Когда воротимся мы в Портленд...

В тот момент он думал только о горячем кофе, который нес с собой. Смотрел, как полагается, налево. Когда его резко дернули назад, схватив за пальто, он думал, что опасность — там, и ударил локтем. Промахнулся и потерял равновесие. Оба они падали навзничь, когда большая черная машина со свистом разодрала воздух там, где он только что стоял. Он даже ощутил, как подошвы его туфель скользят по лаку крыла. Машина шла справа, против движения, и вслед ей неслось завывание клаксонов. Только тогда до него дошло. Он перевернулся и поднялся, обнаружив щедро облитую кофе светловолосую женщину в пиджаке и уже не белой блузке. Она улыбнулась в ответ на его взгляд и села на асфальт, стряхивая с себя остатки пены. Блузка была безнадежна, наверняка как и его пальто. — Спасибо. Я возмещу ваш ущерб и надеюсь, что вы позволите отблагодарить вас. — Позволю, — она опять улыбнулась и кивнула. — Обязательно. По акценту он понял, что она иностранка, но отчего-то не смог угадать страну. Что-то знакомое, но не совсем. Ренар поднялся сам, подал ей руку и принялся стряхивать с ее костюма пыль. Занятие было приятное, но бессмысленное. Костюму требовалась чистка, а скорее — замена. Стоя так близко, он ощущал ее запах — духи, шампунь, теплое чистое тело, ни капли испуга. — Скажите, где вы остановились и я пришлю вам… — В Residence Inn на 9 авеню, Northwest. Меня зовут Юля Горин. — Горина, поправил мысленно он. Русская, ну конечно же. — И я с удовольствием приму вашу благодарность, капитан. Но сначала разберитесь с покушением. Ренар уронил стаканчик и немедленно сделал вид, что так и было задумано. Он еще раз посмотрел на женщину. Глаза у нее были дымчато-серые, а лицо такое спокойное, что он заподозрил либо шок, либо пребывание под воздействием. А также слежку и полную неслучайность знакомства. В любом случае, отпускать ее не хотелось. Расспрашивать прямо на улице — тем более. — Если вам не трудно, поймайте мне такси. Я вернусь в отель. Я буду ждать вас вечером. Я никуда не денусь. — Она говорила слишком четко артикулируя и немного медленно, словно обращалась к глухому. К вечеру он знал о ней довольно много, и все же недостаточно. Размер он определил сразу — не на глаз, а заметив ярлычок на воротнике пиджака. По документам она была гражданкой Чехии, но капитан сомневался в том, что документы подлинные. Чехия, впрочем, наводила на размышления. Мисс Горин, 32 года, въехала на территорию США три недели назад по туристической визе и посетила Нью-Йорк, Филадельфию, Бостон, Денвер, Лас-Вегас, Лос-Анджелес, Сан-Франциско и Сиэтл, а вчера прибыла в Портленд. Идеальный туристический маршрут, из которого несколько выбивался Портленд, штат Орегон. По роду занятий мисс Горин была редактором на радио, по образованию — преподавателем. Никаких конфликтов с законом. У нее даже были профили в соцсетях, в которых содержалась огромная куча туристических фото — судя по всему, настоящих, — и перепосты всякой ерунды, от видео с котятами до петиций change.org. Судя по всему, последние лет пять мисс Горин почти постоянно путешествовала по миру. Все это было недостаточно убедительно, тем более, что просмотрев ее фейсбук и инстаграм, капитан мог по пальцам пересчитать сэлфи, да и те могли быть сняты где угодно. Длинные светлые волосы, обычно собранные в пучок или косу, обрамляли овальное лицо с правильными чертами и гладкой ухоженной кожей. Макияж отсутствует или незаметен. Он отметил, что она весьма фотогенична, но не очень похожа на себя в реальной жизни. На фото — холодная и аристократичная северная красота, а ведь он запомнил что-то совсем другое. К тому же, на снимках она не улыбалась. Это уже был достаточный повод для встречи, но его интересовало, откуда эта чешская туристка взялась на самом деле, откуда его знает и почему не стала это скрывать. Семья? Сомнительно. Сопротивление? Не похоже. Совет существ? Она не была существом, это-то он почуял сразу. Он был уверен, что она все же русская, возможно, экспатка, а это означало многое. В первую очередь, что он практически ничего не знает о том, кем она может быть и чем грозит ее появление. Хотя в юности он прожил несколько лет в России, пытаясь потом побольше узнать о нынешней позиции тамошних структур, он не особо преуспел. Обычно русские не вмешивались в европейские дела, держались замкнуто, не пускали к себе посторонних и сторонились чужих интриг. Даже немногочисленные эмигранты были крайне молчаливы. Было ли у них свое Сопротивление, Ренар так и не узнал. Знал только историю того, как они сто лет назад избавились от собственной Семьи. Даже те, кто помогал ему скрыться от преследований, были не слишком откровенны и не рассказывали о себе лишнего. Он знал, с кем можно связаться в случае самой крайней необходимости, но пока повода еще не было. Хотя он не исключал, что ему решили напомнить о старых долгах. Только что этот долг вырос еще. Заниматься расследованием покушения было намного проще, но и куда противнее. Если бы не встреча с загадочной русской, он бы испытывал куда больше азарта, гнева и желания отомстить. Сейчас весь его азарт был сосредоточен на мисс Горин и будущей встрече. *** Платье было дорогим, но что важнее — выбрано со вкусом. Темно-синий тяжелый шелк струился по груди и ниспадал с бедер. Попадание в размер ее не удивило, но слегка повеселило. Жемчужное колье было дорогим, но не слишком дорогим — ровно настолько, чтобы принять его в благодарность за спасение жизни, а не в качестве аванса. Жемчуг отлично сочетался с платьем и был ей к лицу, хотя она не особенно его любила. Капитан Ренар пока что действовал безупречно. Другого она и не ожидала. Хотя меньше всего она ожидала, что впервые увидит его воочию именно так — зазевавшейся вороной с картонным стаканом кофе на вынос в руке, в метре от летящего внедорожника. Она предпочла бы отсутствие сюрпризов на улице. Она вообще предпочла бы отсутствие сюрпризов и развитие событий по стандартному плану стандартного рабочего визита. Капитан, кажется, не заметил, что, отбиваясь от коварного нападения сзади, не только облил ее горячим кофе, но и метко пнул в голень. К счастью, каблук прошел вскользь, но ссадина осталась заметная — впрочем, под длинной юбкой ее не