Когда воротимся мы в Портленд...

Когда все страсти улеглись — когда все нашли друг друга на территории и дали силовикам отмашку на зачистку; когда всем хватило действия воды, горячей пищи и медпомощи, чтобы выдохнуть; когда всеми овладело тупое временное безразличие и облегчение взамен недавних выяснений, кто виноват; когда безымянная операция была признана законченной, и теперь дело было только за неизбежной подчисткой и подтасовкой… Когда выяснилось, что за провалом эвакуации стояла идиотская случайность, а за случайностью — ещё одна случайность, потому что недобитый выжил буквально чудом: на контрольный выстрел Ганс не поскупился, но о видовых особенностях строения черепа он ничего не знал, впрочем, не знали даже родственники Юлии; оказывается, в споре о мече и пистолете права была Тереза: строение отрубленной головы интересно уже только патанатому. Когда на основании маршрута в найденном при нетопыре смартфоне стало очевидно, что он направился сначала к полицейскому участку, а потом следом за конвоем и засел в засаде, должно быть, как-то вычислив, что туда явятся или Ганс, или Ренар, или хоть кто-нибудь. Когда Ренар едва не поссорился с только что обретенной супругой, которая однозначно и решительно высказалась, что ей наплевать решительно на всю предысторию, ни к кому претензий у нее нет, кроме Терезы, и все молодцы, кроме, опять же, Терезы, и её совершенно всё устраивает, кроме одной, нет, двух вещей: того, что от нее чего-то хотят и присутствия на площадке Терезы… Словом, когда эти безумные сутки, можно сказать, закончились — по крайней мере, прекратились, — Ганс уехал в одиночку. Терезу он оставил под опекой старших отпрысков Михайлова. Собратья по виду очень ей заинтересовались и предложили обучение на собственном полигоне. Тереза «Нет, я не промахнулась бы, нет, и не в сумерках, и не в морось, и не по мишени с ребенком на плече» Рубел была настолько обескуражена неблагодарностью спасённой, что ничего против не имела. Ганс один раз без особого энтузиазма подтвердил, что не промахнулась бы, увы или ура, смотря как посмотреть, но особого желания препираться за или против кого-то в этом раскладе у него не было. Вся история оставила у Ганса странное и неприятное чувство. Даже при взгляде на труп Виктора оно не прошло. Скорее, усилилось. Боевик-нуар закончился нехарактерным для жанра хэппи-эндом, теперь уже окончательно. Вопросов у Ганса ни к кому не было, детали и подробности могли подождать, если вообще что-то теперь значили. Изобилие лиц на площадке его попросту раздражало. Раньше он бы с удовольствием отслеживал все детали сложнейшей паутины интересов и эмоций, связывавших окружающих. Теперь ему не то чтобы было плевать на них, но… близко к тому. Это было достаточно странно, учитывая, что как минимум одну персону, сладкоголосую сирену, ему стоило бы изучить получше живьём. Высокая красотка с копной волос, пламеневшей в осенней серости как факел, держалась в тени и на заднем плане — и всё же не заметить её было невозможно, а ещё их несколько странное общение с Ренаром. Не то чтобы натянутое. Не то чтобы фривольное. Ганс вряд ли присутствовал при начале романа или даже сиюминутного флирта, скорее при рождении «вечного двигателя», вечных союзников-антагонистов. Это стоило бы рассмотреть поближе, но заставить себя он не мог, а любопытство иссякло. Так что он, не прощаясь, попросту слинял. Почти сутки он ехал на юго-запад в умеренном темпе, сделав только пару небольших остановок, и наконец добрался до рыбацкой деревни Гетари в окрестностях Биаррица, где без особых усилий снял комнату в частном доме, спросив совета у работника заправки. Перед тем, как лечь спать, он пошёл на берег океана и там сидел на скалах, пока не промерз до отупения и онемения всех мышц. Элизабет, конечно, не звонила, и это его не удивляло и даже не вызывало досаду. Зато на следующий же день на него свалилась Марго, и винить было некого — сам сказал, где, и сам не сказал, чтоб оставила его в покое. Железная Дева ощутила примерно то же, что он сам: что-то кончилось, что-то очень большое и важное кончилось, но будучи по характеру гибкой и маневренной примерно как асфальтоукладчик, впала в ступор и пыталась разобраться в себе через прошлые опоры. Например, через Ганса, который от этой глубоко почетной роли отказался уже много лет назад. Впрочем, многого она не хотела — в основном, разговоров о прошлом, об успехах и потерях, о самых дурацких и самых красивых акциях. О будущем они не говорили, хотя Ганс постоянно ощущал, что от него ждут чего-то. Указать путь решительным жестом как памятник Колумба в Барселоне, что ли? По прошлому опыту, по многим годам прошлого опыта, Ганс знал, что этого делать не стоит — вот тут-то его и примутся учить, лечить и наставлять. Ганс удивлялся сам себе: перед ним открывалась возможность завербовать сильного союзника, а он не то что не пытался — он всеми силами уклонялся от малейшего шанса. Дело было не в Марго, её он по-прежнему уважал — когда-то он успел расстаться с ней раньше, чем перестал уважать окончательно, и на расстоянии, без постоянных нотаций, это чувство вернулось — и она могла бы пригодиться. Он просто не хотел ничего делать. При этом он точно знал, что это не депрессия, о возможности которой в качестве побочного эффекта лечения его, в принципе, предупредили. Ему просто не хотелось ничего, кроме тишины и океанского ледяного ветра, который выдувал любые мысли и чувства на десятой минуте прогулки. Марго уехала, не дождавшись от него ничего полезного. Ганс едва это заметил. *** Как потом показалось Юлии, в следующие трое суток она чаще всего говорила «я не хочу», а второй в топе была фраза «да плевать», и это совершенно точно был не шок. Никакого шока у нее не было, и в конце концов она донесла этот факт до какого-то военспеца-медика из Феррат подручными предметами: идиот со стандартным протоколом мешал ей выспаться. Будил чаще, чем надо было кормить Близнецов, а она хотела проспать все промежутки минимум двое суток подряд. У неё постоянно было ощущение, что окружающие массово закинулись экстази. Их эмоции казались преувеличенными и неадекватными ситуации. Ситуация, собственно, состояла в том, что всё кончилось. Всё наконец кончилось. Замечательно, а теперь давайте успокоимся и вернёмся к обычной жизни. Всем спасибо, все свободны. Ее удивляло почти всё, с чем к ней обращались. Шон, который считал ее действия подвигом, особенно по отношению к Диане. Как будто у нее был выбор… Как будто у нее были хоть какие-то иные варианты. Родить Близнецов обратно или скинуть Диану с поезда, например. Родня, которая только от неё узнала, кто дал ей добро на отъезд, и словно всё время ждала, что она будет предъявлять претензии по поводу разыгрывания её втёмную. По мнению Юлии, они делали своё дело и сделали его очень хорошо, а что касается манипуляций, так можно подумать, что-то новое и неожиданное. Будто не к этому ее готовили с пелёнок. Шон, который не считал это нормальным, и чего-то от нее хотел в этой связи, как будто всё не было устроено ради него. Шон, который совершенно пластиковым голосом назвал Анну «невыносимой особой», и когда Юлия переспросила «да неужели?», покраснел. Нет, Юлия не подумала ничего плохого. Просто дражайший супруг только сейчас сообразил, что с ним станцевали отменное танго, идеально подстроившись и под его характер, и под его настроение на тот момент. Анна не боялась вызывать никакие чувства, от вожделения до ненависти, лишь бы это работало в её интересах. Странно только, что маневр «девушка с подносом — не человек, стало быть, при ней можно говорить о чем угодно» он понял, а это нет. Не сказала она и очевидное: не упрись он рогом в землю насчёт Майснера и немецких наследников, на стол к отцу лёг бы куда более скверный отчёт в жанре «черная триада в иллюстрациях», а не нынешнее «мы, конечно, с ним повесимся, зато и остальные не смогут его прогнуть». Всё это было для нее уже в прошлом. Проблема состояла в ином: она не могла найти своё настоящее. И нет, она не хотела, по навязчивой рекомендации идиота с протоколом, оплакать, то есть, поплакать, даже от бессильной злости на то, что идиот ее достает, а драгоценный супруг, вместо того, чтобы выгнать его вон и спустить с лестницы, внимательно выслушивает весь этот бред. Удивляло ее только одно: как она ни злилась на ученую ищейку, как ни хотела оторвать ему голову, на него не падала крыша, он не падал с лестницы, и вообще никаких аномалий вокруг него не наблюдалось. Близнецы приняли его совершенно нормально. Даже про девицу по имени Тереза, с ее «а чего такого», она уже почти не думала. Американская коллега, по общему мнению, ничего, достойного такого обращения, не сделала. Ну ошиблась. Ну так — с точки зрения их с Гансом, — ситуация выглядела совсем иначе. Идёт некто, тащит брыкающуюся Диану, зажав ей рот, следом