Глава 2. Будь на моей стороне
8 октября 2016 г., 12:03
***
Впервые он присмотрелся к ней в аэропорту Сиэтла. До этого он был слишком зол и вымотан трансконтинентальным перелетом и дорогой в Портленд, а потом спором с Ренаром. Майснер доказывал, что в существующей ситуации отправляться в Европу попросту глупо. Легче сразу сдаться любой из заинтересованных сторон. То ли дело Америка, Канада или Мексика, не говоря уж о Латинской Америке. Там мог затеряться кто угодно, и у Майснера были надежные контакты. Ренар как обычно увертывался, давил и не отвечал на простые вопросы. Потом наконец соизволил пояснить, что у него некоторые проблемы с существами из ФБР. Но оставалась Латинская Америка? Нет, женщину нужно было доставить в Европу. Адрес позже. Совершенно безопасно, никто ни о чем не подозревает. Подозревать нечего. Просто Ренар пока не может сделать это сам. Через месяц, когда закончит со всеми делами… По прежнему опыту Майснер уже знал, что это стоит понимать ровно наоборот. С блондинкой было сильно нехорошо. — Кто она? — Моя жена. До Сиэтла они добирались вместо обычных трех часов целый день, с короткой остановкой в мотеле. У Майснера создавалось ощущение, что он взял в попутчики человека-невидимку. Стройная женщина в сером худи и темно-синей куртке выполняла все его распоряжения и практически не разговаривала. Держалась за правым плечом. Сама несла небольшую плотную сумку. Должно быть, он от усталости и раздражения переборщил с первоначальной нотацией: слушаться неукоснительно, ничего не делать без разрешения, выполнять любые самые странные приказы без раздумий, не капризничать и не ждать помощи там, где может справиться сама… и так далее. Ему не казалось, что она обижена или злится или хочет ему что-то доказать. Он ощущал, что ее все устраивает, потому что ей абсолютно все равно. «Можно купить воды?» «Можно пойти в туалет?» Пока он спал, чтобы не свалиться с ног от усталости, она что-то читала с киндла в рыжей обложке на соседней кровати. Когда он проснулся, подумал, что она вышла или заснула. Нет, она сидела все там же, так же скрестив ноги в голубых джинсах. — Ничего не случилось, — сообщила она, не отрываясь от экрана. В аэропорту он присмотрелся, как она ест. Каждый чипс она медленно макала в соус и долго вдумчиво прожевывала, словно это был деликатес. Длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями. Темно-серые непроницаемые глаза. Высокие скулы. Четко вырезанные губы, пухлые, но словно в твердой рамке. Коса убрана под куртку. — Откуда ты? — Формально из Чехии. Над ответом Майснер некоторое время размышлял, хрустя чипсами. Не над тем, что сказано — что тут особенного, еще один человек, живущий по чужому паспорту. Над тем, как. И почему ему больше не хотелось спрашивать, откуда на самом деле. Вообще ничего не хотелось. Может быть, просто от усталости. В самолете он никогда не высыпался. Шум, теснота, запахи, детские вопли и турбулентность…, а может быть, он просто боялся летать. За двадцать с лишним лет так и не привык. С каждым перелетом думал о том, что статистика все больше не в его пользу. В его жизни было много плохих взлетов и рискованных посадок. Там всегда было попросту страшно, но страх был другим. Живым. Он вышибал все чувства. В лайнерах его мучили досада и беспомощность. В воздухе Майснер всегда думал о том, что умирать в авиакатастрофе — обидно. Немного страшно. Или очень страшно, если долго кружишь в воздухе с горящим двигателем. В основном именно обидно, потому что бестолково и по чужой ошибке. Когда самолет начал рулежку, она взяла его за руку. Как ребенок, подумал он. Она сидела, закрыв глаза, с настолько спокойным лицом, что он подумал — вот человек с настоящей аэрофобией, а я старый ворчун с манией контроля. Профессиональная болезнь всех старых подпольщиков. Он пожалел ее и покрепче сжал прохладную сухую ладонь. Следом за минутным сочувствием нахлынули другие чувства. Он словно бы продул заложенные давлением уши. Человек-невидимка исчез. Он заснул еще до окончания взлета и проспал до самого обеда. Это было необычно. Он подумал, что слишком устал накануне, а короткого дневного сна в мотеле было мало. Место у окна пустовало и Майснер едва не подпрыгнул на месте. Ее не было. Если она выходила, он даже не проснулся. Он сам так заснул или… Она вернулась ровно в тот момент, когда он уже собрался прогуляться по самолету. Улыбнулась — непривычно, не разжимая губ. — Не хотела тебя будить. — Больше так не делай. Если собираешься отойти хоть на метр, буди меня, — шепотом сказал он, не желая, чтоб соседи приняли его за мужа-абьюзера, и добавил: — Стесняться не нужно. Она молча кивнула. Потом он начал замечать, что эта улыбка со сжатыми губами и короткий спокойный кивок заменяют ей все бессодержательные реплики и междометия, а также большую часть вежливых ответов, таких как «Да», «Спасибо», «Пожалуйста», «Рада помочь»… Может быть, она просто плохо знала язык. Она всегда внимательно всматривалась и вслушивалась в каждого собеседника, словно читая по губам. Майснер свободно владел английским, а чешским и еще несколькими языками — на вполне приличном разговорном уровне. Она сама предпочла немецкий. Он знал, что не стоит слишком ей интересоваться. Точнее, все разговоры делились на две категории. О насущном и о подлинном. В категорию подлинного иногда попадало очень многое. Возраст, происхождение, биография, личная история, занятия, посещенные города… Майснер не в первый и даже не в десятый раз «провожал» разных людей и знал, о чем можно и нельзя говорить, чтобы невольно не услышать и не запомнить лишнего. Здесь у него такой возможности, кажется, не было. Она пила, ела, выходила в туалет, утыкалась в киндл или просто дремала. У него же проснулось неуместное любопытство. Он хотел знать о ней все, а особенно — откуда она взялась и как ее угораздило стать женой Ренара. Майснер списал это на все ту же нелюбовь к перелетам и отсутствие подходящих развлечений. Он уже жалел, что не купил в аэропорту книгу. В поездах и самолетах у него прекрасно получалось сосредоточиться на чем-нибудь серьезном. Сейчас он был согласен даже на миссионерскую брошюру. — Что ты читаешь? — Путеводитель. — Скачанный из