будет видно. Но стой она хоть на сантиметр левее, получила бы в награду перелом ноги и разбитое лицо. Он, должно быть, автоматически представил себе крупного мужчину и бил в этот воображаемый контур. Бил крепко, ничего не скажешь. Подарок и чек, на который вполне можно было бы возместить материальный ущерб, ее вполне устроили, а ссадины и синяки у нее всегда заживали быстро. Она заплела волосы во французскую косу и как раз закончила сбрызгивать прическу лаком, когда услышала и узнала шаги. Напористый стук в дверь. «Входите!» крикнула она. За букетом белых лилий можно было спрятать как минимум автомат, а скорее даже миномет. Ее любимые цветы, но масштаб был несколько удручающим. Как и роскошь ресторана, должно быть, самого дорогого в городе. Если он хотел потрясти ее именно размахом, то не слишком преуспел — а вот остальное было безупречно. Отличный водитель и безупречный собеседник, хотя на чей-то иной вкус — слишком циничный и саркастичный. Изысканный ужин. Прекрасное вино. Он не задавал вопросов, выходящих за рамки светской беседы, но и не скрывал жадного интереса к ее биографии. Сам отделывался анекдотами из портлендской жизни, а уловив ее благосклонность к черному юмору — и приключениями полицейской службы. Кажется, он даже сознательно испытывал пределы ее терпения и брезгливости, рассказывая байки о трупах и моргах. В этом направлении он мог рыть очень, очень далеко. Намного дальше, чем устроило бы его самого. Чуть заскучав, она позволила себе небольшой выпад. Как раз подали вино к десерту и она, легко улыбаясь, смахнула его пальцы вниз с чаши бокала на ножку. Капитан осекся на полуслове и немного вышел из образа светского болтуна. Взгляд был острый и негодующий, но он довольно мягко прижал ее пальцы к столу. Она улыбнулась, сглаживая мнимую неловкость и не стала отнимать руку, пока он не взялся за бокал. За ножку. После этого любопытство в его взгляде стало уже вполне плотоядным — как в самом начале, когда он смерил ее взглядом в номере, — а разговор чуть более живым. Но он все равно не задал ни одного прямого вопроса. — Так кто в этом прекрасном романтичном городе желал вашей смерти? — У хорошего полицейского во врагах весь преступный мир, — ухмыльнулся Ренар. — Но не будем говорить о них сейчас. Он накрыл ее ладонь своей. Сухие горячие пальцы оплетали ее запястье, это было очень приятно и почти невинно. Почти, потому что легкие касания на самом деле были очень чувственными. — Ты любишь джаз? — спросил он. — Нет, — честно сказала она. Джаз она попросту ненавидела — точнее, не сам джаз, а постоянные интерпретации. Когда вместо ожидаемых нот в знакомой мелодии звучало что-то непредсказуемое, ее ломало физически, словно под ногами вместо твердой почвы разверзалась бездна. — Полюбишь, — сказал он, и намек был очевиден, и невыразим, и имел убойную силу. Когда он спросил, не слишком ли утомил ее и не хотела бы она продолжить вечер, она с благодарностью согласилась. На вопрос «как», ответила, что он как хозяин города наверняка должен знать, откуда открывается лучший вид, и гостья хотела бы этим видом полюбоваться. Хозяин города даже не скрывал, что польщен таким определением. Она решила, что не будет шутить на тему коррупции и вождения в нетрезвом состоянии. Лучший вид действительно был прекрасен, а смотровая площадка, с которой он открывался — тихой и уединенной. И продуваемой всеми здешними ветрами. Впрочем, пить шампанское снаружи, а не в машине было ее идеей, к тому же она сама скользнула под его руку, позволяя укрыть себя от холода, которого на самом деле не чувствовала. Капитан Ренар мог с чистой совестью считать себя соблазненным и ничем не обязанным. Случайное приключение. О том, что она ухитрилась превратить задание в ONS с тем, с кем нужно было вести переговоры, она собиралась подумать позже. Джаз так джаз! * * * Он не впервые собирался переспать с женщиной, чтобы узнать, что у нее на уме — но он впервые настолько хотел женщину, которую пытался раскусить. Если бы он не знал точно, что она не ведьма, он заподозрил бы колдовство. Впрочем, люди тоже пользовались услугами ведьм. Опасная игра только больше возбуждала. Он ждал ловушек, был готов к ловушкам, засадам и внезапным предательским нападениям — но куда меньше был готов к тому, что она укроется в полах его пальто от ветра и слегка откинет голову назад, подставляя ему розовое ухо и шею с бьющейся жилкой, а потом поднесет его ладонь к своей щеке и потрется об нее. Ренар уронил бокал и она сказала ожидаемое «на счастье!». По-русски. Он вспоминал полузабытый язык и юность, и узнавал вкус ее губ и кожи. Капот машины был еще теплым. Женщина отзывалась на его ласки не страстно, а с мягкой медовой нежностью, оттого он тонул в ней все глубже и глубже, и был все грубее и настойчивее, словно пытался победить штормовое море и не мог. Прилив выбрасывал его на неведомый берег. Ему показалось, что он выгрыз и вымучил из нее негромкий вскрик и долгий счастливый спазм. Открывая глаза, он думал, что за эти минуты — сколько их прошло, он даже не знал, — его можно было убить примерно двадцать пять раз. Она погладила его по щеке и поцеловала в уголок рта, и он подумал: их обоих можно было убить столько раз. Наплевать. Он уже хотел ее снова. В ее номере их сбил с ног аромат лилий. Сбить было несложно — обоих тянуло к ближайшей поверхности. На этот раз он не хотел торопился. Пытался не торопиться, остаться в каком-то подобии сознания. Вышло только хуже. Это был не секс, а сражение и глубокое погружение в неведомую тьму. Она ускользала, он ее словно не слышал, не до конца ощущал — но это был не скучный отторгающий холод, а нечто больше обычной страсти. Она не использовала его для своего удовольствия, она принимала его в себя и отдавалась, но не до конца. Все как в первый раз — только намного дольше и безумнее. Кончая в третий и последний раз, он невольно схлынул, но не пожалел об этом — надеясь хоть так больше узнать о ней, но тщетно. Она прижималась лбом к его ключице, и ее стон, кажется, болезненный, утонул в его ребрах. Лица ее он не видел. Утром он мешая стыд с гордостью, спрашивал, неужели все отметины на коже — его рук дело. Она спокойно, без обиды и кокетства, подтвердила, и только на внушительную и совершенно