ковыляет Юлия… и конечно же, «её учил Ник» — это вторая половина алиби, и третья его половина — её чрезвычайные навыки стрельбы, и четвертая: в Портленде она промахнулась по Виктору чуть ли не в упор и переживала. Юлия тоже очень переживала, когда ей это всё поведали в очередной раз, не понимая, что она взъелась. Иван как-то слишком буквально понял требование «забрать эту дуру отсюда туда, где Юлия ее даже с боем не достанет», и уволок американку в Москву. Обещал вернуть в новом улучшенном виде к Рождеству. Ко всеобщему удивлению, Диана пережила все гораздо лучше, чем можно было надеяться. Бонус: когда самым знакомым лицом среди толпы посторонних оказался Шон, девочка выбрала именно его в главные взрослые, и даже после возвращения Элизабет это так и осталось. Кажется, где-то в глубине души Диана считала, что Элизабет ее подвела, отдав неизвестно кому в критической ситуации. Так что теперь будущий монарх практически везде появлялся со старшей дочерью, которая в свою очередь прилагала все доступные ей усилия, чтобы вести себя как образцовая спутница. Юлия запасалась терпением на ближайшие двадцать лет. Только одна фигура в этом всем вызывала у нее бесконечное, детское беспомощное удивление: Майснер. Когда он наконец вернулся, и захотел ее навестить, и она прямо спросила, почему он не сказал ничего с самого начала, с портлендской свадьбы, он замялся и выдавил что-то типа не хотел беспокоить. — Что?! — переспросила она, не веря своим ушам. От кого угодно, включая Шона, она это объяснение приняла бы, хоть и стиснув зубы, но тут… Если бы она только узнала обо всем ещё тогда!.. — Ганс ведь тоже не стал, — промямлил гость, покраснев до ушей. — А я-то думала, есть некая маленькая разница, — сказала она, чувствуя себя невыносимой стервой и одновременно впервые за последние дни живой. — Ну хорошо, что мы всё уточнили. Она видела, что каждое слово впивается осколком стекла… и наслаждалась этим. Никакого больше «будь на моей стороне». Всё кончилось. Навсегда. «Он сам всё испортил и даже не заметил, вот что самое прекрасное. Что ж, если надо объяснять, то не надо объяснять!» — Это было в Америке. Когда это стало… — Он недовольно прищурился, Юлия помнила этот взгляд. Летом, перед похищением номер один. — Я думал о твоём комфорте. — Don't you ever dare to patronize me! — рявкнула она, хотя до сих пор они говорили по-немецки, просто ни в одном другом языке она не знала настолько точного и уместного слова как patronize. — Катись к черту! Майснер остановился на половине шага вперед, посмотрел на нее довольно выразительно, пожал плечами и молча вышел. Юлия подумала, что политически это было на редкость глупо с ее стороны, но имитировать прежнюю дружбу ради интересов Шона она была готова с кем угодно, кроме Майснера. Была всё же та самая некая маленькая разница… *** С первых часов Шон был занят так плотно, что ему некогда было осознать на каком он свете. Ко всему этому он был готов… почти. Он до сих пор умом понимал, что отныне и до самой смерти ему придется жертвовать временем, проведенным с самыми важными для него людьми, чтобы просто купить им возможность жить. Теперь прочувствовал костями. Миллион важнейших дел, и в каждом требовалось его участие, понимание, одобрение или запрет. Сто тысяч факторов, деталей, мелочей, влиявших на каждое решение. Тысяча новых лиц, и теоретически каждому можно было делегировать все вышеперечисленное, а практически сначала нужно было изучить всю его биографию, потом составить личное впечатление, а потом еще и проверить, что получилось. Все актуальные и потенциальные придворные интриговали друг против друга и ради друг друга — чтобы выбить родственнику симпатичное местечко, избавиться наконец от старого врага, который раньше был в фаворе, просто приобрести побольше. Все старые и новые союзники хотели условий, гарантий, привилегий, контрактов, прощения былого и награды за прежнее. Все это Шон знал и умел. Все это было тем же полицейским участком, только увеличенным многократно. Просто объем дел на первых порах мог утопить кого угодно, а он еще хотел выделять каждый день время на жену и детей. И выделял. И плевать он хотел на все недовольство. Сильнее обидятся — быстрее привыкнут и поймут свое место в его иерархии приоритетов. Вот сон там пока что занимал последнее место. Как ему недвусмысленно намекнули лица, к которым стоило прислушиваться, затягивать коронацию не стоило, совсем не стоило. Одним из важных моментов в подготовке оказалась формализация их отношений с Юлией. Придворный нотариус изменился в лице, когда попросил для архива копию брачного соглашения, и узнал, что ее попросту нет. И соглашения нет. Брак есть — по законам мира существ, что очевидно было и нотариусу, и всем прочим, — а никакого договора на тридцать три страницы взаимных обязательств и запретов нет. Оставалось только без лишнего шума зафиксировать отношения перед миром людей в ближайшем офисе Standesamt. — Считайте это новой традицией, — велел Шон. — Если бы я только знала раньше… — притворно вздохнула Юлия, крутя кольцо на пальце. — То что? Обязала бы меня выбрасывать мусор? Приходить домой вовремя? Драгоценная супруга выразительно хмыкнула — мол, так дешево ты бы не отделался. Шон очень радовался, когда видел, что она шутит или просто улыбается. Ему казалось, что те первые дни не кончатся никогда. С первого часа, едва умывшись и в очередной раз спустив собак на Терезу, она держалась совершенно нормально, и вот это-то пугало больше всего, и не только его, но и лучшего кризисного психолога, которого ему нашли. «Философское» отношение ко всей истории его не только пугало, но и раздражало до крайности. Эпиграф «все хорошо, что хорошо кончается» никак не годился к данному раскладу. Он вовсе не хотел настроить ее против родни — отношения с ними, кажется, налаживались — но его совершенно не устраивало это «ну значит так надо было в интересах операции». Он не хотел бы, чтобы подобное могло повториться при ее полном согласии на что угодно. В интересах отца или в его собственных — неважно. Ему вдруг срочно понадобилась та Юлия, которая с воплем «со мной нужно разговаривать, Шон!» залепила в него декоративной тарелкой. У Ренара не нашлось даже нецензурных слов, когда на очередное «а если бы» супруга и без пяти минут королева пожала плечами и сказала, что тогда бы он еще раз женился и завел других детей. Он чудом удержался от попытки убийства в состоянии аффекта, а она даже ничего не заметила. Шон долго стучался головой в специалиста, и тот, должно быть, был действительно очень хорошим специалистом, потому что сумел донести до него, что это в целом нормально, то есть, ненормально, но нормально, что ненормально, и он не спятил, и она не спятила, и никто не спятил, всё у всех в итоге пройдет. Особенно если раз и навсегда перестать расчесывать «а что было бы, если бы». Правда, после этого специалист попытался обсудить с Юлией курс лекарств — и она едва не пробила ему голову кружкой: она же кормящая мать. Родня решительно посоветовала оставить их сестрицу в покое, не мешать ей делать что хочется и приносит удовольствие — спать и заниматься младенцами. Сама, мол, восстановится, наши нервы и не на такое рассчитаны, а вот на эту вашу химию — далеко не факт, так что Юлия все правильно делает. День за днем она и правда потихоньку становилась чуть больше похожа на себя. Иногда это трудно было искренне считать за перемены к лучшему. — О нет, — сказала она, когда увидела список своего минимального двора — всех этих секретарей и прочих фрейлин. — Давай разведемся. Назначь меня этой… матерью наследников, как Адалинд. Фавориткой. Шон знал, что она шутит, и знал, что это с ее точки зрения просто безобидные ламентации, но всё равно завелся с полоборота. — Ты думаешь, что это смешно? — спросил он, стараясь звучать обыденно. Ему-то не было смешно. Ни разу. Он каждый раз слышал одно: «я не хочу никаких обязательств перед тобой, никаких гарантий, никакой уверенности. я хочу иметь возможность в любой момент просто уйти». И у нее были основания, не правда ли? — Нет, извини, — сказала она, посмотрев на него. — Но это просто невозможно. У меня должен быть штат больше чем у отца? Я не Кейт Миддлтон, я в другом жанре. — Это точно, — ядовито заметил Шон. Кейт Миддлтон наверняка по три раза на дню не шутила на тему развода. — Не ругайся на нее! — потребовала Диана, отвлекаясь от разрезания глянцевого журнала на картинки. Шон старательно игнорировал тот факт, что дочь сначала вырезает моделей, а потом последовательно отрезает им руки, ноги и головы. Его хором убеждали, что это не просто нормально, а очень полезно. — Диана, не вмешивайся в разговоры взрослых! — Не рычи на ребенка! — нахмурилась Юлия, и осеклась глядя на него. В глазах мелькнули те самые искры — Fifteen men on a dead man's chest — которые он уже не рассчитывал увидеть