Интернета? — Да. Майснер вздохнул и принялся шепотом объяснять, почему от устройства придется избавиться немедленно, а делать так больше не надо никогда и ни за что. Она внимательно слушала и кивала. Потом сказала: — Я читаю путеводитель по Мехико, скачанный полгода назад. Сказано это было не в упрек и не в оправдание, вообще без всяких эмоций. Просто — уточнение. В Мехико Майснер бывал не раз, поэтому между ними завязался легкий безопасный разговор вокруг путеводителя и города. Оказалось, что это очень увлекательно. Он начал с коротких реплик, с трудом соображая, что можно сказать интересного по сравнению с путеводителем. К началу посадки он разговорился так, что уже хотел сам показать ей город со всеми его достопримечательностями, обозначенными и не обозначенными в путеводителе. Оказывается, он очень много знал и помнил. Откуда?.. Конечно, они не собирались делать пересадку на Париж, но зарегистрировались на рейс. Потом они избавились от старых паспортов и старой одежды. Для Майснера это было рутиной, для нее, кажется, тоже. Это наводило на размышления. Он смотрел, как она просматривает бесконечные ряды одежды в Selfridges. Равнодушно, быстро, но внимательно. Выбрала что-то и удалилась в примерочную, оттуда прошла на кассу. Сам он сменил куртку и теплый свитер на ветровку и рубашку, более уместные на южном направлении. Когда она вышла из туалета, он ее не узнал, хотя привычно-внимательно всматривался в выходящих женщин. Только когда она подошла вплотную и вручила ему свою сумку. Что-то кремовое, серое, синее, многослойное и развевающееся. Распущенные волосы, заплетенные на висках в косички. Яркая помада. Знакомая улыбка. На руке она держала полупальто, и вопрос, не холодно ли ей будет в декабрьском Лондоне, отпал сам собой. Довольно тяжелая сумка-скатка сюда, конечно, не вписывалась. Майснер не возражал. Паспорта им подобрали предсказуемо, на супругов, и теперь он довольно привычно играл роль мужа. Нес сумки и пакеты, держал пальто, ловил такси, заказывал обоим обед, подавал ей руку с зонтом. Все, что ему было дано в этой жизни — подглядывание за парами, чтобы лучше притворяться. Он обычно не жалел на это времени в дороге. Запоминал, впитывал, учился. Примерял на себя чужую жизнь. Мог даже устроить вполне достоверный семейный скандал на публике и не раз этим умением пользовался, чтобы отвлечь или привлечь внимание. Сейчас ему нравилась эта игра. Нравилось идти под руку с красивой женщиной, обедать с ней, ехать рядом и открывать дверь. Заказанный ей номер-DBL вместо twin понравился ему значительно меньше. Диван в нем был чисто символический, на таком не выспишься. — Нет, — сказала она при виде его попыток устроиться на нем. — Горничных могут спросить. Майснер не спорил. Звучало действительно разумно. На широкой кровати можно было разместить и троих, даже если спать поперек. Спать они легли практически сразу и натощак: по местному времени была уже ночь и за окном стояла черная южная темнота. Он только успел проверить этаж и принять все нужные меры безопасности, а она уже заснула, отвернувшись к окну. Майснер мрачно позавидовал. Многолетняя привычка засыпать где угодно, когда угодно, сказав себе «можно», куда-то делась. Зато ему было о чем подумать. * * * Она прислушивалась к его дыханию и осторожным переворотам с боку на бок. Могла бы заснуть, но хотелось уложить в голове все: события в Портленде, два перелета, новый человек рядом. Строгий, с виду суровый, невероятно милый под этой своей маской. Надежный тыл, гранитная стена. До тех пор, пока верхушка Сопротивления не решит, что его задание противоречит их целям. Цели у них были весьма и весьма переменчивы. Огорчало, что у Ренара не нашлось других ресурсов, а выбор пал именно на этого человека. Его было жаль. Ему хотелось доверять, а не опасаться больше всех прочих ищеек и агентов. При мысли о Ренаре ее немедленно накрыло невыносимой тоской, но его больше не было рядом, чтобы утолить ее. Надолго. Может быть, не на недели, как он обещал, а на месяцы. Она знала, во что ввязывается, знала с первого вечера. Не представляла только, насколько будет тяжело. Помогал, как обычно, единственный метод: жить минутами. Терпеть не с замахом на дни или недели. Пообещать себе, что вытерпишь тоску ровно одну минуту. Потом еще одну. Еще. И еще. Маятник настенных часов мерно щелкал в темноте. Раз-два-раз-два… от щелчка до щелчка. Боль вновь пришла неожиданно, без предвестников. Внутри били молнии, шла электросварка, закорачивало раскаленный паяльник. Все как в прошлые разы, только рядом больше не было Шона, чтобы помочь. Перстень, кажется, действовал не до конца. Она считала щелчки маятника и старалась молчать, прижав руки к животу, хотя это не помогало. В конце концов, она выдала себя то ли ритмом дыхания, то ли случайным стоном. В этот раз все шло легче, чем в первые дни. «Легче», увы, не значило «терпимо» Защитник и спутник сел и зажег бра. Прислушался. У нее не было сил на разговоры, ей вообще было не до него. Он слез с постели, обошел ее и присел на корточки рядом. Заглянул в лицо. Все это она замечала через мутный ореол боли, словно на расстоянии. — Ты плачешь? — У-у. — Тебе плохо. — У-гу. -Я вызову врача. «Из Портленда?» — подумала она, но вслух ухитрилась выдавить четкое «Нет». — Что с тобой? Если бы только у нее были силы на нормальные разговоры! Как же ее сейчас раздражало, что она вынуждена тратить на него внимание, выныривать туда, где еще больше больно, где свет, и шум, и голос. Она прекрасно понимала, что он ни в чем не виноват. Он беспокоится. Он хочет ей помочь. Это нормальное человеческое чувство. Дело не в нем, дело в ней. Но как же хотелось, чтобы спутник просто на время исчез. Растворился в воздухе на полчаса, а потом соткался обратно. Увы, хорошие люди не имели таких умений. — Ничего. Пройдет. Просто уйди. Последние два слова были напрасной тратой сил. Конечно же, он не ушел бы. Даже если бы ненавидел ее, она все равно была слишком ценным грузом, с которым что-то явно не в порядке. — Дай руку. Сядь рядом. Он оказался умнее или опытнее, чем она думала. Молча сел на пол рядом с изголовьем, взял ее за руку обеими своими. Просто сосредоточенно ждал. Ей стало легче почти