Мамина сказка...

      01. 12. 2005 г. 23:00 (продолжение)       Первые фотографии пьяных и оборванных Андрея с Романом появились в интернете только часам к одиннадцати утра, тогда же, когда и статьи о их падении на самое дно. Ничего не поделаешь, и Шурочке понадобилось время для обработки фотографий в фотошопе, и Юлиане для написания статей. Затем еще Макс должен был разослать «компромат» по разным желтым интернет-сайтам, да так, чтобы не засветить наш IP-адрес. Это была Шурочкина идея. Она решила наказать все эти издательства, распространяющие непроверенные сплетни и топчущиеся на чужих репутациях.       — Когда все закончится и «НикаМода» начнет работу, нам придется восстанавливать репутацию руководящего звена. Вот тогда Андрей с Романом и подадут в суд заявление о нанесении ущерба деловой репутации, и так далее. А лишние деньги еще никому не помешали.       — Ну, Шурец! Ты у меня просто гений аферистского цеха. Если не найдем другой работы, не пропадем, ты всегда найдешь, как заработать.       К двенадцати пополудни Максим просигналил, что и Сашка, и Кира прочли статьи, а уже в половине второго на их эмейлы были разосланы слезные письма от имени Андрюши и Романа с просьбой выкупить акции, и с угрозой, что в противном случае акции будут выброшены на биржу в свободную торговлю.       Ответы пришли очень быстро. Кира писала, что готова помочь и своему бывшему жениху, и его другу в обмен на… правильно (!)… штамп в паспорте. А Александр написал, что может выкупить акции, но предлагал за них какую-то смешную цену. Тогда Максим послал письма с одним (матерным) словом в единственном предложении. Ну, а чего еще Воропаевы могли ждать от спившихся друзей. «Иди на… » — вот и весь текст.       Затем одному и другой Воропаевым по очереди позвонила Маргошенька. Кира, практически послала свою гипотетическую свекровь, а вот Александр, к нашему удивлению, без лишних слов согласился выкупить ее долю акций по себестоимости. Идиот! Законченный идиот. Сидит в президентском кресле и даже не предполагает, что и без нашей помощи компания уже развалилась.       По очень многим признакам, например по тому, как выключил Сашка комп в момент появления в его кабинете Киры, нам стало совершенно очевидно, что скорпионы начали войну не на жизнь, а на смерть за право обладания контрольным пакетом акций. Вот паразиты, даже не подумали сообщить Кристине о том, что можно увеличить процент акций. Нам это конечно было на руку, никто не собирался подставлять ни в чем не повинную сестру этих гарпий, но сам факт… это что-то!       Потом прошло срочное сообщение, что на бирже появился пакет акций компании «Зималетто» и родственнички, подогреваемые искусственно созданным Колькой ажиотажем, выкупили на корню и Ромкин и Андрюшин пакет, при этом заплатив гораздо больше, чем заплатили бы ребятам напрямую. Особенно нас с Андреем порадовало, что его пакет полностью ушел к его бывшей невесте.       Все это мне в красках рассказала Шурочка уже поздно вечером, когда мы с Андреем и Маргошенькой вернулись на виллу после поездки к Жданову-старшему.       Сразу после вброса в комп Павла Олеговича информации о крахе «Зималетто», Максим заблокировал его компьютер. А Марго позвонила мужу и сказала, что у нее есть какая-то очень конфиденциальная информация, попросила никуда не звонить и не ходить, дождаться ее. По дороге к Жданову, Маргарите, вместе с сопровождавшим ее НиколЯ пришлось заехать к нотариусу, чтобы заверить сделку по продаже ее пакета акций. До нотариата доехали двумя машинами, потом Коля поехал назад, а мы втроем отправились к отцу Андрея на моем Renault Clio.       Колька вообще был на высоте, он взял на себя роль ее экономического советника, свидетеля и адвоката. Об этой сделке он вечером рассказывал в лицах. Потом все попросили меня пересказать его рассказ, но уже пародируя голоса и Сашки, и Николая и Маргариты. И долго надрывали животы глядя этот спектакль одной актрисы. Особенно хохотала Марго, она впервые видела как я умею пародировать.       