после всего, что случилось. Кажется, они в унисон подумали об одном: какие тут фаворитки, ругаются они именно как супруги, успевшие друг другу опостылеть. — Вы та-акие дураки, — заявила Диана, которая теперь через раз повторяла что-то, услышанное от старших. — Фу, перестаньте целоваться. *** У Майснера не было ощущения, что с ним обошлись несправедливо. Всё правда: он пытался вести себя покровительственно, решать за другого человека, что ему стоит знать, а что нет, исходя из вполне идиотских соображений. Викторианский роман какой-то, в котором от нежной чувствительной особы скрывают страшные известия, например, о помолвке ее ухажёра. Во-первых, это было свински асимметрично, с ним самим она так не поступала никогда. Во-вторых, Юлия, как он давно уже начал понимать, не была ни нежной, ни чувствительной. Не Марианна, а Элинор. Мягкой в обращении там, где это было выгодно — да, эмпатичной и способной отлично понять чужую точку зрения — да, но под этим всем скрывалось то самое железо, из которого можно было делать самые крепкие в мире гвозди. Всё остальное он выдумал сам, и эти выдумки выдавали в нём сентиментального идиота, и они же в итоге обошлись ему очень дорого. Так что винить было некого, кроме себя, и обижаться было не на кого, и всё равно было обидно — потому что да, он поступил как идиот, и как идиот ещё и признался в этом, а мог бы как умный соврать, что не было возможности, и как-то так получалось, что его послали к черту за честность. Хотя, конечно, это была полная чушь. И всё же его могли бы и… простить, в конце концов. Правда, она совсем не была обязана его прощать, ни ради чего-либо и не из-за того, что было. Это вообще никак не зависело от силы его желания, и права на это он не имел; обида, впрочем, оставалась, даже хотя самому было смешно. Подарки не ждут и не рассчитывают на них за былые заслуги, иначе это называется уже не так. Так что он молча пошёл, хотя и не в предписанном направлении, и попытался собраться с мыслями, общаясь со всеми подряд, командирами больших групп и рядовыми сочувствующими. Как показала практика, не он один пребывал в странных ощущениях. Не одного его мучил вопрос «куда я проснулся». Причем дело было не в рациональных причинах. Это просто висело в воздухе, невидимое, но действенное, как радиация. Майснер видел влияние неведомого излучения не только в себе, но и в таких мелочах, которые проскальзывали мимо внимания его собеседников и собутыльников. Жесты, взгляды, интонации. То, на что он не мог бы показать пальцем постороннему, но ему всё было очевидно. Видимо, окружающая Семьи мистика была не выдумкой, а реальностью. Вот только он никак не мог понять, что с этой реальностью делать и как в ней жить. Куда в ней жить. С магнитным полем что-то случилось и ошалелые частицы не могли понять, как развернуться теперь. Вопрос был не в том, чем им заниматься, когда — если — бороться будет не с кем. Такого будущего у них не было. Что дальше случится, он примерно предполагал. Минимум два варианта: Шон отказывается от престола и происходит тихая революция, и тогда всем определенно будет чем заняться — в основном, помогать ему в этом, потому что желающих реставрации будет очень много. Шон не отказывается от престола, и большинству тоже есть чем заняться — бороться с ним, за него, между собой, за его противников и против них. Вопрос скорее был в том, что счёт обнулился, и даже те, кто этого не понимал ясно, ощущали кожей, спинным мозгом, брюхом — как отсутствие мотивации, лень, отсутствие любопытства. Новый счёт ещё не начался. Если бы Майснеру было ещё скучнее и он питал вкус к мистике и символизму, он бы составил какую-нибудь теорию о Викторе в качестве козла отпущения, который унес с собой все грехи своей династии. Но подобная ахинея не занимала его и в студенческие годы, а мистики он за последний год нахлебался с избытком — и любить её, как ни странно, не начал. Ему нужна была не красивая идея, а банальная почва под ногами, и он подозревал, что обеспечивать её — себе и заодно всем остальным — придётся самостоятельно. Ни бог, ни царь и ни герой этого сделать, как водится, не могли. По крайней мере, потенциальный царь не торопился, а главный герой свалил куда-то в сторону Бордо и даже не интриговал там — должно быть, тоже утратил мотивацию и вкус к действию. В Лондон Майснер отправился, формально — желая переговорить с Хармоном, неформально — желая сравнить ощущения и определить границу, за которой магнитное поле оказывается в прежней конфигурации, и ещё потому что его туда пригласили третий раз за неделю, на этот раз с тихой окончательностью, и он знал, что четвертого не будет никогда. Возможно, это было бы и к лучшему. Мышка Минни сначала обиделась бы, а потом постепенно забыла и его, и всю историю, и своё наивное восхищение, в основном, состоящее из облегчения. Конечно, ничего по адресу персонально Майснера там не было и быть не могло, кто он, в сущности — посторонний тип возраста того же Виктора, только без дохода, титула и общих знакомых. С той же сиюминутной симпатией она отнеслась бы и к любому полицейскому, случись именно ему спасти её. С той же скоростью он бы вылетел у Марии Августы из головы, потому что их жизни не пересекались бы в той же степени. Так что он скорее нанёс визит вежливости, не желая обижать милую деликатную девушку. И мало того, что проговорил с ней до самого утра, сначала в баре, а потом у нее в квартире, потому что оказалось, что несмотря на разницу во всем, от возраста до положения, они говорят на одном языке, и обладают одинаковой неудобной гиперчувствительностью к мелочам и неуловимым деталям — именно там зародилась идея созвать большой Совет. Пока, как верно указала Минни, которая в естественной для неё среде и без стрессовых факторов вокруг оказалась довольно язвительной, в британском стиле, и на редкость трезвомыслящей, об этом не позаботился кто-нибудь ещё. *** В этот раз Совет собрался легко и быстро. Никто не хотел тянуть время, все хотели подробностей, новостей и событий. Собственно заседание было назначено на пять вечера, а собрались все уже к полудню. Юлия тоже приехала пораньше, чтобы ощутить настроения. В основном, они были эйфорическими. Полное отсутствие угроз со стороны любых властей и полиции, а также избыток алкоголя — расщедрился Кот, — эти настроения только подогревали. От Юлии в основном ждали подробностей ее злоключений, и ей пришлось выдать сильно отредактированный вариант. Сообщать о способностях Дианы и близнецов она не собиралась никому. В финальной версии Виктор был убит вилкой же, но ею, случайно и при помощи агента, внедренного Шоном. — Я ему испортила весь план. Он собирался сообщить наши координаты и избавиться от Виктора в суматохе. Но тут является этот принц, — Юлия обрисовала фигуру под два метра, — хватает моего мелкого, тычет в меня стволом, пугает Диану… в общем, это он напрасно. Так оказалось, что не так страшен Виктор, как толпа его наемников — такие же умные как он, но их два десятка! Слушатели веселились, но и потихоньку задумывались, и Юлия знала, о чем. О том собрании, которое закончилось большим побоищем, например, и не только трудами Ганса. О том, что она представляет не только Ренара, но еще и более загадочную силу. Сейчас, как и в тот раз, её это вполне устраивало. Хармон, глава британских Läufer, явно не оправдал надежд ни одной стороны. Ни арбитром, ни советчиком он быть не пожелал. Континент и Остров — друзья и союзники, но отдельные силы. Это было сказано вслух и полностью соответствовало общей тенденции: Великобритания уходит, отплывает из европейского пространства. Зато за несколько реплик Юлия вывела его на разговор о том, что считала нужным: отношения между ними, их Семьёй и их Феррат. Не все присутствующие понимали, зачем тут эта этнография, но заткнуть ее никто не пытался. Ореол славы «женщины, которая убила принца Виктора» и весенние приключения делали её чем-то вроде почетного члена Совета. Зато Юлия знала, кто должен услышать всё сказанное как можно лучше. Этот самый кто приветственно расцеловался с ней, отпустил пару неожиданных комплиментов — плохой признак, своим он чаще хамил и обидно подшучивал, — а теперь держался подальше, даже пока она была одна. — Нет, — говорил Хармон, — у нас нет серьезного конфликта с правящей династией. Скорее наоборот, нам не раз доводилось вмешиваться в их интересах. Феррат выражает интересы элит, это их силовой блок, решающий проблемы насилием. Ваша и наша организации практически порвали между собой ещё при покойном короле, а после выдвижения нынешнего главы — это уже почти официальный разрыв. Мы не заинтересованы в усилении конфронтации с правящей династией, поскольку не они ущемляют интересы существ Великобритании. Юлия с трудом удерживалась от поддакивания. Всё это она знала. Британская структура отношений — треножник, у которого