. — Знаете что? Хватит уже трепать наши с Андреем имена безнаказанно. Мне это все надоело.       — Правильно, Ром. Правильно! Сколько можно? Я настаиваю на полном аудите и подключении милиции по экономическим преступлениям, — меня просто трясло.       — Мы не станем позорить компанию милицейским расследованием. Мы сделаем проще. Вы с Романом ответите своими акциями за недостачу. И навсегда покинете «Зималетто». Кто за мое предложение? Прошу голосовать, — и все, кроме нас с Малиной, проголосовали. — Кто за предложение Андрея вызвать милицию? — вверх взметнулись две руки, моя и Ромкина. — Решение принято!       Меня перемнкуло. Вот просто упала планка, и все. Я встал, подошел к отцу и сказал ему спокойно и тихо, но так, чтобы слышали все: — Если ты думаешь, что сможешь таким образом выжить меня, то ты заблуждаешься. Акции свои я не отдам, Ромка со своими тоже расставаться не поспешит. В милицию мы обратимся, можешь не сомневаться. И вор тоже будет найден и наказан. Даже если этот вор ты, Павел Олегович.       Мы с Романом гордо покинули конференц-зал. Я успел заметить, как победно плотоядно блестели глаза Киры, как поникли мамины плечи, как раскрылся рот отца от удивления, что я посмел ему не только возражать, но еще и бросить вызов. А еще я заметил облегчение на лице Ветрова и ничем не прикрытую радость и триумф в глазах Сашки.

Мы не забудем этот смех И эту скуку! Мы поименно вспомним всех, Кто поднял руку!..

 — мысленно поклялся я себе словами Галича.       Потом был неприятный разговор с бабушкой у лифта, но ты о нем уже знаешь, доченька. А потом я убежал из «Зималетто». Да-да, родная, даже не ушел, а убежал, считая, что все меня предали. Знаешь, почему-то самым обидным было даже не предательство отца, к его несправедливости в отношении меня я был все-таки привычен. А вот то, что меня предала маленькая девочка в очках и с косичками, казалось мне особенно изощренным предательством. Да, я был виноват перед ней, но чтобы вот так? Вначале дать мне бизнес-план и все документы по разоблачению, а потом, за моей спиной, отправить отцу только те документы, где по уши в дерьме оказывались лишь мы с Ромкой? Нет, это было уже чересчур! А ведь она казалась такой порядочной и доброй.       Я был настолько сломлен, что даже Романа видеть не хотелось. Почему-то думалось, что если Катя могла предать, то теперь уже все предать смогут. И Ромка тоже. Мобильный звонил не переставая, но я сбрасывал все звонки. Кто только не звонил! И мама, и Кира (О! Эта была особенно настойчива), и Ромка и даже девочки из секретариата. Единственное исключение я сделал для Юлианы Виноградовой (она еще очень даже могла мне пригодиться и я не стал портить с ней отношения). Затем стало тихо, может телефон разрядился, может людям надоело звонить в пустоту. Я заперся в своей квартире с ящиком виски…       Катюша, сама реши, стоит ли это давать слушать Лизе. Просто я обещал ей всю правду… Но ты можешь стереть этот кусок.       Так вот… Я заперся в доме с ящиком виски и пока я его не опустошил, я не отпирал входной двери, хотя кто-то в нее и звонил, и стучал, не отвечал на звонки по телефону, не показывался на людях. Хотя нет, я вру. Дважды я вышел ночью из дома, ездил за «забыться».       Но этого точно Лизке знать не стоит, да и тебе, Катюша ни к чему.       Второго сентября позвонила Катя Пушкарева, я долго не мог понять, кто мне звонит и зачем, поэтому не снимал трубку. Однако звонок был такой длинный и противный, что голова начала раскалываться, и я подумал, что проще ответить.       — Я вас очень внимательно подслушиваю, — сказал я.       — Андрей Павлович, это Катя Пушкарева.       — Кто?       — Это Катя.       — И что нужно этой Кате?       — Я только хотела узнать, как вы?       — Вашими молитвами, Катенька.       — Я могу вам чем-нибудь помочь?       — Да! Мне выпить не с кем. Составите компанию?       — Андрей Павлович, я серьезно.       — А если серьезно, то убирайтесь к чертовой матери, и чтобы я вас больше не слышал и не видел. Я хочу забыть вас, как свой самый страшный сон…       Лизонька, я прошу тебя об одном, девочка, никогда не обвиняй не выслушав. Особенно близких тебе людей. Иначе можешь потерять их навсегда. И даже если потом ты извинишься и помиришься, трещина, которую дадут ваши отношения, уже никогда не исчезнет бесследно.