сразу. Боль словно вытекала из ее пальцев в его ладони. — Спасибо, — сказала она. Отпустила его руки, села на постели. Он внимательно смотрел снизу вверх. — Я должна предупредить. Это будет случаться. Ничего страшного. Врач не нужен. Уже все в порядке. — Ты беременна, — сказал он. Она не стала отказываться, хотя ей было интересно, что ее выдало. Может быть, поза. — Тебе нужен врач. — Врач мне не поможет. Мне ничего не угрожает. Только больно. Он встал и уставился в ночное окно, уперев руки в бедра. Пытался примириться с беспомощностью и поверить чужому суждению. У него была красивая сильная спина, куда более мускулистая, чем это было заметно под осенней одеждой. Стройная шея, крепкие плечи. Со спины он выглядел намного моложе своих сорока с чем-то. — Просто будь со мной рядом. К утру они оба прекрасно выспались, спустились на завтрак и были готовы к приключениям, хотя бдительный взгляд сторожа сверлил ее до самого вечера. Весь их план конспирации сводился к тому, чтобы затеряться в людных туристических местах, держаться постоянно на виду и попытаться обнаружить слежку. Прекрасный был план, полный настоящего гедонизма. Ей очень нравился, даже с учетом того, что на дворе был декабрь и приближалось Рождество. Через неделю она рассчитывала быть где-нибудь в католической стране. Пока что они были в Стамбуле, и из нее получился прекрасный гид, а из Майснера — весьма признательный турист. У них были деньги и все удовольствия города. Он с хорошо скрытым настоящим удовольствием глазел, фотографировал, пробовал новые блюда, катался на паромах и посещал мечети, парки и дворцы. Мокрые +15 нимало не мешали, а только прибавляли аппетита. Никто за ними не следил. * * * Стамбул. Новые паспорта. Марракеш, Фес и Рабат. Новые паспорта. Круизный пароход из Танжера в Лиссабон, с заходом в Касабланку и Кадис. Местные и дальние поезда, автобусы, попутки и арендованные машины. Севилья-Кордоба-Малага-Гранада-Валенсия-Сарагоса. Самое длинное, беззаботное и бессмысленное путешествие в его жизни. «Отпуск за все двадцать пять лет в Сопротивлении», пошутил он однажды. Не стал уточнять, что за счет Ренара — само по себе приятно. Не стал добавлять, что в отличной компании. После первых дней она уже не казалась ему подмороженной. То ли стала живее, то ли он привык, то ли путешествия делали ее веселой. Они гуляли с утра до ночи, редко возвращаясь в номер, чтобы отдохнуть. Посещали все, что было отмечено в путеводителях и бродили наобум, записывались на экскурсии и нанимали местных гидов. Много и вкусно ели. Аппетит у весьма стройной женщины был примечательный — намного сильнее, чем у самого Майснера. В Танжере они еще были Маргаритой и Фридрихом Райхерами. С парохода сошли Кларой и Карлом Фихтнерами. Она очень смеялась и научила его скороговорке. Он пообещал ей кражу кораллов, а потом признался, что когда-то, до Сопротивления, его именно так и звали. Еще несколько раз с тех пор, но это уже было не в счет. Велел ей привыкать и называть друг друга только по новым именам. Ей понравилось. В ответ она сказала, что на самом деле Юлия и что он, в отличие от Шона, выговаривает это правильно. Они идеально сошлись по привычкам, вкусам и ритму. Он не мог понять, кто под кого подстраивается. Возможно, он в качестве покладистого мужа, позволял себя таскать по всем кафе и музеям. В эти недели чужой жизни он соглашался на все. От него требовалось немного. Играть свою роль, развлекаться и не терять бдительности. Он играл так же старательно и аккуратно, как делал все остальное. В чужой отпускной жизни он любил бесконечные прогулки, трамваи и метро, пить кофе на вынос и есть только что купленные фрукты на ходу. Болтать обо всем увиденном. Кормить голубей багетом. Читать по вечерам перед сном. Ловить запах чужих сигарет. Заказывать к любой еде воду с лимоном. Покупать и даже носить футболки с дурацкими надписями и выбрасывать их вечером в мусорную корзину, чтобы с утра надеть следующую. Находить в каждом городе бассейн или аква-парк и проводить там не меньше трех часов. Может быть, она подстраивалась под него. Она никогда ни с чем не спорила и всегда соглашалась на все его предложения. Бары в неприметных переулках. Интернет-залы в городских библиотеках. Бумажные карты и городской транспорт. Маленькие магазинчики и болтовня с хозяевами обо всем на свете. Городские театры и клубы. Снятые случайно на одну ночь меблированные комнаты по объявлениям в городских газетах. Она всему радовалась и за все благодарила. Сначала он искал в этом иронию, потом привык, что всякий новый опыт она встречает с энтузиазмом Поллианны. Она умела переодеваться — в хиджаб и в обноски, в офисную леди и контркультурщицу, — и менять лицо косметикой за несколько минут. Это ей тоже казалось воодушевляющим, и Майснер сделал вывод, что она едва ли работала на уровне земли. За несколько лет удовольствие от игры выгорало навсегда. Скорее он предположил бы хорошую театральную студию. Он мог бы провести так не один месяц. Отдыхать ему понравилось. Только все труднее было жить настолько близко к ней. Он все равно о ней ничего не знал, кроме того, что понял сам. В этом было довольно много странностей и нестыковок. Во время приступов она обычно брала его за руку и прижималась к спине, замирая беззвучно и неподвижно. Он тоже лежал и боялся вздохнуть и пошевелиться. Терпел боль в крепко стиснутых пальцах. Когда она наконец разжимала хватку, пальцы сводило судорогой и кололо, но это быстро забывалось. Майснер не знал, чем ей помочь. Она говорила, что врач не нужен и не поможет. Просила только держать ее за руку и лежать рядом с ней, если они были в гостинице. Вроде бы приступы не причиняли ей никакого длительного вреда и проходили бесследно. Уже через пять минут после окончания она бывала вполне весела и энергична. Ее все равно было мучительно жаль. Он повидал немало раненых и представлял, насколько ей больно. В тот вечер в Барселоне он почувствовал, что ей стало легче — рука обмякла, а лоб уже не так упирался в его плечо, но она не отодвинулась, как обычно. Может быть, задремала. Не думая, что он делает, он поднес ее руку к губам и поцеловал в запястье. Он был уверен, что она немедленно отнимет руку и