каждая опора была необходима для общего равновесия. Остальные быстро заинтересовались. Собственно, ничего нового, кроме иного ракурса при взгляде на давно известные факты, Юлия и Хармон не внесли. Феррат как инструмент элит, Läufer как инструмент низших и средних классов, династия как противовес и сторонник по очереди. Довольно стабильная система, которая в континентальной Европе нарушилась после падения Стены. В биполярном мире существам жилось значительно лучше, чем после 1989 года. Совет существ и там, и там преимущественно занимался не политикой, а бытовыми вопросами, в основном, секретностью и борьбой с преступностью существ. На Семью, точнее, на ее силовые структуры, помимо Läufer, были и противовесы типа Жнецов, но слишком замкнутые, малочисленные и непредсказуемые, к тому же, они почти всегда служили той же Семье, и если одна структура забирала слишком много свободы, на нее находилась управа в виде других. Юлии всё это казалось простой, действенной и крайне экономной схемой. Хармону, судя по его рассказу о том, что в последнее время на их территории больше проблем создают континентальные члены Феррат, тоже. Окончательный разрыв казался ему взаимовыгодным. Ганс, для которого все это предназначалось, слушал внимательно и со скептической гримасой. По рассказу отца Юлия знала, что он хотя бы мог согласиться с тем, что проблема вообще существует, что есть и такой взгляд на вещи, что не всё упирается в проблему монархии… Сейчас словно всего этого не было. Он сидел на противоположном от Шона конце стола и смотрел на всех так, словно видел впервые и присутствующие ему не понравились. Юлия, для которой это было очевидно с давних пор, недоумевала. Ганс был чрезвычайно умен. Он сочетал и эрудицию, и высокий социальный интеллект, и способность к философскому анализу. Хотя он и презирал политические теории, но не потому, что они были для него сложны — наоборот, потому что считал их примитивными. К тому же, у него было прекрасное чувство баланса между словами и делами. И вот, и на тебе, и ведь никакого отношения к мести и прочим личным обстоятельствам это не имеет, кто бы что ни думал. Всем, кому можно было отомстить, он давно отомстил. Тут впору думать на вековое французское преклонение перед Liberté, хотя во Франции власть венского трона была не менее прочной, чем в Австрии или Италии. Впрочем, и не более. Меньше чем через полчаса присутствующие осознали концепцию, и даже начали укладывать ее в привычные рамки любимых теорий. Хотя с каких позиций ни подходи, а вопрос «монархию мы можем упразднить, а со всеми этими силами что делать будем?» звучал практически одинаково. Вариант «там и разберемся» нравился не всем. Причем Шон был далеко не первым в этом списке. Нет, семейства типа Рисполи или Брюнсвига не вольются мирно в правящие круги Европы и не растворятся там. Во-первых, они уже давно влились, во-вторых, никто не захочет быть равным среди равных. Построение новой пирамиды может обойтись дорого всем. Людей и существ типа тех, что забрали ее у полиции в Карловых Варах, в Европе тысячи, если не десятки тысяч, и все они могут быть задействованы при необходимости. Этого можно было избежать: потенциальный глава пирамиды сидел перед членами Совета и выражал лицом, в каких гробах бы он видал особо резвых членов этих семейств, и как он их туда уложит при первой возможности. — И кстати, мне пригодилась бы ваша помощь. — Ну не даром же? — усмехнулся Кот, и Шон усмехнулся в ответ, а Марго посмотрела на обоих так, что стало ясно: не оценила шутки. Впрочем, это были не шутки, а критично важный вопрос. Для Кота и его родни, для многих полукриминальных участников движения предложение перейти под руку короля — не оскорбление. Для других это предложение откровенно непристойное, даже если исходит не от какого-то абстрактного монарха, а от знакомого им Шона Ренара. Третьим всё равно, они видят свет в конце туннеля. Возможность перейти к легальному или просто любимому образу жизни. Хакеры Элсбет никогда не были излишне идейными, они с удовольствием обменяют лояльность на амнистии. А сама Элсбет, между прочим, давно мечтает создать компанию, разрабатывающую охранное ПО нового поколения. Заказчик у неё уже, считай, есть. Юлия знала и ещё один её секрет. Визиты в гости и умиление Близнецами даром не прошли. Девушка захотела завести ребёнка, и теперь ей нужно было хотя бы долгое перемирие. На Майснера Юлия не смотрела, а он глядел в основном в стол. Он был той силой, на которую она даже не пыталась влиять, договариваться, уговаривать. Не исключено, что он в пару фраз мог бы обрушить все ее планы. Но — нет, вот тут уж пусть действует кто угодно другой. Она вообще не собиралась с ним разговаривать в ближайшие годы. Накануне перед собранием они почти поссорились с Шоном на этот предмет. Дражайший супруг, взыскующий трона, нервничал, хотя кто бы в это сейчас поверил, мерил комнату шагами, повторял «я не хочу его убивать, я не хочу с ним воевать!» и требовал от Юлии убедить Майснера, чтобы он убедил Ганса… — Он же твой друг! Попроси его. Юлии одинаково нравились и концепция дружбы в исполнении обоих, и уверенность Шона в том, кто кого будет убивать, если что. Она, как обычно в таких случаях, не знала, что лучше ответить — ну в самом деле, не учить же уму-разуму взрослого человека, без пяти минут монарха? — поэтому прикидывалась глухой и очень занятой с близнецами. Шон, разумеется, злился на такое пренебрежение. — Он и твой друг. — Да, но у тебя лучше получается. — Это неправда, и вообще вы дольше знакомы… — Тебе что, всё равно? — Нет, именно поэтому тут я ничего не стану делать, и тебе не советую. Оставь его в покое. С Гансом я поговорю, если смогу. Ей было вполне очевидно, что на Майснера бесполезно давить, а тем более давить под предлогом дружбы, не говоря уже о чём-то ещё. Юлия хорошо его изучила. Он мог немного прогнуться в каких-то второстепенных вещах, но потом бы непременно долго жалел об этом — как в истории Бреслау. А вот в принципиальных моментах попытки прогнуть, выклянчить, надавить или выпросить были бы бесполезны. Сейчас он молчал, и, в отличие от молчания Хармона, это молчание ей не нравилось, но она молчала тоже и даже не смотрела на него. Всё прежнее «будь на моей стороне» сейчас не имело значения. Больше никогда не будет иметь значения. Всё закончилось в тот день, когда он должен был позвонить ей — и не позвонил. Сейчас все они выбирали не политический курс, а судьбу. Быть друзьями, даже бывшими, в этом случае значило не быть агентами влияния. — В общем, если возражений нет, давайте перейдем к конкретике, — поднялся с места Шон. И конечно же Ганс встал ему навстречу. * * * — Только попробуй — и получишь во враги всё Сопротивление, — говорит Ганс. В очередной раз повисает тишина. Британский гость сидит, молча глядя по сторонам. В принципе, его мнение не может ничего решить на континенте, но он умеет убеждать. Вопрос в том, какую именно позицию он решит отстаивать, и решит ли вообще. — Не всё, — говорит спустя несколько секунд Марго. — У меня есть ряд условий, но в целом я не вижу оснований. — Угу, — кивает Кот. — Я пас… — качает головой Элсбет. — Для меня это не образ жизни, Ганс, извини. Это еще почти ничего не значит, это еще может значить «поторгуемся?» Майснер понимает, что все взгляды сошлись на нем. Он смотрит на Ганса и на Шона по очереди. Ощущение скверное. Что он ни выбери, добром это не кончится. Он не хочет воевать ни с одним, ни с другим, а все варианты ведут именно к этому. — Какие условия? — спрашивает Ренар, и Марго извлекает из кармана косухи сложенный вчетверо листок. Шон читает, усмехается. — Это несерьезно. Этого мало, — поясняет он, передавая листок по кругу вдоль стола. — Амнистии — это хорошо, конечно, но что так скромно-то? Вы же Läufer. Я, кстати, тоже, — вновь усмехается он. — Единственное что — Феррат я не распущу. Пока. Они об этом сильно пожалеют в ближайший год. — Как трогательно, — говорит Ганс. — Уже корону на голове ощутил? — Ганс… — вздыхает Юлия. — У тебя есть какие-нибудь условия, на которых ты можешь согласиться? — С ума сошла? У меня одно условие. Никаких больше королей. — Пусть называется императором, — хихикает Кот. — Согласен? Ганс смотрит на Кота так, что тот щурится, шипит и на мгновение показывает истинный облик. Никто, впрочем, не впечатлен в достаточной степени. Даже Майснер с удивлением обнаруживает, что панический спазм в груди не приходит. Ну надо же… — Ну что ж, — говорит Ганс. — Давайте считать. Завтра я могу поднять пару тысяч бойцов, а к Рождеству — втрое больше. Сколько осталось у тебя Феррат? А сколько бойцов у Зорана? Или приплюсуем сразу всё НАТО? А вы, мои дорогие лизоблюды? Что выставите вы? Против меня? — Ганс, ты окончательно спятил, — говорит Марго. — Наоборот. Это вы спятили. Вы соберетесь здесь же или в другой норе через год, но будет