неприглядную ссадину на голени так же ровно пояснила: — Это утром. Он ощутил, что оправдания и извинения тут совершенно не нужны. Она все понимала. Это было немного непривычно и возбуждало новые вопросы. Она обняла его у двери и потянулась за поцелуем — мягко, без особого пыла и нежно, словно в тысячное утро в их жизни. Сказала: — До вечера. Капитан даже не подумал свериться с расписанием, которое задвинул в сторону еще вчера. Он знал, где встретит вечер и следующее утро. Только на этот раз — у него. «Как можно любить эти чертовы лилии…» Сегодня была пятница и он задержался на службе почти до полуночи, но она встретила его без претензий и они сразу поехали к нему, заказав по дороге еды. — Я зачиталась и не заметила, что ты опоздал. — Ценное качество при моей работе. Что читаешь? — Перечитываю Роулинг. «Гарри Поттера», — пояснила она. — Зачем?! — Там интересные наблюдения о замкнутых социумах, которые официально не существуют. — Неудивительно, — хмыкнул Ренар. — Британские существа… Она словно не заметила, что он влетел в ловушку и молча ожидала продолжения. Впрочем, этот разговор впервые приблизился к тому, что его интересовало. — Выстроили исключительно гнусный социум даже по сравнению с человеческим, — спокойно закончил он. Она кивнула, то ли согласилась, то ли не стала спорить. Даже не спросила, к которому роду существ принадлежит сама автор. Может быть, знала. Он не помнил более насыщенного сексом и сводящего с ума уикэнда в своей жизни. С сексом все было, как ему казалось, прекрасно. В остальном… он словно пригласил в дом большую белую кошку. Говорящую, читающую и умеющую шутить, но — кошку. Она бесшумно передвигалась по квартире, пила вино, ела пиццу, болтала, ласкалась к нему или клала голову на его колени, чтобы подремать, мылась в душе, одевалась в ресторан, ходила с ним под руку по выставке — и оставалась в своем загадочном мире. Он ее не понимал, не очень внятно чувствовал за пределами соития и оттого еще больше и чаще хотел. Но даже в постели она ускользала. Откликалась на ласки, охотно соглашалась на любые позы, кончала, сама тянулась за продолжением, и все равно была за прозрачной тонкой преградой. Он хотел, чтобы она потеряла голову, раскрылась, отдалась до конца. Не знал, что для этого сделать. Трахал ее жадно, словно в последний раз, и медленно, желая довести до полной покорности. Все время почти добивался своего и пытался снова и снова. Это все, должно быть, уже было не о сексе. Чем лучше он это понимал, тем ближе был к тому, чего хотел: присвоить ее всю, до конца, завладеть и познать. При этом ему казалось, что она готова в любой момент встать и уйти навсегда, бесследно испариться в том загадочном тумане, из которого вышла. Это злило. Обычно он ненавидел объясняться с женщинами. Не терпел выноса мозгов, слез и невнятных требований неизвестно чего, обычно любви, внимания и подарков, но это никогда не говорилось прямо. От такого он уклонялся как мог, и часто был жесток и решителен. Никаких претензий, дорогая, или до свидания. Здесь ему хотелось самому задать несколько вопросов. «Если она скажет, что ничего от меня не хочет, я выкину ее вон», думал Ренар. Это было бы очень неприятно, но лучше, чем постоянное недоумение и подозрение, что он не особенно интересен ей даже как мужчина. Часто он думал и о том, что не напрасно предпочитал женщин попроще, слегка вульгарных, но откровенных. Они влюблялись, интриговали, устраивали сцены. Были понятны и видны насквозь. Он понимал, зачем им нужен. Она оставалась прохладным океаном, в котором он раз за разом тонул, как ни боролся. Это он раскрывался до конца, отдавал себя целиком, до дна. Она принимала и поглощала все. Зато ему не делалось скучно и он не ожидал, как обычно, пресыщения и перехода к тошнотворной стадии, на которой ему уже не хочется видеть женщину, а она цепляется за него все сильнее и сильнее. Даже ссадины и синяки от его игр заживали слишком быстро. Она не была ведьмой или иным существом, но отлично видела в темноте, слышала не хуже кошки и, кажется, не уставала. У нее был очень высокий болевой порог, это он понял довольно быстро. Может быть, именно этим объяснялось ее избыточное, даже отмороженное спокойствие. Как он ни пытался, не мог ее спровоцировать даже на сарказм. Она держалась ровно, спокойно и естественно в любой ситуации и в любой позе. Еще он понял, что при этом болевом пороге она весьма благосклонно относится к элементам насилия и доминирования в любовной игре. Он боялся зайти дальше допустимого, зная за собой такую склонность, но с ней это, кажется, было не так рискованно, как с другими. Он сам не знал, чего больше хочет — чтобы она подчинялась или нащупать ее предел допустимого. Однажды ему удалось. *** Игры со связыванием казались ей скучными. Ни капли страха, только легкое раздражение от невозможности ответных прикосновений. Игры с ножом тоже ее не возбуждали сами по себе, хотя Шон умел с ним обращаться — на грани боли и щекотки. Но в постели она его не боялась. Обожала, хотела до умопомрачения, восхищалась — и не боялась. Нужно было что-то большее. Это случилось. Она с закрытыми глазами почувствовала разницу в его движениях. Нож вдруг стал ледяным и очень острым, а рука, которая вела им вокруг ее лица — чужой и непредсказуемой. Она знала, в чем дело: он полностью схлынул. Страх сковывал и одновременно возбуждал. Лезвие гуляло по ее телу, возможно, где-то ранило больше обычного. Зубы и ногти шли следом. Она изо всех сил зажмуривалась. Это было несложно. Сложнее было не кричать и не просить прекратить. Она и хотела, чтобы все кончилось, и наслаждалась собственным страхом, понимая, что сейчас Ренар действительно непредсказуем. Даже если он потом будет жалеть… Все ее барьеры самоконтроля и выдержки треснули и осыпались, когда острие принялось гулять по ее паху. Сознание взорвалось запредельной свободой бояться, наслаждаться и вновь бояться — хотеть сбежать, хотеть, чтобы все продолжалось, хотеть сопротивляться. Чувствовать, подчиняться, принадлежать. Она чувствовала его ликование, радость победы, настоящего овладения, которого ему так долго не хватало. Она чувствовала, как отвечает на это и раскрывается перед ним. Понимала, что попалась и навсегда будет принадлежать