встанет с постели, но вместо этого она слегка сжала его пальцы и коснулась губами выступающего позвонка на шее. Это было уже слишком. Он сел рывком, намереваясь встать, одеться и выйти из номера, но она лежа обвила его рукой за талию. Нужно было встать, одеться, а потом объяснить ей, что это не должно происходить. Он не мог. Он слишком долго думал, что это невозможно, слишком долго упирался в то, что она чужая, запретная и недоступная ему женщина. Позволил себе слишком сильно влюбиться, считая, что это совершенно безопасно. Теперь все мечты висели на нем пушечными ядрами как на каторжнике. Отвергнуть их было выше его сил. Он знал, что должен встать. Он не мог. Если бы только он не представлял себе так или иначе этот момент сотню раз. Если бы она нравилась ему хоть немного меньше. Если бы не все предыдущие прикосновения в попытках изображать супругов, если бы не близость общего номера и постели. Он не мог справиться с желанием и, хуже того, боялся ее обидеть. Понимал, насколько все это неправильно и невозможно. Не мог вырваться и уйти, а потом вернуться с нотацией. — Карл… — ласково сказала она и погладила его по боку, а другой рукой по бедру. Профессионал в нем не устоял. Все получилось как-то сумбурно, слишком торопливо, слишком жадно. Ему было неловко, он был недоволен собой и стеснялся спросить ее, было ли ей хорошо. Он сомневался. Может быть, он просто чувствовал себя преступником, начинающим воришкой. Она положила голову ему на плечо и мягко гладила по спине. Потом потянулась и поцеловала в висок и еще раз — в уголок глаза. Может быть, все было не так уж и плохо. Может быть, она просто жалела его и щадила самолюбие. — Спасибо, — сказала она на ухо. Он не выдержал и ретировался в ванную, ощущая себя слишком бодрым и полным сил. Тело просило продолжения или хотя бы другой нагрузки. В голове царил хаос, в котором угрызения совести сражались с глупой радостью. Он позволил себе все это до утра, а потом твердо решил прекратить, поговорить, сменить номер на другой, с двумя постелями. Отражение прятало поглупевшие глаза от самого себя. Как оказалось, она была вполне согласна продолжить. Из его попыток вспомнить о технике и ее мягкой нежности у них, наверное, что-то получилось. Он изучал ее тело и пытался запомнить на ощупь и на вкус каждый сантиметр, а она принимала это все и была мягкой, податливой и терпеливой. Недостаток страсти и инициативы его не огорчал, хотя был совершенно непривычен. Утро застало его не сомкнувшим глаз за всю ночь и энергичным, словно он крепко выспался. Оно просочилось сквозь жалюзи острыми лучами и принесло острое, хуже чем накануне, смущение. Она дремала, прижавшись к его плечу, едва прикрытая простыней. Он честно признался себе, что не выдержит обычного утра после бурной ночи — прикосновений, взглядов, обнаженности движений и воспоминаний. Наскоро принял душ, оделся и отправился прочь, почти не разбирая дороги. Где-то в отеле был тренажерный зал, кажется. * * * «Бедный стеснительный Карл», подумала она сквозь тягучую утреннюю дрему. Она вспоминала его робость и жадность, попытки быть хорошим любовником, которые мешали ему стать хорошим любовником, и проступавшую через это искренность и нежность — самое лучшее, что он мог ей дать. Бедный влюбленный Карл, романтический платонический рыцарь, думавший, что она не замечает и не различает его взгляды украдкой. Она подумала, что аморально его так использовать, но не видела другого выхода. После бессонной ночи он будет бодр — как после каждого ее приступа, но тот прилив сил он не замечал. Мог не заметить и этот. Она не понимала, что именно происходит и почему ей становится легче, но она не ослабевает, перекачивая в него энергию. Новый способ был гораздо эффективнее. С Шоном было иначе. С ним она подчинялась и раскрывалась, позволяя ему вливать в себя силу, и этим утоляла боль. То, что зрело в ней, искало своего отца и требовало его сути. Шон… при каждой мысли о нем ее скручивало невыносимым и неутолимым желанием. Только что оставивший ее мужчина ничего не мог в этом изменить. Она поднесла к губам перстень и вздохнула. Карла не было долго. Она не волновалась и не набирала его номер, потому что прекрасно знала, где он. Если встать и подойти к окну и выглянуть вниз, то за столиком перед кафе увидишь его с утренней газетой и давно опустевшей чашкой. Он то и дело бросает косые взгляды на вход в отель и окна, но темные очки скрывают его интерес. Верный, храбрый, милый и суровый Карл… * * * Наконец он все же набрался смелости и вернулся. Разговора, который он уже мысленно начал и подготовил, не случилось. Его сразу потащили на улицу, гулять и завтракать. Весь день он откладывал начало, ежеминутно обещая себе, что сейчас — за обедом. На прогулке. После пляжа. Во время ужина. На обратном пути… Она просто все время держалась за его руку, как и раньше. Все его попытки заговорить утекали в это прикосновение. Прекрасно удавалась только легкая болтовня обо всем увиденном, съеденном и встреченном. Еще она понемногу расспрашивала его о нем самом и о Сопротивлении. Легко, ненавязчиво и не пытаясь подловить. Зато все его вопросы тонули во вроде бы простых, искренних и слишком общих ответах. Подмечая подобное, он злился и думал про себя «Вот достойная миссис Ренар». Зато он узнал, отчего она так улыбалась. Передний верхний зуб у нее был наполовину сколот. Она, правда, сказала, что всегда так улыбалась. На вопрос, что случилось, ответила: упала. Посмотрела на него и дала честное слово, что Ренар при этом падении не присутствовал. Просто все случилось перед самым отъездом и некогда было идти к ортодонту. Они гуляли допоздна, не уставая, и он радовался, что не приходится идти в отель и разговаривать о неизбежном. Когда они пришли в номер почти на рассвете, она поцеловала его в тот самый момент, когда он раскрыл рот — и он подумал, что одна ночь ничего не меняет. Пока еще ничего не происходит. Завтра обязательно, а сейчас… ну что случится до утра? Обстановка ведь спокойная. Обстановка была слишком спокойной — с ним один раз не вышли на связь в условленное время, но это еще ни о чем не говорило. Дисциплина всегда хромала, сколько бы он не злился и не проповедовал ее