уже поздно. Ренар стоит, скрестив руки на груди и слегка наклонив голову. Внимательно слушает, слегка улыбается, не от веселья, скорее рефлекторно. Одна ладонь под бицепсом, и готова в любой момент соскользнуть на поясную кобуру. — Ганс, какие у тебя основания так меня оскорблять? — негромко спрашивает он. Тавитян смотрит на него с ледяным отвращением. — Видимо, Ренар в тебе перевесил все остальное. — Честно говоря, — усмехается Шон, — я собирался взять фамилию матери. Я подумал, это будет правильно. Дорогая, ты не против? — глядит он на Юлию. Та рассеянно кивает. — Под ней тебя и похоронят. — А сколько еще со мной? — Так волнуешься? Не лезь на трон. — Ну хорошо, — говорит Шон Ренар, и отправляет скользить вдоль по столу пистолет, и он крутится и ложится прямо у ладони Ганса, опущенной на стол. — Убей меня сейчас и закончим на этом. Комната замирает. Ганс стоит слегка пригнувшись, опираясь на столешницу, и пистолет у него есть и свой, и если он решит стрелять, никто не опередит его. Никто и не пробует. Никто вообще не двигается, включая Майснера. Любой жест может обойтись слишком дорого. Ганс смотрит через стол на Шона. Большой палец правой руки касается спусковой скобы, нежно, словно кожи ребенка. — Давай, — говорит Ренар. — Тебе это ничего не будет стоить. Марго, Кот, я же могу на вас рассчитывать? Вы проследите за тем, чтобы он ушёл целым? Марго медленно кивает. Кот беззвучно скалится. Ренар стоит во весь рост — удобная мишень, и большие пальцы рук заправлены в карманы джинсов, таким ковбойским жестом, что это похоже на рекламу. Улыбка тоже как с плаката. Только скулы выцвели до желтоватой костяной белизны. — Ты думаешь, я не стану стрелять, — медленно говорит Ганс, выпрямляясь, и пистолет уже в его руке, в левой, и никто не заметил смены рук. — Ты думаешь, красивые жесты тебя спасут. Или угрозы твоей мамочки. Или мнение вот этого сборища придурков. Или просьбы жены. Нет, колдун. Нет, королевский ублюдок. Ты плохо меня знаешь. Мне плевать на твои жесты, на твоих друзей, на твою жену, на твою мать. Тебя спасет только одно. Тишиной можно резать как ножом, а дышать нельзя, нет никакой возможности. — Правь прилично. И помни, я всегда рядом. Стол взрывается щепками, уши закладывает от грохота, и на этом фоне едва слышно, как хлопает дверь. — Господи, — говорит будничным голосом Марго, — стол-то в чем виноват… — Я его в кабинет поставлю. На память, — обещает Ренар. — Непременно, — говорит кто-то незнакомый, и Майснер понимает, что этот хриплый голос принадлежит Юлии. Она делает три шага вперед, и говорит: — А пока ты еще не король… Звук оплеухи, конечно, потише чем выстрел, но, кажется, ненамного. И еще один. И еще. — Ублюдок! — говорит она, и это, определенно, не имеет отношения к генеалогии. — Он так до коронации не доживет… — говорит Марго, и разворачивает Юлию к себе, и обнимает, а та не сопротивляется. Другой рукой Марго показывает Шону «отвали пока». Будущий король сияет, словно его трижды поцеловали. Только после этого Майснер понимает, что не сказал ни слова и не принял никакого решения. Всё прекрасно решилось без него. Он промолчал, не поддержав ни одного, ни другого, и теперь может молчать всю оставшуюся жизнь. Никто и не заметит. Странно, но эта мысль приносит облегчение. Чувство пустоты и лёгкости, радостного безразличия переполняет его. Он свободен. Больше не обязан никому ничем. Долг, который он платил двадцать пять лет, выплачен. Чувство вины ушло. Он рассчитался за юношеские глупости. Мир вокруг него будет не более опасен, чем тот, в который он влетел, не слишком задумываясь. Он встаёт и тихо, не привлекая внимания, выходит, пока все возбужденно говорят между собой. Тихо выходит, тихо спускается по лестнице, все ускоряя шаг. Ганс, конечно, стоит внизу, прислонившись к двери, и широко улыбается, и хлопает его по плечу. — Ну что, пошли? *** — Зачем ты это устроил? — спросил Майснер после второй кружки пива. — Ты же всё заранее решил? Я чуть не… Ганс поставил бокал на стол и провел кончиком пальца по краю. В тихом полуподвальном ресторане хорошо кормили и не слишком ревностно обслуживали, но винная карта страдала избыточным патриотизмом. Австрийские красные он недолюбливал, а белое не вписывалось в настроение. — Скажем так, Михайлов меня почти убедил. По крайней мере, я решил дать им шанс, — совершенно честно и откровенно сказал Ганс. Он ни о чём не умалчивал и не выбирал формулировки. Ощущение было довольно интересным. — Но ты же видел. Ему даже в голову не пришло спросить нашего мнения. Даже приличия ради. Это ведь ты созвал общий сбор, а не наш дорогой Ренар. — Угу… — неодобрительно буркнул Майснер. — Мы по умолчанию должны согласиться? А вот хрен ему. К тому же, — вздохнул Ганс, — его маман устроила мне сцену. — Я так и понял. Всё плохо? — Не знаю. Но это было немного слишком. — Это было большое британское преуменьшение, но Ганс никогда не жаловался на свои отношения с женщинами и тем более не делился подробностями. — Жалко… — вздохнул Майснер. — Вы… — он подбирал слово, покусывая губу, но в итоге ничего оригинального не родил: — Хорошо смотрелись. — И не только смотрелись, но… — Ганс развёл руками. Он с самого начала опасался, что так может случиться, что её материнские амбиции придут в противоречие с его политическими. Но если бы Элизабет просто спросила, что он думает сейчас, а не сразу начала с обещания семи казней египетских, если он только вздумает… он не стал ничего объяснять и доказывать, просто встал и вышел. Да и что бы он ей ответил? «Я собираюсь устроить шоу, на котором меня почти гарантированно пристрелят, и скорее всего — твоя невестка»? — Чем планируешь заняться? — спросил Майснер, который тоже не любил разговоров на грани сплетен. Ганс уже собрался сказать очередную правду: перевести все боевые группы в спящий режим, а там видно будет. Предложений у него хватало, но все напоминали прекрасный русский анекдот про станки на пляже. Насколько он понимал, у Майснера была та же проблема. — Джентльмены, вы позволите? — Ганс знал этот голос, медовое меццо-сопрано, собрал неплохое досье на неё, и не первый раз видел обладательницу вживую. Зато она впервые смотрела на него, и он мог ощутить разницу. Майснер же и просто обалдел, забыв как моргать. По правде говоря, они оба уставились на нее как два озабоченных тинейджера на первую в жизни стриптизершу. Хотя одета женщина была вполне по-деловому: черный пиджак на темно-зеленое платье с узким неглубоким вырезом. Она впечатляла не только потому, что была красива и прекрасно сложена. У Ганса мгновенно возникло ощущение, что рядом с ними — яркий факел, сгусток жизненной силы. Это воздействовало на все системы окружающих разом, на эндокринную не в последнюю очередь. — Да, конечно, пожалуйста, — сказал Майснер, наполовину выйдя из ступора и отодвинув для дамы кресло. — Поздравляю вас, — сказала дама Майснеру, представившись обоим и обменявшись деловым решительным рукопожатием. — Я по мере сил следила за вашими с мисс Доннерсмарк похождениями в Портленде. Это отличное начало карьеры. — Какой ещё карьеры? — Новой Европе понадобятся новые политики. Новые нормальные левые политики. Вы прекрасно засветились. Между прочим, ваша подруга уже стала головной болью мистера Хармона. — Так ему и надо, — сказал Ганс. О похождениях девицы фон Доннерсмарк после возвращения в Лондон он знал, и предполагал, что Хармону мало не покажется. Дочка покойного кронпринца уже связала более консервативное крыло британских Läufer с какой-то левой студенческой организацией, и союз пошел на пользу обоим, по крайней мере, вызвал прилив энергии с обеих сторон. Молодая студентка, аристократка, только что вернувшаяся из США, где стала героиней международных новостей… девушка умела работать с политическим капиталом и не стеснялась этого делать, не то что Майснер. — Совершенно согласна, — кивнула гостья. Ганс, всю жизнь считавший себя человеком холодным и стойким к женским чарам, отчего-то ощутил эту невинную проходную реплику всей кожей. Факел ласково обдал его теплом. Однако не Ганс здесь был предметом интереса. — Я не собираюсь становиться политиком, — довольно грубо заявил Мартин, и Ганс не рассмеялся только большим усилием воли: история повторялась. — Почему? — Нипочему. Не гожусь. Пробовал когда-то. — Может быть, есть смысл попробовать ещё раз? — Нет никакого смысла. Да и вам-то что? Марионеток не хватает? Ганс искренне наслаждался сценой. Кошка по имени Анна атаковала с уже знакомым ему напором и грацией тореро. Кажется, и она получала сплошное удовольствие. Только Мартин искренне злился, покраснев и лицом, и ушами и даже шеей. — Марионеток у нас хватает. Не хватает вас. — Кого нас? — Нормальных людей. — Кому? Вашему семейству? Вам мало рычагов воздействия? — Мало, — сказала рыжая Кошка. — В том числе, и моему семейству. Только не в том смысле, какой