ему после этой ночи. В ее разъездной жизни было крайне мало встреч, даже непритязательного формата ONS, и она давно привыкла считать секс чем-то второстепенным. Телесным удовольствием, которое хорошо само по себе, но в ее случае не стоило ритуальных усилий и дальнейших сложностей. Шон изменил это в первую же встречу, еще в ресторане. То, что обещали первые прикосновения, вдруг показалось настолько заманчивым… Сейчас она не могла связно думать, но где-то в фоне кололась и сверкала мысль, что именно это испытывают наркоманы при первом уколе героина. Рядом с этим меркнет все и навсегда. Каждое его движение било в нее током. Такое уже было и раньше, принося разом боль и наслаждение. Сейчас ощущение было нестерпимым. Она, кажется, стонала и вскрикивала. С лезвием у ее горла, глубоко в ней, чужим голосом он приказал: — Открой глаза. Она открыла. *** Она варила очень хороший кофе. Без кофемашины, на плите. Оказывается, у него были кофеварка и ручная мельница. Он не помнил, откуда. Входили в обстановку кухни, наверное. Он смотрел, как двигаются ее руки над мельницей. Как она наливает воду и аккуратно высыпает порошок в горлышко кофеварки. Размешивает деревянной палочкой. Выбившиеся из пучка пряди колебались вслед за движениями головы. Он редко видел такую хорошую осанку и настолько скупую пластику. Ни одного лишнего, случайного или суетливого движения. Пугающая, немного механическая точность. Ее только отчасти смягчали плавные линии тела. Она была стройной, но не худой, а довольно плотной и обтекаемой, как морское млекопитающее. Выступали только косточки на запястьях и щиколотках. Остальные суставы были словно скруглены, отшлифованы как на морской гальке. Он не представлял, что теперь делать. Зато представлял, что вот сейчас она объяснит их встречу какой-нибудь деловой или политической необходимостью, и жизнь… нет, не кончится, конечно. На некоторое время станет едва выносимой. «Время это может быть долгим», думал он. Разлила кофе по чашкам, поставила обе на стол, одну перед ним. Села напротив. Лицо не выражало ровным счетом ничего. Он больше этим не обманывался. Он победил. Это была сокрушительная победа. — Шон, — сказала она. — Я влюбилась в тебя, когда ты облил меня тем ужасным кофе. Ты мне очень нужен. Что-то очень громко хрустнуло в повисшей тишине. Он не сразу понял, что сам хрустнул пальцами. Он молча ждал продолжения. Ему казалось, что он имеет на него право. — Я хотела бы быть с тобой. Если ты сам этого хочешь. — А если нет? — спросил он. Выговорить это было невероятно трудно, но он справедливо считал себя очень сильным. — Я попробую проверить, действительно ли насильно мил не будешь, — улыбнулась она. — Я делаю кофе гораздо лучше того, к которому ты привык и я спокойно отношусь к задержкам на службе. Мне кажется, это неоспоримые достоинства. Он смеялся так, что невольно опрокинул чашку. Больше всего в этом было облегчения. Он сам не знал, почему не простил бы ответа «если нет — так нет». — Скажи это еще раз. Немедленно. Она не спросила, что именно. Она просто кивнула и повторила: — Ты мне очень нужен. А потом написала на столешнице его разлитым кофе: I NEED YOU CAPT. RENARD! Они сварили еще кофе, выпили, сидя в обнимку и только тогда он сказал: — Только не говори, что ты просто туристка. — Я довольно осведомленная туристка. С поручением к тебе, но оно несрочное. Я хотела нанести более официальный визит при более заурядных обстоятельствах. Ты уже знаешь, кого благодарить за экстремальные акценты? Он знал. История была простая, скверная, но совершенно местная. Недобитые придурки из недавно разгромленной организации чистокровных существ решили отомстить. Отличный повод, чтобы покончить со случайно уцелевшими. Они уже кормили бы рыб в реке Колумбия, проплывая в направлении океана, если бы не два обстоятельства: капитан хотел убедиться, что на этот раз никого не пропустит, и у него были дела поважнее. Заурядный эпизод из жизни Города Роз. Все это было рутиной. В ответ на объяснения она пожала плечами. Он не услышал нотаций о беспечности, что наверняка бы его разозлило, но ощутил ее приглушенное недовольство. Это тоже оказалось внове. Потом они довольно долго говорили без обиняков и недомолвок. Перед капитаном открылись удивительные перспективы. *** Она обустраивала свой быт, зная, что нет ничего хуже, чем сосредоточиться на отношениях. Чужая страна, чужой город, полное отсутствие знакомств, рутины, собственной жизни могли стать ловушкой или даже могилой для любых чувств. Хорошо, если только чувств. Спортзал поблизости и симпатичная дама-тренер, большая любительница поболтать о своих домашних питомцах. Библиотека, которая была привлекательна даже не возможностью брать книги, она предпочитала электронные, а доской объявлений о городских мероприятиях. Химчистка с дружелюбными владельцами. Пара благотворительных организаций, которым требовались волонтеры. Еще десяток мест, которые она «застолбила», пусть даже и на время. Разбросала по всему городу паутинки легких знакомств, необременительных подсказок, дружеских советов. Нашла парикмахера и маникюршу, компанию для пробежек по утрам и даже нескольких дам для совместных поездок в супермаркет. За неделю она набила свою жизнь так плотно, что Шон сначала молча задирал бровь, а потом начал язвительно интересоваться, должен ли он записываться в ее ежедневнике на совместный ланч или спасение собачек от жестокого обращения ей дороже? Ей, конечно, дороже было положение дел, при котором ей некогда было скучать в одиночестве в его квартире. Она бы искала и работу на часть дня, но для этого нужно было получить другую визу. Ренар притворно негодовал и говорил о том, что все в этом мире неумолимо портится, даже русские женщины. Она не очень хотела засветиться в городе в качестве его официальной подружки. Он это нежелание вполне разделял. Если бы кто-то плотно следил за ним или за квартирой, то, конечно, все узнал бы — но пока вроде бы все было спокойно. Город пережил Хэллоуин и готовился ко Дню Благодарения. Вместе с поздней осенью на Город Роз снизошло умиротворение. Следы недавних происшествий были надежно подчищены. Много концов отправилось в воду, еще больше — под землю и в огонь. Организацию существ, самого гнусного