важность. Если к полудню сообщений не будет, придется принимать меры. А пока… Они занимались любовью, принимали вместе душ, опять занимались любовью и принимали душ по отдельности, потом спали в обнимку и все было просто прекрасно. Он заметил, что за сутки с лишним ей ни разу не было плохо, но не сделал никаких выводов, просто обрадовался. Все было слишком хорошо. Самый лучший момент для какой-нибудь редкой пакости. К полудню он не получил положенный сигнал. На его собственные попытки выйти на связь никто не отреагировал. Карл начал нервничать. Они сменили отель, не выписываясь из прежнего. Из окон нового был виден вход в старый. Ничего не происходило. Звенящий вакуум вокруг давил на уши. К тому же, в новом было слишком тесно. Они постоянно натыкались друг на друга. Майснер, чувствуя себя маньяком, не мог отпустить ее хотя бы без поцелуя. Поцелуи даром не проходили. Он не мог спокойно видеть, как она стоит у окна, наблюдая за входом. Она попросту легла грудью на широкий подоконник. В одном полупрозрачном халате. Он недолго смотрел на обрисованные белым шелком округлости бедер. Долго смотреть он не смог. В отеле напротив все равно ничего не происходило. — Это какое-то колдовство? — Я не ведьма, Карл. Ответ был, мягко говоря, не вполне по теме. Он уже знал, что другого искать бесполезно. — Ты ведь его любишь... — с трудом произнес он с затаенной надеждой на что-то. — Тогда зачем это все? Может быть, все не так. Может быть, их с Ренаром связывает нечто иное? Она просто промолчала. Его это внезапно взбесило до потери разума, и он намотал ее косу на руку, словно насильник, потянул — и сам испугался. В отличие от нее. Он не стал извиняться, но в следующий раз был настолько нежен, насколько умел. Больше не задавал вопросов во время секса. Она не напоминала о случившемся. Их бывшим номером никто не интересовался. Все контакты Майснера молчали. Когда он под утро вышел из душа, она уткнулась в смартфон. Бросила его на подушку, прикрыла за собой дверь ванной. Он дождался, пока она включила воду… Программа, в которой она писала сообщения, была оснащена автопереводчиком. Нажми — и все сообщения загадочным кириллическим шрифтом делаются понятными. «Сопротивление решило выйти из игры» «Он не предаст» Карл положил ее смартфон на место и задумался. Его собственные каналы связи молчали. Ее последняя реплика… искушение счесть все, что происходило между ними в последние дни, колдовством или продуманным соблазнением, был достаточно велик. Даже если так, он не мог думать о ней плохо. На ее месте?.. Она вышла из ванной, набросив купальный халат, и встала напротив него, расчесывая волосы и внимательно глядя сквозь утреннюю полутьму. — Проблемы? — спросил он. Прозвучало как дурацкое бурчание, но она просто кивнула, держа зубами шпильку. Он молча ждал, пока она закончит сворачивать волосы в пучок. — Если ты до сих пор не получил никаких указаний от своих, то у нас проблемы. Она опустилась рядом на смятую влажную постель и взяла свой смартфон. В каждом ее движении Карл читал знание о том, что он совал нос в ее переписку. Ему впервые было неловко в такой ситуации. Нет, не впервые. Впервые за многие годы. Она перевела с русского последние сообщения от Ренара, прочитав их вслух. Перевод ничего нового не сказал, но Майснер вдруг подумал, что «он не предаст» можно понимать по-разному. Ее. Сопротивление. Договор с Ренаром. И кто сказал, что речь идет о нем… В любом случае, она была с ним честна в таких мелочах. Прямо при нем, опираясь затылком на его плечо, она набрала — на английском — «выдача или убийство?» Ренар ответил мгновенно, тоже на английском: «не знаю» Телефон Майснера зазвонил практически сразу. Он еще успел понять, что смена языка — условный сигнал, и успел понять, что глупо, мелочно и невыносимо ревнует. * * * На время разговора он включил воду в ванной комнате. Она не пыталась подслушивать, но и лежать на остывающей липкой от пота простыне не могла, поэтому подошла к окну и уставилась на пустую улицу, освещенную безжизненным белым сиянием. Минут пятнадцать спустя — о кубометры воды, потраченной даром, — красный как вареный рак Карл вылетел из ванной, грохнув дверью, и бросил: — Собирайся. Он пришлет адрес. Запомни его, но не говори мне. Не пользуйся техникой. Найди город в радиусе двухсот километров от нужного. Я… ненадолго. — Где же… — В атласе! — рявкнул Карл, с лязгом захлопывая и вторую дверь. К счастью, она знала, где лежит атлас дорог Европы. Сообщение пришло почти сразу. Она прибавила к адресу условную разницу, с трудом отыскала на карте мелкий городок и ненадолго задумалась над выбором. Майснер выгуливал приятные впечатления от разговора с Ренаром достаточно долго. Она успела полностью собрать обе их сумки, вымыть и высушить волосы, заказать завтрак в номер и съесть свою часть, закачать со смартфона в облако файлы, которых не хотела бы лишаться… * * * «Мы должны это прекратить», повторял он про себя, поднимаясь по лестнице вместо лифта. Он представлял, что скажет это прямо сразу же, не давая разговорам увести себя от главного. В голове водоворотом бурлило услышанное от Ренара и не услышанное от своих. «Мы должны» Они ведь были должны? Это непрофессионально, в конце концов. Он не увидел ее на кровати и задохнулся, непрофессионально до ужаса, и только потом повернулся налево и увидел ее в кресле за дверью. Там, где всегда велел ей сидеть, когда его нет рядом. Она сидела с киндлом в руках, поджав ноги, в голубом платье — и не отрывая взгляда от чтения, потянулась к нему и подставила щеку для поцелуя, а потом подняла голову и легко чмокнула в губы. «Вот и прекратили», подумал он, обнимая ее и вновь целуя. — Все собрано, — сказала она и кивнула на стол. — Поешь перед выходом. Он подумал, что со стороны это выглядит как семейная идиллия, и даже не медовый месяц, а десятая годовщина совместной жизни. В голове вертелись обрывки фраз Ренара о временной необходимости союза и положении вещей, которое пока всем придется терпеть. Несмотря на все попытки успокоиться, его потряхивало внутри как после драки. Эта возомнившая о себе тварь… Она не болтала и не отвлекала его, просто молча шла рядом, покупала билеты, новую сим-карту и воду в