Итак, на счетах у Андрея, Марго и Романа лежали вполне себе кругленькие суммы официально обретенных денег. Павел Олегович остался ни с чем, и сам виноват в этом. Хотя… что значит «ни с чем», если и Маргошенька, и Андрей собрались положить на его счет очень и очень кругленькую сумму, до конца жизни ему должно хватить на безбедное существование.       Уф… пишу как-то сумбурно, перескакивая с темы на тему. Но это потому, что сегодня в моей голове с десяток GB неочищенных файлов. Ладно, последнее, что опишу, это нашу встречу с Павлом Олеговичем, и пойду спать. Вон Андрюша уже несколько раз приоткрывал глаза и ныл, что я его не люблю.       В общем, учитывая, что сегодня только первое декабря, а операция намечена на третье, никакой лишней информации отцу Андрея сообщать было нельзя. Он, конечно, не импульсивен, но бед мог наделать много. Поэтому я предложила захватить с собой на флешке только тот материал, который компрометировал его самого, Киру, Сашку и Ветрова. Показать ему и под угрозой шантажа заставить сидеть тише воды и ниже травы и ничего не предпринимать. То есть сказать, что третьего числа последний день «Зималетто» (он уже прочел это в своем компе), пока еще можно сбросить свои акции настоящим виновникам в крахе, если он хочет и согласен, то мы этим займемся. Если нет, то он останется с голой задницей. Решение за ним, но в любом случае он не должен отвечать на телефонные звонки, сам куда-либо звонить и так далее. Если он выполнит это условие, то третьего числа компромат на него самого будет уничтожен. Если нет, но и он паровозиком пойдет под суд. (Ни о бриллиантах, ни о синдикате я предложила не говорить Павлу Олеговичу).       Андрей, впрочем как и Марго, выслушали меня с тяжелым сердцем. Но с моим планом согласились, справедливо решив, что это единственный выход. Правда, им обоим было тяжело недолго, очень быстро Павел сделал все, чтобы совесть перестала их мучить. И начал с первых же слов.       — Рита! Какого черта? Что эти двое делают в нашем доме? — вскричал он, картинно показывая на меня и на Андрюшу. — Я же тебе сказал, что у меня нет больше сына. А уж эту особу, которая расстроила брак Кирочки и настроила твоего сына против семьи, я и вовсе не хочу ни слышать, ни видеть.       — Эта, как ты говоришь, особа, моя будущая жена! — У Андрея сжались кулаки. — Она носит под сердцем твоего внука. И я запрещаю тебе говорить о Кате в таком тоне.       — Андрюша, успокойся, — взяла я его за руку.       — Павлуша, может поздороваешься? Как-никак, а почти месяц не виделись. И не нужно гнать моего сына и его невесту из моего дома, они пришли тебе помочь. Раскрыть глаза на Воропаевых, на твоего ненаглядного Ветрова, и спасти тебя от разорения.       — Раскрыть глаза на Воропаевых? Раскрыть глаза на Воропаевых? А что на них глаза раскрывать. Лилечка, в отличие от тебя сумела воспитать чудесных детей, Она, в отличие от тебя была умницей.       — Еще бы не умницей! Она, в отличие от меня сделала правильный выбор.       — Что ты имеешь ввиду?       — Что она выбрала Юрочку! Умницу Юрочку, хотя его могла бы выбрать я.       — Что ты сказала?       — Что слышал.       — «Зималетто» банкрот, Риточка! Ты понимаешь это? «Зималетто» банкрот! И виноват во всем Андрей со своим дружком. Они разворовали компанию, а ты мне сейчас предлагаешь сделать вид, что ничего этого не было? Так.       — Я предлагаю тебе заткнуться, старый дурак, и попробовать включить голову. Катенька, иди к компьютеру.       — Сейчас, Маргошенька, только разблокирую его, — я позвонила Максу, — можно, мы на месте.       Не знаю, что произвело большее впечатление на Павла Олеговича, отпор, который дала ему Марго, или то, что я не только знала о блокировке его компьютера, но и смогла его разблокировать одним звонком, но он, действительно, заткнулся.       