фашистского толка, успешно разгромили не только в Орегоне. Семья затихла в Европе — подковерно делили трон. Шон пользовался передышкой и в свободное время пытался искать дочь. С рутинными преступлениями существ прекрасно справлялся полицейский-Гримм, знакомиться с которым она совершенно не хотела. Прекрасные спокойные дни. Радостные вечера. Бурные ночи… В первый раз ей стало плохо утром после пробежки. Словно бы в живот ткнули электрошокером и продолжали жать на кнопку раз за разом, как плохие полицейские из скандальных новостей. Это длилось долго. Боль была нестерпимой. Она в жизни ничего подобного не испытывала. Если бы ее убивали стальным ломом, пронзая раз за разом, наверное, и то было не так больно. Она свернулась на дне душевой кабины, и горячая вода текла по спине, пока не иссякла. Должно быть, прошло много времени. Встать не было никаких сил. Потом все резко прекратилось. Не ослабело постепенно, а выключилось, как свет. «На аппендицит не слишком похоже», рассудила она. Обращение к врачу по туристической страховке ее не прельщало, но боль была настолько сильной… Целый день она прислушивалась к себе, пытаясь ощутить хоть какие-то отклонения. Все было в порядке, как обычно. Аппетит, температура, настроение — все отлично. «Может быть, почечная колика? Или как это там называется у людей? Но с чего?» — думала она. О более серьезных причинах думать не хотелось. Шону она после первого раза ничего не сказала. На следующий вечер ей стало плохо при нем. Она разбила бокал с вином и, кажется, сильно напугала его. Ее саму больше удивило, что когда он подхватил ее с пола на руки, боль свернулась раскаленной спиралью и вылетела прочь как шаровая молния. Она еще долго не могла поверить, что ощущение не вернется, и вцепилась в плечи Шона так, что у него остались ссадины от ногтей. Он потребовал, чтобы она немедленно записалась на полное обследование. Она отказалась проходить его в Портленде. Ему было все равно, где именно — в Сиэтле или Нью-Йорке, главное, чтобы быстрее и в клинике достойного уровня. Они не поссорились, когда она сказала, что после первого раза ничего особенного с ней не случилось, а он мрачно поинтересовался, когда же был этот первый раз. Они поссорились, когда он сказал, что завтра же сам отвезет ее в Сиэтл и это не обсуждается. Помирились только через пару часов в постели. До этого она сидела на кухне с киндлом и бокалом вина, а он в гостиной со стаканом Macallan и местными новостями на экране телевизора. Через двое суток она убедительно доказала ему, что врач в Сиэтле или Нью-Йорке здесь не вполне уместен, если только этот врач не психиатр. Ни одна честная соматическая болезнь не может практически затихать в присутствии любимого мужчины и обостряться, стоит ему выйти за порог. Это либо истерия, в чем она имеет причины сомневаться, либо какое-то колдовство. Любимый мужчина потемнел лицом и впал в такой гнев, что пострадала домашняя обстановка. То, что он обещал сделать с виновниками, было неисполнимо. Даже незаурядно сильная ведьма не дожила бы и до середины наказания. Ее это рассмешило, но ситуацию не слишком скрасило. Она не хотела проводить сутки напролет в объятиях Шона, а без него ей становилось плохо все чаще и чаще. Никаких последствий приступов она не замечала, даже аппетит не пропадал. Ее просто мучили, потом отпускали, а потом мучили вновь. Она все-таки оказалась прикована к дому, потому что не хотела упасть на улице. Встревоженный этим всем Ренар оказался невыносим. Выгнать его на службу было почти невозможно. Он искал, с кем посоветоваться и часами пропадал в кабинете. Она временами просто приходила посидеть на полу рядом с ним, положив голову на колени. Этого вполне хватало, но нервы у нее были на пределе. Жизнь на коротком поводке не входила в ее планы. — Одевайся, поехали! — Куда? — Не спорь. Она пожала плечами и ушла в спальню. Властный характер и манера опекать у мужчины — это неплохо, но ровно до тех пор, пока не переходит в явное отсутствие уважения. Он догнал ее и схватил за плечи, развернул к себе. — Я сказал — одевайся. — Я спросила, куда. Я не отказалась, я спросила, — ровным голосом сказала она. На самом деле у нее поджилки тряслись, и все же она готова была прямо сейчас встать и уехать в отель. Спокойствие давалось ей с трудом, но голос не дрожал. — Одевайся, если не хочешь, чтобы я потащил тебя в таком виде! Ей очень хотелось дать ему пощечину, но это было бы глупо. Она понимала, что он волнуется. Тем не менее, она не хотела создавать прецедент. Шон Ренар был из тех, кому нельзя было уступать в подобных ситуациях, иначе пришлось бы уступать всю жизнь. Ту ее часть, за которую он превратил бы ее в грушу для битья и выбросил вон. — Пока я буду одеваться, ты расскажешь мне, куда и зачем мы едем. Договорились? Он медленно кивнул, нехотя убрал руки. Она не торопилась, но и не медлила нарочно. Пока он сидел на краю стола, а она одевалась и причесывалась, он сообщил, что нашел не вполне врача, но грамотного специалиста. — Розали существо и ей можно доверять. — Шон Ренар! — остановилась она посреди спальни. — Ты хочешь, чтобы к вечеру все существа Портленда и окрестностей обсуждали тебя, меня и мои дела? — Этого не будет. — Ты ее убьешь после консультации? — Если понадобится, — ухмыльнулся он, и она с облегчением поняла, что он уже взял себя в руки и шутит. Существо-специалист оказалось милой темноволосой женщиной-рыжехвостом, владелицей лавки с травами. Она вспомнила, что Шон уже упоминал ее, рассказывая про разгром ордена чистокровных. Она все равно сомневалась, что Розали сумеет удержать язык за зубами. Существа жили маленькими диаспорами, держались друг за друга и нравы там были соответствующие. *** «На одном конце деревни чихнешь, на другом желают здоровья» — сказала она в машине, объясняя свои сомнения. Шону выражение понравилось. Еще ему нравилось, что она не упирается и не воюет с ним, а пытается его понять. Был момент, когда от нее повеяло ледяным холодом. Он быстро понял, что перегнул палку, отступил, и она не устроила сцену. Простила промах. Это вызывало уважение. Насчет нравов существ она, конечно, была права, но рискнуть стоило. Он всегда уважал Розали Калверт — и как ведунью, и как чрезвычайно мудрую и