дорогу так, словно они заранее обсудили каждое действие или читали мысли друг друга. Не друг друга. Как будто она читала его мысли. Он понятия не имел, что происходит в ее голове и сердце. Лицо, жесты, походка были безмятежно спокойными. В поезде ей опять стало плохо. Она уже привычным движением нашла и стиснула его ладонь и закрыла глаза. На висках и лбу выступили капли пота. Губы были сжаты так, что посинели. Но длилось это меньше обычного, а, может быть, обстановка скрадывала время. Ему хватило и этих минут, чтобы утонуть в презрении к собственной беспомощности и бесполезности. Открыв глаза, она глубоко вздохнула и с облегчением улыбнулась. Расслабила хватку, погладила его кисть. — Карл… — грудным бархатистым голосом сказала она, и он испугался, что она станет извиняться. — Спасибо, что ты со мной в этом всем. Глаза у нее были невозможного дымчато-синего оттенка неба на закате. Карл сморгнул, но наваждение не исчезло. «Я не предам», подумал он. Молча поднес к губам ее руку и поцеловал в ладонь. — С этим можно что-то сделать? — спросил он позже уже не в первый вроде бы раз. — Хотелось бы верить. — Судя по голосу, она даже не пыталась. — Но ты очень помогаешь, спасибо. Майснер только хмыкнул, имея в виду, что это не помощь, а черт знает что. Он обдумывал разговор с Ренаром и почти уже сосредоточился на смысле, а не на словах, интонациях и попытках разговаривать так, словно ублюдок делает Сопротивлению и Карлу лично огромное одолжение. Впрочем, на его месте… Ренар недвусмысленно дал понять, что знает об их отношениях. Хуже в голове укладывалось, что он… можно сказать, не возражает и признает временную необходимость такого расклада. Карл сильно сомневался, что дело в покупке его лояльности. Настолько плохо он о королевском бастарде не думал. Здесь замешалось что-то более странное и сложное, какие-то дела существ как минимум. Какое место в раскладе принадлежит самому Майснеру, оставалось только догадываться. При этом у него были вопросы и поважнее. — Все дело в том, что он колдун, а я… — она мягко улыбнулась, играя его пальцами. — Ты Гримм, — сказал он, и с ужасом понял, что бредовая догадка верна. Ощущение было такое, словно они провалились в воздушную яму. — Примерно. Он сам сообразил, что это должно называться иначе там, откуда она родом. Это было сейчас не особенно важно. — Это имеет отношение к тому, что с тобой происходит? — Думаю, что самое непосредственное. — Ирония была мягкой, едва уловимой. — Ты знаешь, что делать? Она покачала головой, и спокойствие показалось ему неуместным. — Думаешь, Ренар знает? Нихрена он не знает. — Карл прикусил губу изнутри. Так выдавать себя он не собирался. Она повернулась к нему и заглянула в лицо с изучающим прищуром. — Ты долго задавал вопросы и в итоге услышал от его высочества Шона Ренара, что он почти ничего не знает. И решил, что если уж он признался в подобном, то не знает действительно ничего. Майснер кивнул, чувствуя себя полным дураком. — Я ошибся? — Я не знаю, Карл. Может быть, и нет. Я думаю, что он знает больше, чем говорит, а если не знает, то постарается узнать все, что возможно. Но узнаем ли мы… — Ты любишь его. — При свете дня это утверждение далось намного легче. Она молча кивнула, ожидая продолжения. — Любишь и не веришь ему? — Я люблю своего мужа. Я доверяю ему. Я верю в него. Но я знаю, что его сущность — это власть и интрига. Он будет умалчивать, скрывать, обманывать, манипулировать даже близкими, если решит, что это ради их блага. У него есть все основания понимать любовь и заботу именно так. Поэтому я верю ему, но не верю всему, что он говорит. Он долго размышлял над услышанным. За окнами поезда летели однообразные серо-желтые поля и ровные ряды садовых деревьев. — А что моя сущность? — внезапно спросил он. — Доброта, — мгновенно откликнулась она. Карл подавился воздухом и долго откашливался вполголоса. Ему казалось, что он попал под грузовик и основной удар пришелся по голове. В последние трое суток все летело кувырком и не было ни одной спокойной минуты на обдумывание. — А кто-нибудь знает, что с этим делать? Она, оказывается, задремала, а не просто глядела в окно, и слегка вздрогнула, услышав вопрос. Он опять смутился. Он все время чувствовал себя неловким и неуклюжим рядом с ней. Она потянулась, вздохнула и хихикнула. Это было несколько неожиданно. Обычно она либо улыбалась, либо смеялась в голос. — Если ты думаешь, что наши женщины постоянно рожают от колдунов… — Такое вообще бывало? — Я ничего подобного не слышала. Но если что-то было, Шон разберется. Если что-то можно узнать, он узнает. Возможно… — она повертела свой перстень, — он уже начал. Наше дело дожить до этого момента. — Мне нужно узнать, что решили наши… — сказал Карл. Она кивнула. Ему нравилось, что она не говорит лишнего, что кивает или пожимает плечами вместо слов. Ему это напоминало кого-то давно знакомого, удобного и надежного. Может быть, его самого. Ему нравилось, что она понимает необходимость информации, а не обижается, что он продолжает поддерживать связь с теми, кто фактически ее предал. Ему все в ней нравилось. Она прекрасно вписалась бы в Сопротивление, если бы по какому-то невообразимому капризу судьбы решила сражаться вместе с ним. Он видел ее своей напарницей. Он видел это в кошмарном и все же необыкновенно притягательном сне. Вот только себя он в нынешней организации больше не видел. — Если ты Гримм… ну как это у вас называется, то разве ваша кровь не лишает их силы? — она улыбнулась, и он как-то понял, что она знает историю Адалинд, и, может быть, во всех подробностях. — По-видимому — нет. За недели странствий ее немецкий стал практически безупречным, но она все равно говорила четко, медленно и немного официально. Майснер впервые подумал, что она, возможно, так говорит всегда. До него постепенно доходило, что ему в одиночку придется защищать женщину, которая, возможно, сейчас является самым разыскиваемым человеком в мире. Ребенок колдуна-полукровки из Семьи и Гриммов? Если из-за дочери Адалинд творилось такое, то чего ждать теперь? Он вспомнил первую встречу и скрипнул зубами. Весь сволочизм Ренара постепенно проступал наружу из тумана, как очертания огромной горы. Колдун