Он молча сидел, когда я демонстрировала ему завышенные цены на ткани, откаты, его подписи под всей этой мерзостью, молчал он и тогда, когда ему показали, как Кира (его любимая Кирочка) подделывает подписи, он не проронил ни звука, когда понял, что вместо подготовки к выставке, вместо руководства компанией, его обожаемый Сашка курит сталинскую трубку, задирает нос и выделывается, как вошь на гребешке. Он вообще молчал все то время, пока я демонстрировала ему документальные материалы.       — Павел Олегович, нам с Андрюшей ничего от вас не нужно, даже ваших извинений, — начала я. — И Андрею, и Маргарите Рудольфовне сейчас очень трудно. Они были категорически против моего решения. Но я человек достаточно жесткий и, можете мне поверить, что я выполню все, о чем сейчас скажу вам.       — Угроз я не потерплю.       — Потерпите, если не хотите, чтобы все, что я вам сейчас показывала, ушло не только в прессу, но и в милицию. От вас мне нужно только одно… Вы должны решить прямо сейчас, будете ли вы сбрасывать свои акции Воропаевым.       — Да кто их купит, если компания на грани краха?       — Об этом Воропаевым еще не известно. Вы же видели, что мозгов в Сашиной голове не много, а в Кириной они вообще и не заводились.       — Нельзя ли повежливее?       — Нельзя. Так вы даете добро на продажу своих акций Воропаевым?       — А можно кому-нибудь другому? Например Ветрову.       — Нельзя. Ветров, в отличие от Воропаевых прекрасно знает, что «Зималетто» больше не существует. И уж точно никаких акций покупать не станет.       — Я не могу так обойтись с детьми своих покойных друзей.       — Это ваше последнее слово?       — Да.       Я не знаю, что за бегемотик сидит у меня внутри, мальчик ли, девочка ли, не знаю. Но то, что этот бегемотик безумно любит своего папу, я готова голову дать на отсечение. Никак иначе я не могу объяснить дальнейшее. Откуда-то из самых глубин моего живота ко рту поднялась огромная волна боли, злости и ненависти.       — Значит вы не можете так поступить с детьми своих друзей? Да? Не можете? А со своим сыном могли? Своего ни в чем не виновного сына вы могли называть вором? Публично оскорблять, унижать, гнать из компании, которой он был предан всю жизнь? Не поехать его искать вместе с женой, когда она вам сказала, что Андрюша загибается? Могли? Да? Это вы могли? Отказаться от него в конце концов? Могли?       Я кричала, как последняя истеричка и ничего с собой сделать не могла. В какой-то момент я даже подумала, что, наверное, я сейчас похожа на Киру в истерике, но это только придало мне большей злобы.       — Значит так, неуважаемый Павел Олегович. Вздумаете только дернуться, кому-либо позвонить, выйти в интернет или вообще подумать о связи в внешним миром до вечера третьего декабря, я вам устрою веселую жизнь. И ваших «ангелочков» Воропаевых вместо наказания рублем будут ждать реальные сроки на нарах. Учтите, до вечера третьего вы под домашним арестом без права на адвоката и сношения с внешним миром. И мне все равно, есть у вас еда дома или нет. Ничего, посидите голодным. Андрей из-за вас еще не то пережил! Предупреждаю — один звонок, даже если это будет заказ пиццы, и вы все у меня пойдете в тюрьму, — слезы градом катились по моему лицу.       Теплые, сильные Андрюшины руки крепко прижали меня к себе, видно он только-только сумел прийти в себя, никак не ожидая от меня такого всплеска эмоций.       — Все, маленькая моя, все. Успокойся, мы уходим, — он подхватил меня на руки. — Мама, ты идешь?       — Андрюша, подождите меня в «Лакомке». Кате нужно успокоиться и поесть чего-нибудь сладкого. А я хочу поговорить с папой.       Ни я, ни Андрей не знаем, о чем они говорили. Мама (там в «Лакомке», когда я, уже успокоившаяся, не знала куда глаза девать от стыда, Марго попросила называть ее мамой) только сказала, что она разводится с Павлом…