разумную женщину. Она ни разу не подвела и, кстати, не молола языком понапрасну. Что происходило в лавке, оставалось в пределах лавки. На обратном пути он уже не так верил в то, что Розали никому не разболтает, и действительно был на грани убийства. Он едва вел машину и наверняка попал бы в аварию, если бы рядом не сидела она. Ехали молча. Переваривали известия. — Если ты хочешь, я съезжу в Сиэтл для подтверждения, — сказала она. — Я ей верю. — Если это не входит в твои планы, я уеду. Он едва не воткнулся в едущий впереди потрепанный форд и рявкнул «Поговорим дома» Сейчас он готов был убить и ее. Планы? Какие, к черту, планы. Уедет она. Как же. Ренар готов был приковать ее дома к батарее, если понадобится. Уволиться из полиции и сидеть с ней рядом. Уехать в загородный дом или в Канаду, в Прагу, в Москву, в конце концов. Если она этого не видит, не понимает и не ценит… Домой поднимались в гробовом молчании, старательно не глядя друг на друга. — Извини, — сказала она вдруг. — Прости, пожалуйста. Я не должна была так тебя оскорблять. — У тебя не было никаких оснований. — Ты прав. — Я не дал тебе никакого повода, — продолжил он. — Чистая правда. — Ты меня недооцениваешь. — Это уже неправда… Он посмотрел на нее. Она тоже давилась смехом. Ренар сам расхохотался и подумал, что очень давно не смеялся просто так. Без сарказма, не над поверженным врагом, а беззаботно. Хотя забот у него стало еще больше. *** Вечером следующего дня Шон вернулся поздно. С мрачным и решительным лицом подозвал ее к себе, взял за руку и надел на палец тяжелое кольцо. Скорее, перстень. Темный подернутый патиной металл, сапфиры и алмазы в причудливой формы оправе. То ли корона, то ли узел. Очень тяжелая и явно старинная вещь. Когда ободок дошел до упора, ей показалось, что рука остыла и онемела до самого плеча. Она вздрогнула и вопросительно посмотрела на него. — Не снимай ни при каких обстоятельствах. — Это колдовство? — Да. Очень сильное. — Шон, ты уверен?.. — Я не вижу другого выхода. На время это поможет. — Я поговорю с Розали? — Я не возражаю, — еще мрачнее сказал он. — Я хотел бы, чтобы все было как-то иначе, но… — А я, — твердо сказала она, — не хотела бы иначе. Ты мне нужен, Шон Ренар. При любых обстоятельствах. Он утащил ее в постель. Травница-рыжехвост при виде перстня сделала круглые глаза и принялась болтать: «Поздравляю. Ничего себе. Ну вы даете. Вот это да. Он же жутко древний. Это же какое-то наследство капитана? С ума сойти. Мне кажется, должно помочь. Я уверена. Я говорила Ренару…» Два часа болтовни в исполнении Розали отчего-то не утомляли. В лавке она чувствовала себя неуютно, но терпимо. Ей действительно стало намного легче. Она понемногу возвращалась к привычной жизни. Приятели легко поверили, что она перенесла грипп, сочувствовали и не вдавались в подробности. Приступы случались все реже и были только слабыми отголосками первых. В середине декабря она решила зайти в библиотеку. Она всегда выходила на улицу в темных очках. Никого это не удивляло, в городе так ходили многие. Когда она шла по улице, ее аккуратно взяли с двух сторон под руки, ткнули в нос удостоверение агента ФБР и столь же аккуратно усадили на заднее сиденье внедорожника. — Не делайте глупостей, мисс Горин, — сказала женщина, сидевшая справа. — Мы агенты ФБР и у нас есть к вам вопросы. Это не арест, мы просто хотим побеседовать. — Я имею право отказаться? — Это будет истолковано не в вашу пользу. — Я не возражаю. Следующий раз пригласите меня официально. Вместе с адвокатом и в присутствии чешского консула. Мужчина пересел за руль и машина стартовала. Темные очки у водителя были побольше ее собственных. Женщина-агент осталась на заднем сиденье вместе с ней. Оба выглядели шаблонно. Костюмы, теплые парки, дорогая кожаная обувь. Пожалуй, они были настоящими агентами. Наглость и самоуверенность точно была неподдельной. Вместо офиса ФБР или полицейского участка они приехали за город. Она совсем не удивилась. Агенты ФБР кружили вокруг Шона не первый месяц, с истории со Стюартом. В лучшем случае они хотели знать, что случилось на самом деле. Возможно, они были коллегами ищейки не только по Бюро. Хорошо хоть, не однопометниками. Она позволила вывести себя из машины, но дальше встала, держась за дверь. Проверяла их. — Я не думаю, что вы настоящие агенты. Если это похищение, то вы ошибаетесь. Я не важная персона и не богачка. Я просто туристка из Чехии. Если вы отпустите меня, я никому не расскажу. — Мы знаем, кто вы, мисс. — сказал мужчина. — Пойдем с нами, ведьма. — Кто? — удивленно спросила она. Номер, увы, не прошел. Ее затащили внутрь и усадили на гнутый металлический стул с высокой спинкой. Руки заломили за спину. Во всем огромном складском помещении был только этот стул. Окна давно выбиты и осколки выметены. Похоже, они и впрямь считали ее ведьмой. Мужчина, который надевал на нее наручники, внезапно выбранился. — Что это у тебя, ведьма? — спросил он. — Просто кольцо. Подарок. Вы хотите украсть его? — Хватит строить из себя идиотку, ведьма! — Женщина ударила ее по лицу и сбила солнцезащитные очки. — Ты подружка Ренара. Мы знаем о тебе все. Расскажи нам об убийстве и мы отпустим тебя. Она уже была уверена, что эти двое существа. Вопрос, какие? Для орлоклювов они казались слишком тупыми. Она старательно смотрела на свои колени и старалась заплакать. После третьей оплеухи это с некоторой натяжкой удалось. Хлюпая разбитым носом, она гадала, как скоро Ренар начнет ее искать. Они договорились пообедать после церемонии в мэрии, как-то связанной с разгромом ордена. Она не придет вовремя, он перезвонит немедленно, не дозвонится и начнет действовать. — Я приехала в Портленд полтора месяца назад. Я просто туристка. Я ничего не знаю об убийстве. Я ничего не знаю о капитане Ренаре. Мы просто переспали пару раз. Это не запрещено? Он полицейский. Мои документы в порядке. Отпустите меня. Она очень старалась их не разозлить и разговорить. Получалось так себе.  — У тебя на пальце кольцо, которое стоит как весь бюджет твоей Чехии. Оно заколдованное. Ты ведьма и живешь в квартире Ренара. Перестань врать и валять дурочку, если хочешь выйти отсюда живой! Женщина била ее по лицу как-то неуверенно, словно в школьной драке. Нос обильно кровоточил. Было больно, но терпимо. Ее тревожило другое. Вряд ли они хотели бы вернуть ее в город в подобном виде. Собирались ли ее отпускать? По лицу — потому что ведьмы невероятно тщеславны и очень переживали за свою внешность. Значит, дальше они примутся угрожать ей уродством. Что случится раньше, Шон ее найдет или агенты выколют ей глаз? Если чувство времени ее не обманывало, она уже пропустила время ланча. Так и есть, в ее кармане завибрировал и запел смартфон, но его немедленно вытащил мужчина. Агенты переглянулись над ее головой. — Это Ренар. — Какого хрена ты ее не обыскал? «Молодцы», подумала она, «настоящие профи» Теперь смартфон можно было и разбить, но стоявшее в нем приложение показало бы, где это случилось. Совершенно легальное и безобидное приложение, доступ к которому имел Шон. Агенты договорились быстро. Мужчина сказал «без глупостей, ведьма» и нажал на зеленую кнопку. — Милый, — сказала она по-русски. — Я только что убила двух агентов ФБР. Мужчина нажал на отбой и ударил по уху ее собственным смартфоном, но было уже поздно. — Что ты сказала? На каком языке? Отвечай! Она молчала, глядя в пол. Женщина начинала выходить из себя. Юлию волновало только, чтобы никто из них не схватился за пистолет прежде, чем ее найдет Ренар. Они все еще принимали ее за ведьму, поэтому не доставали оружие. — Уходим, — сказал мужчина. — У нас есть минут пятнадцать, — возразила женщина. У нее были темные волосы и что-то кошачье в лице. Начиная злиться, она почти шипела. Мужчина был менее понятным. Чувствовалось в нем что-то от рептилий. Хорошо бы узнать, на кого они работают. — Что ты успеешь за пятнадцать минут? — Ты даже не представляешь. И ты, ведьма. Когда я закончу, твоего дружка-убийцу будет тошнить от твоего вида. Видишь этот ключ? «Неискренне. Как по шпаргалке», подумала она. Дело было плохо. Эта идиотка действительно могла ее покалечить, чтобы убедить саму себя и напарника, что она крутая. — Тогда ищейки Семьи порвут на клочья твою пушистую задницу, дорогуша, — сказала она. У женщины на мгновение отвисла челюсть. — Она просто блефует… — протянул мужчина за спиной. — Проверишь? — Рискну, — спокойно отозвался он и ударил ее кулаком в поясницу. Очень сильно. Она заорала от боли и одновременно выбросила вперед ноги, ударив женщину каблуками ботинок по коленям. Агент пошатнулась, потеряла равновесие и плюхнулась на пол. Схлынула, глядя на нее. Открыла рот, чтобы завопить… В общем-то, Шон не мог жаловаться, что его не предупредили. Она не слишком удивилась, что за ней примчался не он, а все та же рыжехвост. Все равно уже торопиться было некуда. — У капитана затянулась церемония… — словно извинялась Розали. — И ему со всеми коллегами необходимо алиби размером с городской совет и всю прессу, — сказала она. Кажется, это была вторая промашка за последний час. Рыжехвост определенно была огорчена услышанным. Она же слишком устала, чтобы обдумывать формулировки. Наручные часы обоих недоумков она расколотила сразу после драки. Остальное пусть решает Шон. У него будет время, чтобы прибраться и убрать или подтасовать улики, если он решит прятать тела. Если нет, ее будет сложно связать с этим убийством. Розали она внутрь склада не пустила. Пояснила: «Натопчешь» Рыжехвост утащила ее в лавку, обработала ссадины и синяки, помогла остановить кровотечение. Лицо распухло и смотрелось жутковато, но травница обещала, что к утру все пройдет. Примочки воняли и жгли. Действовали почти как средства из ее собственного арсенала. Заодно Розали познакомила ее со своим мужем. Она еще не бывала в гостях у межвидовых пар и старалась не глазеть как в зоопарке. Оказалось, ничего особенного. Вполне приятные существа, вполне обычная жизнь. Шон заехал за ней в лавку, долго благодарил Розали, а потом всю дорогу ворчал, что слишком плохо помнит русский для таких дурацких шуток. Завез ее домой и уехал. Она приняла душ, надела теплую пижаму и забралась в постель. День выдался не самый лучший. *** Трупы обнаружил хозяин склада два дня спустя. Пара агентов приехала с Восточного побережья, и никто в их отделении не знал, куда они пропали и какая нелегкая занесла двоих агентов из Управления по борьбе с терроризмом аж в Портленд. Побережья попутали, не иначе. Улики недвусмысленно указывали на то, что нападавших было двое или трое и они были вооружены арматурой или подобными предметами. При помощи какой-то уловки обезоружили погибших, убили и забрали оружие с собой. Возмутительный акт насилия. У городской полиции были крупные неприятности, у местного ФБР еще большие. Алиби у капитана Ренара и всех, кто его интересовал — безупречным. Об этом он, конечно же, думал с удовлетворением. О том, что пистолеты рано или поздно всплывут в одном из дел, а улики при проверке по федеральной базе уведут за пределы штата — с еще большим. О том, что кто-то посмел досаждать его женщине, он размышлял с трудом. Сдерживать себя было непросто. Окружающие, к счастью, думали, что капитану вымотали нервы мэр, губернатор и ФБР. Ренар еще надеялся, что это разовый случай, эксцесс исполнителя. Он забрал и распотрошил телефоны обоих. Оказалось, что они сделали очень много звонков за предшествующие дни, и некоторые номера были слишком подозрительны. Он обвесил ее датчиками и детекторами, без которых запретил заходить даже в душ. Она не возражала. Он отслеживал каждый ее шаг по городу, она все равно не возражала, даже не говорила об этом. Ренар хотел приставить к ней частную охрану, но она посоветовала просто нарисовать у нее на лбу мишень. Дешевле и всем проще. Черный юмор в ее исполнении — ровным тоном и с бесстрастным лицом, — он находил весьма изысканным, но невыносимым. Ее нежелание обращаться к ортодонту казалось ему странным, но она твердо сказала: не сейчас. Соврать врачу в любом соседнем городе было бы несложно, но спорить он не стал. Ее самостоятельность, а временами и тихое упрямство слегка раздражали, но куда больше радовали. Она не была беспомощной и не прикидывалась беспомощной, но и не строила больше из себя Мэри Поппинс, которая улетит при первой перемене ветра. Не грозилась в одиночку победить всех врагов. Была естественной и уравновешенной. Еще она отлично умела готовить и очень удивлялась, что он считает