держал руку на плече женщины настолько властным хозяйским жестом, что было ясно: это не случайное обременительное для него увлечение. Женщина была среднего роста, стройной, с косой, уложенной вокруг головы. Еще одна блондинка, подумал Майснер, капитан предпочитает блондинок. — Юла, — представил Ренар. Она молча протянула руку. Пожатие было крепким и спокойным, и он решил, что она шведка или канадка. В кабинете разговор не заладился. Ренар по своему обыкновению вел себя так, словно не он обратился за помощью, а Сопротивление долго умоляло его о высокой чести. Наконец, Майснер устал от этого и прямо сказал, что у него есть дела поважнее, чем сопровождать очередную ведьму. — Она не ведьма, — вдруг оскалился Ренар, и он не сразу понял, что вот эта вот кривая ухмылка на половину лица соответствует искреннему веселью. Еще лучше, подумал тогда Майснер. Ведьмы хотя бы были полезны в драке. Теперь ему нужно было знать, что она умеет. Эта мысль впервые казалась ему неправильной. Он привык к женщинам Сопротивления, точнее, отвык от всех других женщин, с их слабостями и уязвимостями. Она, как он до сих пор считал, была женщиной из того, внешнего мира, гражданской и некомбатантом, да еще и беременной. Защищаемый объект высокой ценности с нулевым боевым потенциалом. Но Гримм? Даже женщина-Гримм серьезный соперник, при должном обучении — намного серьезнее, чем он сам. Но она? Она была совершенно непохожа на Келли, а других он пока не встречал. Мягкая, спокойная, не соперничающая, чуждая вызову и агрессии… женственная? Он не мог представить ее в драке. «Неделю назад ты не мог ее представить в своей постели», сказал он себе. Это было не вполне правдой. Представить-то он мог с первого же вечера, но воплощать фантазии в реальность не стремился. Примерно полчаса назад он думал о том, что она была бы прекрасным напарником и отличным членом Сопротивления. Он это еще помнил, хотя не помнил цепочку мыслей, которая привела его к такому выводу. Теперь он думал что-то противоположное, и оно казалось не менее логичным. Влюбленность превращала его в идиота. Он доверял ей выбор маршрута. Она с первого раза запоминала все его уроки — где засекают слежку, где проще всего стряхивать хвост, где можно войти в засаду, а где толпа укроет. Напоминал: не называй адрес, не называй город, бери билеты сама, бронируй номера сама. Двигайся в объезд, нелогично, невыгодно. Ему казалось, что она все это давно знает и умеет сама. У них были деньги и время. У них были в запасе кое-какие убежища, о которых никто, кроме Майснера, не знал. Больше ничего у них не осталось, кроме его личных контактов. Покинуть Европу Ренар ему запретил. Он должен был доставить ее по некоему адресу и действовать согласно услышанному там. Сколько он ни пытался — заметить слежку не мог. Возможно, они оторвались от всех. Может быть, верхушка Сопротивления искала покупателей на информацию и что-то пошло не так. Может быть, сами по себе сведения о новой женщине Шона Ренара в последнее время котировались не слишком высоко. У Семьи хватало проблем из-за предыдущей. И они, и остальные вряд ли знали то, что знали Ренар и Майснер. Может быть, случилось что-то еще. Он собирался выяснить все досконально, но только после того, как проводит ее до места. Конечная точка, до которой они добрались, покружив по всей Центральной Европе, находилась в маленьком чешском городке. Майснер здесь бывал не раз и легко нашел нужный дом в исторической части. В старинном доме их встретила опрятная пожилая дама. Дальнейшее он запомнил смутно и явно не целиком. Они пили ромашковый чай в гостиной. Седая дама в брючном костюме смотрела на обоих из-за очков в крупной оправе и что-то говорила. Потом Юлия тихо заснула или потеряла сознание у него на коленях. Потом шли через какой-то туннель в чистый сухой подвал. Не будь это адрес, данный ей Ренаром, он бы сбежал намного раньше и забрал ее с собой. Из болтовни запомнилось немногое. Из странного обряда в подвале еще меньше. «Я его самого принимала, приму и его детей. Детей, детей, где твои глаза, девочка? Я не могу ее избавить. Кто же их заставлял смешивать такую кровь? За все приходится платить, и эта плата еще невелика. Она вытерпит. Вытерпит, вытерпишь и ты. Ты уже делаешь, делай все и дальше. Повезло, что тебе попался такой хороший чистый мальчик. Хорошая душа. Человеческое начало, без него кровь не сольется…» У хорошего чистого мальчика горели уши. Из объяснений старой ведьмы он мало понял, но, видимо, был назначен суррогатным отцом ее с Ренаром потомства. Совершенно необходимым. Он со вздохом вслух пожелал, чтобы ему не пришлось хотя бы спать с Ренаром и очень насмешил обеих женщин. К вечеру того же дня их выставили вон, сказав возвращаться поближе к родам. Убежище в пакет услуг не входило. Зато ей пожилая дама дала какие-то травы, мази и талисманы, а ему — старинный серебряный браслет из витой проволоки. Браслет сел как влитой и словно врос в кожу, но в чем его назначение, ведьма не сказала, только запретила снимать. В Праге они впервые разделились. Он посадил ее на поезд в Будапешт, а сам отправился выяснять, что происходит в Сопротивлении. После визита к ведьме он был зол, смущен и хотел хорошей драки. Пристрелить кого-нибудь и проломить пару черепов в придачу. Драки не вышло, потому что по трем адресам он никого не нашел. Являться напрямую в штаб-квартиру он не стал, но недолгое наблюдение за неким автосервисом показало, что хозяева сменились и тут. Абсолютно посторонние гражданские, не прикрытие. Он вошел в сеть и не нашел и там ни одного контакта, ни одной закладки с предупреждением или объявлением. Никого не арестовали и не убили. Организация просто испарилась, пока он был «в отпуске». Майснер пробил все подряд контакты по всей Европе и пришел к выводу, что организация испарилась подальше лично от него. Это не очень огорчало, но сильно беспокоило. Убирать его пока не рискнули. Это неплохо. Его, возможно, считают предателем, и это может быть делом рук Ренара. Это гораздо хуже. Оставались несколько человек, которые не стали бы обрывать связь, что бы им про него ни напели. Майснер купил дешевый смартфон, засел в популярной среди туристов пивной и под