вы пытаетесь мне приписать. — Ничего я не пытаюсь… — Ну послушайте же меня, пожалуйста, — сказала она, и с размаху положила ладонь поверх запястья Мартина. — Нам необходимо в ближайшее время ослабить давление на наши границы. Результат должен быть зримым. И для этого нужно не только изменение политики сверху. Кстати, из вашего дорогого Ренара марионетка как из меня борец сумо. Слышали бы вы, Мартин, как он отказывался от престола, если мы помешаем ему вытащить вас с мисс Доннерсмарк. Так вот, нам нужно внятное улучшение ситуации снизу… — От чего он отказывался? — спросил Майснер, прорубая медовую тягучую волну. — Когда это было? — спросил Ганс. — Я вам расскажу, если вы мне дадите договорить. Они, конечно, дали ей договорить, и дослушав до конца, Ганс полностью согласился: да, здесь нужны новые политики. Новые политики нового формата. Правозащитные организации и прочие grass roots, не запятнавшие себя аффилиацией с кем не следует. Да, это было бы прекрасным выходом для части бойцов Сопротивления… — Да, — сказала Анна. — Госпожа Ольман уже согласилась. Но у нее в приоритете женский вопрос. И ничего, кроме возможности эвакуации in extremis по нашим каналам мы вам не предлагаем. Ни финансирования, ни информационной поддержки. Полная прозрачность. Никакой программы. Хотите — ешьте Ренара с гарниром. Только хотя бы остановите панику. Ганс знал, о чем идёт речь. Последние два года напугали многих, а полуколдун на престоле тоже обрадовал далеко не всех, особенно существ, особенно, лояльных прежней династии. Совет Существ, на словах лояльный, распускал панические слухи о мрачных пророчествах. Вопросы крови, вопросы брака… «Двадцать первый век», в очередной раз подумал Ганс. — Но почему я? — возопил Майснер, и на них даже оглянулись из-за соседнего столика. Он сбавил обороты: — Я тоже для всего этого гожусь… Как в борцы сумо. — Боже, дай мне сил, — сказала театральным шепотом рыжая, и возведенные к потолку глаза блеснули, отражая свет люстр. — Вы прекрасный оратор, вы отлично смотритесь на камеру, и у вас репутация, которую нельзя ни купить, ни нарисовать пиаром. Этого достаточно? А, да — ваша дурацкая скромность составляет огромную часть вашего невероятного обаяния. — Вы издеваетесь? — к Майснеру было вернулся нормальный цвет лица, но тут он опять превратился в роскошный спелый томат. — Я издеваюсь? — спросила Анна у Ганса. — Нет, — Ганс покачал головой. — Просто он безнадёжен. Вы на моей памяти четвертая… как минимум. Я тоже пробовал. Вся королевская конница, вся королевская рать не сделают из него политическое животное. — Мартин, вы безнадежны? — голосом ребенка на грани слёз вопросила рыжая, по-прежнему сжимая его запястье. — Да… Нет. Ладно, я поговорю с Минни, — сдался Майснер. — Вы что-то обещали рассказать, — напомнил Ганс. Когда она договорила, Ганс не был до конца уверен насчёт цвета своих ушей. Недавняя хорошо продуманная сцена уже не выглядела такой… хорошо продуманной. Впрочем, она была рассчитана в основном на членов Совета, и наверняка удалась, но Ганс не любил чувствовать себя идиотом в собственных глазах. «Какие у тебя основания так меня оскорблять?», вспомнил он. — Не переживайте, — сказала ему Анна, и он не стал уточнять, откуда она знает, о чём он думает, и откуда знает о сцене на собрании. Семейный телеграф, само собой. Или Марго. — Я вам очень признательна, честно говоря. Хоть маленькая, да месть. Не люблю, когда меня берут за… припирают к стенке, а ваш будущий король отлично знал, что мы будем вынуждены достать ему хоть Луну с неба. «Но требовал он не Луну, и даже не жену», подумал Ганс, и следом подумал: «Ах ты ж стерва!». Не слишком сложное умозаключение, и Мартин его, конечно же, сделал, сложил подсунутую мозаику. Не случайно она проговорилась и не просто так упомянула эту историю, а прекрасно зная, что они клюнут. Фрау Анна связала обоих по рукам и ногам. Ганс мог поручиться, что Ренар был бы крайне недоволен, узнав, что она им рассказала. Это добавляло к ситуации определенную пикантность, и можно было даже не спрашивать, почему они не услышали обо всём хотя бы вчера. Тогда бы Ганс попросту послал рыжую к черту и ещё куда подальше, рассматривая это как попытку им манипулировать. Теперь она, по сути, сделала то же самое, но — сработало же, и ладно бы на Мартина, совесть Сопротивления и мира, но ведь и на него. Всё это семейство мастерски умело крутить мозги. Теперь Гансу нужен был бы действительно весомый повод, чтобы посмотреть на Его Величество Шона Ренара — Лассаля? — через прицел, и красотка, конечно же, это знала. Откуда-то она знала, что Ганс всегда будет опираться только на собственное мнение, всегда будет поступать только так, чтобы это выглядело красиво в его собственных глазах, что бы кто ни говорил… Откуда-откуда, оттуда. «Как я стал предсказуем? Как предсказуем я стал…» Ганс вышел из-за стола, будто бы на минутку, зашёл в туалет, и пока мыл руки, смотрел на себя в зеркало — нет, уши у него были нормального цвета. Потом вышел, подозвал жестом официанта, сунул ему купюру в 500 евро в оплату ужина для гостей и попросил вывести его через кухню. Официант посмотрел на столик, за которым негромко переговаривались Майснер и Кошка, понимающе кивнул и проводил Ганса наружу. Он проехал буквально пару километров, когда его вдруг накрыл приступ смеха. Ганс остановил машину на обочине и смеялся, вспоминая весь последний год, все его наиболее анекдотические моменты, стучал себя кулаками по коленям и вытирал выступившие слёзы рукавом пальто, пока в очередной раз на тыльной стороне ладони не осталась кровавая полоса. Лопнул какой-то сосуд в носу. Это тоже было невыносимо смешно — то ли рекорд Гиннесса, то ли премия Дарвина, — но он всё же заставил себя успокоиться. Он взял из бардачка старый кнопочный телефон, нажал вслепую клавишу быстрого набора #3. — Лиз… прости меня, — сказал он автоответчику. — Я должен был тебе рассказать. Я упрямый идиот. Я тебя люблю. Чего бы это ни стоило с поправкой на него самого… Он долго сидел и смотрел на дорогу как недавно на океан, на текущий мимо поток машин, пока телефон в его руке наконец не завибрировал. Ганс набрал в грудь побольше воздуха, резко выдохнул и нажал кнопку под словами «прочесть сообщение». «Приезжай» *** По общему мнению, выраженному во всех статьях, коронация прошла чрезвычайно успешно. Крайне камерно, с небольшим числом приглашенных, крайне скромно, с перечнем благотворительных организаций, которым предлагалось перевести средства вместо подарков и цветов. Наряды от локальных дизайнеров. Украшения, только подогнанные под размеры, хотя и известными ювелирами. Намёк был услышан, по крайней мере, так писал весь глянец на бумаге и в Интернете. Новые времена, новые принципы. Всё, что происходило, обозреватели разобрали под лупой, но в прессе присутствовали только хорошо отредактированные биографии. В них новые король и королева представали невинными и наивными супругами, молодыми родителями из американской глубинки, он капитан полиции, она фоторепортёр, на которых внезапно свалилось непростое наследие. Рыдать можно было от умиления сказочной историей. Больше всех удовольствия получила от церемонии Диана, которая в белом наряде помогала епископу, подавая ему атрибуты на бархатных подушках, и даже ни разу не отвлеклась на шквал вспышек. Ни один фотоаппарат не пострадал. Второй сеанс удовольствия настал у нее, когда во дворце начали появляться журналы для архива. Кто-то предусмотрительно заказал по несколько экземпляров, и теперь Диане было чем заняться. По коридорам замка маршировали ряды вырезанных из журналов фигур. Ведьмочка заставляла их двигаться сначала на шаг впереди себя, потом уже в десятке шагов, потом наловчилась командовать из-за угла. Юлия отлично знала, без кого тут не обошлось. Сопровождалось это громким, и, главное, очень разборчивым пением блэкморовской «Лореляй»: «And the winds would cry, and many men would die, and all the waves would bow down to the Loreley…» — Ребенок изживает агрессию, — отвечала Юлия на все претензии, думая про себя, что стоило научить Диану какому-нибудь рэпу, тогда не так быстро поняли бы, откуда у репертуара ноги растут. На дворцовый персонал все эти cry и die производили не самое лучшее впечатление, поэтому Шон и Элизабет были не так терпеливы. Юлия обещала им научить Диану ещё и страшным стишкам из своего детства, переведя их для неё хоть на английский, хоть на немецкий — может быть, тогда бы у девочки прошла нелюбовь к немецкому. Пока что главным потребителем фольклора был всё тот же недобитый специалист, и он, что характерно, вполне одобрял идею. Объяснял, что детский городской фольклор — совершенно необходимый элемент адаптации и обретения ребенком уверенности в окружающем мире. Страшные сказки и байки, согласно современной науке, помогали осознать такие огромные понятия как