это ценным навыком. Убедить ее в том, что на это способен отнюдь не любой дурак, а рецепты в Интернете не панацея, он не смог. У жизни в постоянном ожидании нападения оказались приятные побочные эффекты. Правда, она считала, что все, не съеденное за ужином должно отправляться в мусорный бак перед сном. Это относилось к непоколебимым убеждениям, спорить с которыми он не пытался. Точно так же непоколебимо она верила в полезность рыбы, вредность пиццы и в то, что кетчуп едят только очень бедные люди. Он только просил не шокировать окружающих этими варварскими суевериями. Сам-то он их вполне разделял, но шутил, что нелюбовь к кетчупу будет стоить ему карьеры даже в Портленде. На пятый день после похищения в городе засекли крупную стаю ищеек. Ренар с удовольствием арестовали бы их и повесил на них убийство агентов ФБР, но это было все равно, что затыкать течь пальцем. Запасы бойцов Феррат на службе Семьи были весьма велики. Кто-то в Вене очень хотел получить козырь в борьбе за трон или попросту удержать Ренара от собственных ходов. Этот метод его совершенно не устраивал. Он позвонил одному надежному очень старому знакомому и бывшему соратнику и сообщил, что заказал тому билет на ближайший рейс до Сиэтла. В этот вечер они с Юлией поссорились по-настоящему. *** — Завтра ты уезжаешь в Европу. О тебе позаботятся. Кстати, присмотрись к этому человеку. Он не последняя фигура в Сопротивлении. Я хочу, чтобы ты нашла с ним общий язык и… — Ты давно его знаешь? — Лет двадцать пять. Мы начинали в параллельных группах. — Завтра еще рано, Шон. Месяца через три, чтобы не продлевать следующую визу… — Твоя виза не будет продлена. — Я же отдала тебе документы неделю назад? — Как раз утром в день похищения. — Они в сейфе. На сложные для него темы он всегда говорил стоя довольно близко. Наверное, у многих это отбивало желание спорить. — Шон? Ты не подал мои документы? — Ты уезжаешь отсюда. Едешь к одной моей старой знакомой. Потом тебе подыскивают убежище и ты тихо живешь там, пока я во всем разберусь. — Где эта знакомая? — Недалеко от Праги. — Шон, я там живу. Мне не нужна охрана, чтобы вернуться. Для этого достаточно одного билета. — Тебе что, нравятся неприятности? — Нет. Почему такая спешка? — Ник меня опять подозревает во всем. Но с ним я управлюсь. Есть другие проблемы. — Что происходит? — Те ФБРовцы, что похитили тебя, работали на Семью. Те, что установили за мной наблюдение — нет. Но я знаю, что все их доклады вскоре получат, где нужно. Это бюро погрязло в коррупции, там каждый второй работает на мою родню и на кого угодно. Каждое первое существо так уж точно… — Ты не говорил про наблюдение. — Вдруг бы ты и с этими встретилась? Шутка не показалась ей обидной, но и смешной не показалась. Ситуация в целом раздражала. Умолчание о слежке, вранье и подстава с визой. Он просто хотел ее защитить. Похвальное намерение, но методы… Темная сторона Ренара. — Ты должна мне доверять. Ты должна мне верить. — Он попытался обнять ее. Очень напоминало давешних агентов. Она знала, что его бесят любые попытки отталкивать, отстраняться. Сейчас очень хотелось. — Шон, ты только что признался, что вполне намеренно подставил меня. — Для твоего же блага. И если понадобится, я прослежу за тем, как тебя депортируют. Она в этом не сомневалась. Она отвернулась к окну, посмотрела вниз, на огни. Ситуацию нужно было разруливать немедленно. — Шон, мне… хочется сбежать подальше от такой заботы. — Ход был неудачный. Он шагнул вперед и на мгновение она поверила, что он ее ударит. Пришлось говорить дальше словно в грозовую тучу. — Я понимаю доверие совершенно иначе. Я не колье, чтобы меня перекладывать из сейфа в сейф! — Я просто хочу тебя защитить. — Лицо у него было такое, словно он хотел выкинуть ее из окна. Он схлынул и даже не заметил или нарочно пугал. Было и вправду жутковато, но не от его вида. Она никогда не боялась существ, правда, до недавнего времени не любила прикасаться к ним. — Я хочу принимать в этом активное участие, Шон. Он мрачно возвышался над ней и словно бы забыл, что значат самые простые слова. Большая часть из них в его голове не помещалась, а момент для обновления его системы был неподходящий. — Что тебя не устраивает? «Все», хотела сказать она, но это было бы глупо и лживо. — Меня не устраивает формат. Я доверяю твоему опыту. Я доверяю тебе. Я ценю твои усилия. Но со мной нужно разговаривать, Шон. — Я же разговариваю? — В этот раз я соглашусь на твое решение. Больше я так поступать не буду. Я не шучу. — Это решение одобрил твой отец. — Что?! У нее тоже были пределы терпения. Гораздо более широкие, чем у Шона, и вести себя импульсивно ее отучили давным-давно. Сейчас он взломал ее барьеры буквально тараном. Она подавила в себе желание вылететь вон, не прощаясь. Перевела его в более конструктивное: убить мерзавца на месте. В него полетело много предметов обстановки. Много нецензурных слов на нескольких языках. Одна простая мысль: «Не смей поступать так со мной!» Он пытался отшучиваться. Он орал в ответ. Он не понимал, что такого особенного сделал, надо же было когда-то и представиться в новом качестве, почему не сейчас? Выдохшись, она села в кресло и прикрыла глаза. Слова не приходили, слезы тоже выдавливались плохо. Она вела себя как дура с дубиной, а не как профессиональный переговорщик. Но что она могла сказать? «Ты очень меня обидел, Шон. Ты обращаешься со мной как с врагом…» Разгневанный громовержец подумал, что она плачет от обиды, перестал орать и лелеять оскорбленную гордыню. Принялся ее утешать и извиняться. Конечно, не за то, что сделал, а вообще, слова ради. Бессмертное американское сорри на все случаи жизни. До него дошло только, что он довел ее до слез. Страшное прегрешение на фоне прочих мелочей. Ей стало до тошноты противно от самой себя. Никто, кроме нее не был виноват, что она решила сама применить нечестный прием. Ренар ее не заставлял. Ей самой захотелось победить любой ценой и именно сейчас. Как и ему. Глупо, некрасиво, неправильно — и неважно, что другой неправ не меньше тебя. «Похоже, Джо, мы оба наелись дерьма задаром?» Теперь ее знобило и плакать хотелось по-настоящему. Но у них оставалось слишком мало времени перед расставанием. О делах говорили уже утром.