оленью вырезку с малиновым соусом провел несколько интересных бесед. Результаты потрясли его привычное ко многим сюрпризам воображение. Европейское Сопротивление не то чтобы перестало существовать. Не то чтобы было разгромлено… За неполные два месяца оно пережило череду скандалов, которые повлекли за собой цепную реакцию расколов. Началось все именно с Ренара, который не простил демарша и слил информацию о нем во все полунезависимые группировки в составе Сопротивления. Оказывается, решение принимала не вся официальная верхушка, а трое ее членов. Остальные были не слишком довольны и совершенно не согласны. Главное, это стало последней каплей в чаше недовольства решениями. Недовольство копилось годами, если не десятилетиями. Майснер в этой обстановке вырос от юнца до не последней фигуры. Его отсутствие и положение жертвы предательства пошло только на пользу ему и распаду. Присутствуй он в те дни в Праге — наверняка пытался бы примирить всех ради общего дела… Раскол шел сверху и снизу, поперек и вдоль. Не обошлось без перестрелок: делили наличные и запасы оружия. Прятались и меняли адреса не из-за него, а от большого взаимного недоверия. Полиции, Семье и Совету существ друг друга сливали без колебаний. На третье подряд предложение собрать и возглавить то, что еще можно собрать и спасти и сделать все наконец-то нормально, Майснер ответил нецензурной бранью, но задумался. У него были весомые причины сделать это. У него были не менее весомые причины не делать этого. Одни и те же причины, ждавшие его в Будапеште. Сопротивление — это ресурс, равного которому он не получит больше нигде. В попытках взять этот ресурс можно погибнуть самому и погубить всех, кто рядом. Впервые в жизни он подумал, что стоит посоветоваться с Ренаром. Потом понял, что с Ренаром можно только обсудить, как добиться цели. Браться или нет — так вопрос не стоит. Шон Ренар отнял у него этот выбор. В тот вечер он выпил очень много пива и купил билет на ночной поезд. Звонить Ренару он не стал. Тот позвонил сам. Такая точность пугала, хотя он уже не удивлялся. Как минимум один из его недавних собеседников мог стукнуть в Портленд. Хорошо, если не каждый. Это тоже было проблемой. Организацию придется отбивать у Ренара и подчинять себе. Сомнительное удовольствие. Колдуну нужен противовес Совету существ и дамоклов меч на Семью. Момент выбран идеально. Именно сейчас Сопротивление может стать такой силой. Может и захочет ей стать, только начни. Это выгодно всем. Он посмотрел на вибрирующий смартфон и нехотя ответил на вызов. * * * Она сразу же поняла, что он согласился. Прочитала по лицу, с которым он вышел из вагона. Совсем другой человек. Не тот, с которым она встретилась в декабре в Портленде. Не тот, с которым расстались вчера утром в Праге. Серьезнее и суровее. Увереннее и целеустремленнее. У него даже осанка изменилась. Ах, славный добрый рыцарь Карл… Он обнял ее и поцеловал прямо у вагона, на людях, чего раньше не делал. Покраснел, очень трогательно и мужественно. — Никакой политики до завтрака. — У нас появляются правила? — Да. Это правило номер ноль. Правила ее дома, установленные как минимум прадедом, но об этом она пока рассказывать не собиралась. Погода стояла настолько скверная — дождь со снегом и сильным ветром, что даже ей не хотелось гулять. Ему тем более. Она видела его заботы: место для штаб-квартиры, доверенные помощники, охрана, первая встреча представителей разных группировок, средства, оружие, противники… Даже обезглавленная и до сих пор не поделившая трон Семья могла быть крайне опасна. Она чувствовала бы себя куда уютнее за океаном, чем под боком у Кроненбергов. Он же явно полагал, что нужно ковать железо, пока горячо. Она не собиралась спорить. Лучший способ оказаться в безопасности в ее случае — избавиться от угрозы со стороны Семьи. Избавиться от Семьи. Но не до конца. Стоит ли обсуждать это сейчас? Едва ли. К счастью, он не собирался задерживаться в Будапеште. Как обычно, все нужное было у нее в сумке, а все оставленное в отеле можно было купить. Она старалась радоваться этому. Иначе хотелось бы плакать. Каждый день все новое, начиная с белья. Ничего постоянного, ничего своего. Через полгода с этим придется что-то делать. Хорошо бы вернуться в Портленд. Еще лучше — вернуть Шона во дворец Семьи. И славный добрый рыцарь Карл из друга и защитника превратится в первого врага ее мужа… Ну уж нет. После завтрака они гуляли по зоопарку и ботаническому саду. В будний день здесь было малолюдно и все подозрительные личности были бы видны как на ладони. Она приметила некрупную стаю Феррат, но они их не заметили. Кажется, ищейки тоже считали, что зоопарк — хорошее место для спокойной беседы. — Они сейчас тоже дезориентированы. — Это ненадолго, — сказала она, проглотив все саркастические комментарии о неизменной ориентации Феррат сугубо на жратву и выпивку. — Без Семьи они просто существа. — Без Семьи они инструмент, который подберет тот, кто раньше успеет. — Я знаю одни подходящие руки. — Я знаю одни неподходящие. Феррат запросто могли бы перейти под власть Совета существ, но этот вариант казался ей негодным. Союз Гриммов Европы с Семьей — тоже, а он был весьма вероятен. Это случалось много раз. Гриммы работали на Семью, помогая контролировать существ. Они работали на Совет с той же целью. Они преследовали Сопротивление в интересах Семьи. Они иногда действовали заодно с Сопротивлением или Советом против Семьи, но для этого нужны были серьезные поводы. Например, Вторая Мировая. Да и в той, на самом деле, Гриммы Европы раскололись на несколько партий. Довольно многие примкнули к нацистам. Некоторые эмигрировали. Другие сражались против Оси бок о бок с Сопротивлением. У нее дома много помнили о тех временах. Не меньше рассказывал Шон. Всем этим нужно было заниматься немедленно, срочно, вчера. — Я не должен тебя об этом просить, но… — сказал он, глядя куда-то вбок, на оплывшие сугробы. — Пожалуйста. Она стянула перчатку и взяла его за руку. Как в первый день в самолете. Как в тот день в Стамбуле, как в поезде на Сарагосу. — Я на твоей стороне, Карл. Будь и ты на моей стороне.
Примечания:
Название происходит отсюда: https://www.stihi.ru/2005/05/31-61