смерть, несправедливость, насилие. Оказывается, у маленьких ищеек, даже родившихся в семье, а не в питомнике, хватало собственного фольклора — видимо, так же, как смерти, несправедливости и насилия, — так что они с удовольствием обменивались своими коллекциями. Вместо четверостиший — «I've asked the electrician Bek why he's wearing a wire on his neck» — у них преобладали вопросы и ответы. «What is red and sits on the corner? A cub with razor blades». Со специалистом Юлия помирилась, извинившись перед ним, когда начала потихоньку выходить из пике и осознавать всю степень своей бесцеремонности по отношению к окружающим. Извиняться вообще пришлось перед многими, а многих других — благодарить. Хотя не всех. Майснер объявился примерно за день до того, как Юлия сама собралась отыскать его, чтобы извиниться. Благопристойно запросил аудиенции у её секретаря, хотя и значился в списке имеющих право на беспрепятственный вход. Список был довольно небольшим, и номером первым Шон вписал туда, разумеется, Ганса. Собственноручно, с ехидной ухмылкой. Ганс пока что в гости не заглядывал. Они встретились в оранжерее, и вместо приветствия Юлия услышала: — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, но по почте я бы не хотел это обсуждать. Юлия вздохнула и подумала, что бесполезно констатировать очевидное: она же его приняла. Гость, не глядя на нее, достал папку и разложил перед ней увесистую стопку бумаг. На третьей распечатке Юлия начала понимать, что читает. История была банальна и незамысловата: мужчина, женщина, ребенок, долг и болезнь. Вдова и дочь сослуживца, орфанное заболевание, выплаты по кредиту за устричную ферму в Пор-Лёкате. Грустная история, и Юлия знала, что и как здесь можно сделать — но это был еще не конец. Майснер разобрал посекундно и по миллиметру все события, происходившие в Европе, пока он был в Портленде. — Кто тебе отдал логи? — спросила Юлия, и по его ускользнувшему в заросли зелени взгляду сама поняла, кто. Всю жизнь она не могла понять, откуда у всех мужчин, пересекшихся с Анной, берется это одинаковое выражение лица. То, на что никто поначалу не обратил особого внимания, а потом списал как уже неважное, Майснеру показалось важным, и он не сомневался, что Юлия тоже сочтет это важным. Правильно не сомневался. Тот отряд бойцов, который спешил спасать Шона из рук приспешников Виктора, оказался так близко и пожаловал от силы на десять минут позже, чем ее брат с сестрой, не в силу удивительного везения и даже не потому, что два процесса поисков шли параллельно и практически на одном инструментарии. «Я работаю на вашего мужа и господина Глассберга. Именно в такой последовательности», вспомнила Юлия. Феррат не установили точный адрес сами. Они получили его от наемника, как он и обещал. Юлия позвала Шона, и он повторил по памяти все, что услышал тогда. «Наш общий друг обещал мне за него сумму, достаточную, чтобы прожить остаток жизни легко и спокойно.» Настоятельно приглашенный во дворец господин Глассберг, глава Феррат и генсек НАТО, поначалу держался уверенно и бодро. Ему, конечно, не понравилось, что помимо их величеств в кабинете присутствует знакомое лицо — Майснер сидел в дальнем углу, листая первое издание «Происхождения видов», — но он только поджал и без того тонкие губы. Господин Глассберг, долговязый красавец скандинавского типа, был породистой ищейкой, не из питомника, а сыном довольно известных у себя на родине политиков. В молодости он придерживался семейных крайне левых взглядов, а в зрелом возрасте сделался монархистом левых взглядов, так что избыточного подобострастия в его манерах не наблюдалось. Только изрядная нервозность, проступавшая в жестах. Да, он перевербовал одного из сотрудников частной охранной компании, служившей принцессе Вильгельмине. После летнего похищения, расследуя его, он нашел выход на этого человека и заключил с ним соглашение. Да, он пообещал ему внушительную сумму за убийство Виктора. Да, его агент сумел внедриться в окружение Виктора, и да, сообщил ценные сведения, на основании которых руководство Феррат предприняло попытку освобождения его величества, но другая группа успела раньше. Так что сведения, можно считать, не пригодились, да и Виктора, как выясняется, убил вовсе не он. Так что господин Глассберг закрыл эту историю как неудачную операцию. — Кто вам сказал, что убил не он? — спросила Юлия. Глассберг приподнял полуседые брови и уставился на нее. — Ваше величество? — Вы наслушались баек Сопротивления? Господин Глассберг, на вашем месте стоит внимательнее относиться к источникам информации. Там любят преувеличивать и приписывать себе чужие заслуги, но это не означает, что вам можно нарушать свои финансовые обязательства. Представитель Сопротивления небрежно покивал, не отрываясь от книги. — Я вас понял, ваше величество, — вежливо кивнула ищейка. Шон стоял, скрестив руки и опираясь на стеллаж. Юлия знала, что у него на уме. Если бы только Шон тогда знал, что наемник выполнил свое первое обещание, он бы не сомневался. А так он сам не знал, что заставило его сказать «да» вместо «нет». Так что дорогой супруг и суверен очень сильно жаждал крови. — Господин Майснер, — царственно молвил Шон, — не будете ли вы так любезны проводить мою супругу в малую каминную комнату? Господин Майснер, хотя и скорчил кислую мину на обращение, был так любезен, и чрезвычайно церемонно подал ей руку, хотя провожать на другой конец замка пришлось его самого. По дороге они окончательно помирились. Потом наконец настал день, когда она смогла зайти в замковую часовню и, глядя на пляшущие в полутьме огоньки свечей — здесь не зажигали лампочки, а по старинке использовали настоящие живые свечи в подсвечнике с песком — вспомнить и назвать поименно всех, погибших из-за неё, рядом с ней, ради неё. Это был долгий список, и она долго повторяла его по кругу, пока наконец не заплакала, и слёз хватило на каждого. Последнее имя в списке: Петер Рейц. Предпоследнее: Роман Давыденко. «Пусть они и правда навсегда останутся последним и предпоследним», попросила она у полутьмы за открытым по католической традиции алтарём. Вопросы конфессиональных различий сейчас волновали ее меньше всего. Полутьма молчала, и она знала сама: вряд ли такое возможно. Не в этом дворце, не в этом городе, не в этом мире. *** «И покой нам только снится, и помирать нам рановато. С такими-то наследниками…» Генерал Михайлов был привычно недоволен. Доволен он вообще бывал только во внеслужебное время, например, хорошим уловом и собственноручно сваренной ухой. С учетом того, что в последний раз ему удалось выбраться на природу на сутки примерно пару лет назад, можно было сказать, что удовлетворение жизнью он испытывал редко. Подчиненным, включая отпрысков, еще реже доводилось видеть его в достаточно хорошем настроении, а уж слышать слова одобрения — тем более. Может быть, он был не очень хорошим руководителем и наставником, но уж каким был, таким был — и свой корабль он вел твердой рукой. После его смерти отпрыски и подчиненные могли творить что угодно, но не раньше, и созерцая итоги 2016 года генерал думал, что смерть — слишком большая роскошь. В целом, конечно, все прошло неплохо. Ну так, на троечку. В частностях… вся команда его корабля — лентяи, халтурщики и бездари, спотыкающиеся на ровном месте и путающиеся в своих ногах. Играющие наравне со штатскими талантами. Как таким можно оставить страну? Ошибка на ошибке, недоработка на недоработке. В официальный доклад о проделанной работе это, конечно, не войдет. Туда войдет успех, прорыв и прогресс, а также перспективы и ожидания. Есть что написать, аккуратно, от руки и в одном экземпляре, и отдать лично в руки. Успех и прорыв и правда есть, и если все ожидания реализуются хотя бы наполовину, на следующий год статистика по экстремизму с участием тварей — согласно последней внутренней директиве «О недопустимости использования жаргонных выражений в официальной переписке», Приложение 2 «Перечень рекомендованных терминов», «граждан с вариативными параметрами» — будет совсем другой. Монарх с, прости Господи, вариативными параметрами за это ручался, и та часть развеселой партизанщины, что вняла гласу рассудка — тоже. Сам генерал был доволен, что монарх этот наконец-то занял престол и принялся делать то, чего от него так ждали: быть нормальным правителем. Делать свое дело. Улаживать конфликты интересов и разрешать противоречия с минимальным ущербом и максимальной выгодой для всех. То есть, все то, чем династия пренебрегала последние четыре десятка лет как минимум. Если не триста лет. И замечательно, что у монарха не возникло ощущение, что его попросту посадили на трон и теперь будут водить на поводке и заставят расплачиваться — и потому что с сыном Элизабет и тридцать лет назад этот номер не прошел бы, и потому что это попросту было неправдой. Он справился бы сам. Чуть медленнее, скорее всего — не к Рождеству, а к весне, зато гораздо мягче и тоньше, без биржевых катастроф, громких разоблачений и суицидов в финансовых кругах. Не его вина, что генералу понадобился результат именно к концу нынешнего года. Генерал дописывает четким почти каллиграфическим почерком — руку ему ставили еще на пере и чернилах — «…на данный момент установить, с какой целью В. Кроненберг начал передачу инсайдерской информации своим посредникам, не представляется возможным. Вопрос требует дальнейшего изучения», и ставит аккуратную точку. Никто и никогда не найдет во всех архивах его ведомства, и вообще нигде никогда не найдет ни одного подтверждения тому, что была проведена некая операция. Осуществившие ее не будут представлены к наградам и не получат благодарностей — «по шеям за косяки они получили и ещё получат», ворчливо думает генерал, — зато никто не сможет дергать молодого короля за эти ниточки. Не сможет шантажировать его разоблачением. Ничего не утечет, потому что ничего не было. Сам он тоже не сможет отчитаться о прекрасно разработанной и реализованной операции. Ну что ж, он не тщеславен, а соперников и противников найдется, чем заткнуть и как поставить на место, а награды его тем более не заботят. «…и нету других забот», — мурлычет он себе под нос. И улыбается, пока никто не видит. *** По коридору маршировала бумажная армия. За ней шла чрезвычайно гордая собой Диана. Состав кукольного войска вырос примерно до сотни фигурок, и все они двигались в разном темпе и сложными колоннами, как на военном параде. Следом за девочкой шла, уперев руки в бедра, няня — та же, что раньше занималась близнецами, потому что ее высочество Диана начисто отказалась подпускать к себе кого-то еще, — и по нахмуренному лицу Шон не мог определить, гордится ли она успехами подопечной или негодует. Скорее всего, и то и другое разом. Зато он точно мог сказать, что пожилой банкир, с которым король беседовал до вторжения, на глазах приобрел совершенно апоплексический цвет лица, когда бумажные человечки окружили его и принялись карабкаться вверх по штанинам. — Диана, перестань! — строго сказал он. — Не перестану! — дочь высунула длинный розовый язык и показала его всем по очереди. — Ирена, сколько раз я просил… Няня, женщина флегматичная и терпеливая, при постороннем не стала напоминать, что было после каждого такого раза. Шон и сам помнил. Конечно, в замке были такие комнаты, из которых Диана не могла бы вырваться — но ему бы и в голову не пришло запереть дочь в одной из них, о чем она прекрасно знала. — Проститевашевеличество, — сказала она скороговоркой и только ради постороннего. — Диана, я сказал — перестань хулиганить! — еще строже повторил он, делая недовольный жест. Бумажные человечки опали как листва с дерева. — Умница, — кивнул он и перевел взгляд на банкира. — Прошу прощения за этот инцидент. Напомните, о чем мы говорили?.. По правде говоря, явление было хоть и незапланированным, но вполне уместным. Стадию уговоров в обсуждении финансирования проекта реабилитации ветеранов они уже миновали, и как раз начиналась стадия запугивания. Шон не собирался расплачиваться за обещания, данные Феррат, из своего кармана. Были в его статусе некоторые привилегии, и он собирался ими пользоваться. — Папа, перестань ты! — завопила Диана. — Что перестать? — спросил он невольно, удивившись ее интонации. — Вот это! — дочь передразнила его движение руки. — Вот это перестань! Не было бы здесь банкира, он обязательно передразнил бы Диану с её «не перестану!», но — увы. К тому же, он не понял, что за это он должен перестать. Банкир сидел ни жив, ни мертв, и некое чувство уместного подсказывало его величеству, что доза странного в организме того вполне достаточна. Перебирать уже не стоит. — Ирена, пожалуйста… — пока еще без напора сказал он. — Диана, иди с няней. — А то что? — надулась драгоценная с таким трудом обретенная дщерь, и его величество подумал, что в сущности сильно задолжал всем ее временными воспитателям. Даже ради шутки Шон не сказал бы «а то отправлю к матери в Портленд», хотя знал, что рано или поздно отправит. Но не сейчас — хватит с них со всех разъездов и перелетов, не в качестве наказания и не принудительно, конечно. Просто у кровной мамаши образовалось совершенно неожиданное, но очень сильное лобби во дворце. По правде говоря, Шона вообще не печалило, что при встрече с родной матерью Диана смотрела на нее как на неодушевленный предмет. Она даже официального спутника матери, детектива Беркхарда, вспомнила или признала как сына Келли, и потребовала поздороваться с ней за руку, по своей новой манере, а вот Адалинд проигнорировала как большинство прочих гостей. Шон, который каждый день натыкался на последствия того, что натворила с дочерью еще до рождения ее кровная мать, не был особенно опечален. Он к тому же очень хорошо помнил, что Адалинд заранее собиралась младенца продать. То, что ее потом временно посетили материнские чувства, можно было списать по разряду ведьминских навязчивых идей, сильных, но недолгих. Да и в целом дочь интересовала Адалинд с политической точки зрения, это и дураку было ясно — и она получила все, что ей причиталось как матери одной из принцесс. Шон не уклонялся от долгов. Однако из всех людей и существ на свете именно ее Шон не собирался подпускать к ребенку без пяти сопровождающих, а еще желательно в наручниках и наморднике. Того же мнения придерживалась и Элизабет. Старшая королевская ведьма крайне ревностно относилась к образу жизни и обучению младшей — особенно потому, что до сих пор никто не мог понять, как так вышло, откуда у девочки доступ ко всем ресурсам замка. Портлендская парочка, теперь уже фактически и формально покровители колонии, переглянулась и разошлась — точнее, Адалинд осталась перед дочерью, а Беркхард отошел в сторону Шона. Его величеству еще не удалось перемолвиться словом с бывшим подчиненным, и теперь он собирался исправить это упущение. Он больше не мог себе позволить ни слов ни мыслей в жанре «провались они на дно морское», да и вообще было боязно за дно… Пришла пора собирать камни, и нет, он больше не желал им провалиться, он желал им процветания, взаимопонимания — ну уж насколько получится у ведьмы и Гримма, — и долгих лет эффективного управления. Если последнее и звучало как противозаконное жестокое и необычное наказание, так сами напросились. Взгляд, который прожег ему спину, принадлежал не Адалинд. Шон развернулся — они с Беркхардом развернулись одновременно — и увидел стоящих друг напротив друга женщин. Перламутрово-серое платье — платье оттенка «пепел розы». Коса-корона, поддержанная тонкой диадемой — гладко зачесанные волосы, собранные в низкий пучок у самой шеи. Несмотря на эти отличия, они были невероятно похожи и словно отражались друг в друге. Судя по тому, как застыл Ник, зрелище пробрало и его. Диана стояла перед Юлией, прижавшись спиной к ее коленям и та держала руки у нее на плечах. Юлия наклонилась и сказала на ухо девочке несколько фраз. За оркестром Шон ничего не слышал. Диана надула губы в знакомой всем гримасе, склонила голову набок и исподлобья посмотрела на Адалинд. Шон видел лицо ведьмы, и готов был признать отчаяние на нем совершенно искренним. Она стояла молча и неподвижно, словно в ожидании приговора. Только расширенные зрачки выдавали ее. Диана как бы нехотя сделала два шага вперед и протянула Адалинд руку. Шон и Ник молча переглянулись, но слов у них не нашлось. Глубоко в ночи, когда наконец-то все кончилось, и они с Юлией остались вдвоем, он спросил: — Что ты ей сказала? — У нас, у девочек, свои секреты… — Юлия, которая поняла его с полуслова, улыбнулась и в сотый раз провела щеткой по волосам. Как ему не хватало этого зрелища — простого, даже банального символа не даром потраченного дня: твоя женщина расчесывает волосы у зеркала, расплетая сложную корону и извлекая из нее шпильки. В соседних спальнях спокойно спят твои дети. Ах, ну да — теперь ты еще и официально король. Шон поставил стакан на столик. Звякнули кубики льда. — Я серьезно. — Что я разрешу ей завтракать пирожными. — Я серьезно! — Что у нее может быть много друзей, но только одна мать. Хотя с матерью не обязательно дружить, но можно хотя бы поздороваться. — Это что, мысль на вырост? — удивился Шон. Он столько раз слышал от Юлии мечты как минимум расчленить эту мать-кукушку… Он, впрочем, знал — надеялся, что знает — подоплеку. Даже после того, как жена сказала, что знакомство с Терезой окончательно убедило ее в полной правоте родителей насчет того, что дети их крови не должны расти как лилии полевые, сцена встречи Дианы с матерью ей не понравилась. «Рано или поздно я что-то сделаю и с этим», решил Шон. — А что у нее не на вырост? — Да, — задумчиво сказал его величество король. — Что у нее не на вырост? Что у нас у всех не на вырост?

КОНЕЦ