Когда воротимся мы в Портленд...

— По лазоревой степи ходит месяц молодой… — напевает она. Знакомая колыбельная действует на Близнецов предсказуемо. Успокаивает. Впрочем, младенцы тут единственные, кто нисколько не волнуется, и Юлия практически уверена, что это вовсе не потому, что они не осознают положения, в котором оказались. В последние недели у нее все больше поводов подозревать, что эти дети осознают много больше, чем можно подумать при виде двух невинных младенческих мордочек. Но все же это дети, и они любят колыбельные, и голос матери успокаивает их… по крайней мере, убаюкивает. Этим детям суждено вырасти на русском фолк-роке, что с учетом их происхождения вполне уместно. На свой лад. Юлию в свое время учили музыке и пению — как и всех остальных детей семейства, согласно представлениям матери о разностороннем гармоничном развитии, — но немного распелась она только сейчас. Обнаружив в себе идиосинкразию к стандартным детским песенкам, она перешла к тому, что нравилось ей самой, и теперь отпрыски засыпали под «Вертись, вертись, мое колесо…» и страдания по удалому горцу — впору отчислять авторские дивиденды и бонус за моральный ущерб. Впрочем, пока авторы не слышали, так и сердца их страдать не могли. В дверь стучат чем-то твердым — должно быть, прикладом. — Заткнись, ведьма! Юлия осмысляет: незнакомый язык, тягучая. повторяющаяся круг за кругом мелодия. Да, с этих станется принять песню за колдовство. «Ну что ж…» — Mit dem Rock von Kattun und dem gelben Tuch und den Augen der schwarzen Seen… — напевает она, замедляя оригинальную задорную мелодию. В «Die Ballade von der Hanna Cash» тюремщики могут хотя бы слова разобрать, хотя лучше бы им этого не делать, конечно.{1} Немецкий язык зато не нравится Диане, которая так себе говорит на английском, немного лучше на французском, а немецкий и не понимает, и не любит. Должно быть, с тех еще приключений с родственниками по линии отца. — Мне скучно! — говорит она, и Юлия хотела бы сказать «а кому тут весело?», но конструктива в этом никакого. — Хочу играть. Скучающая, капризничающая или злящаяся Диана — то еще оружие массового поражения. Увы, совершенно лишенное средств наведения. Ни планшетов, ни телефонов, ни даже альбомов и фломастеров вокруг не имеется, так что играть дочка Шона будет во что придется. В ближайшего взрослого человека, например, пока брат с сестрой спят. Отказ не принимается. — Хорошо. Во что? Девочка хлопает в ладоши перед собой, а потом протягивает руки ладонями вперед. На данном этапе она может играть в ладушки практически бесконечно, с умеренными перерывами минут по пятнадцать. Юлия понятия не имеет, по каким нормам оценивать развитие юной ведьмы, учитывая все обстоятельства ее рождения. Скольки годам обычного ребенка соответствует ее формальный возраст и где норма, а где патология, где проблемы воспитания, а где проблемы поглубже. Диана капризна, деспотична и склонна закатывать истерики в ответ на любое несогласие. Впрочем, учитывая последние сутки, она, скорее всего, в своем праве. — Твоя бабушка меня убьет, — вздыхает Юлия. — Ну хорошо, только тихонько, не разбуди. Предупреждение совершенно лишнее: у Дианы с Близнецами отличный контакт с первого дня. Взрослым в этот мирок входа нет. При всех своих особенностях характера Диана способна молчать как рыба, чтобы не мешать Близнецам спать — и не по просьбе окружающих, а отвечая их собственному желанию. Юлия не знает, что об этом думать и, по совету Элизабет, предпочитает не вмешиваться. — Are you, are you… — Хлопок. — Coming to the tree? — Два хлопка подряд. — They strung up a man… — Хлопок скрещенными руками. — They say who murdered three. — Мрачная песенка с буквально висельным сюжетом — однозначный фаворит Дианы. и поэтому повторять ее, все ускоряя темп и усложняя паттерн, приходится раз по десять подряд. — Strange things did happen here, no stranger would it be if we met at midnight in the hanging tree… «Strange things did happen here — лучше и не скажешь…» Снаружи участка было уже совсем темно. Девять-десять часов вечера, с учетом того, что выехали из дома они около четырех, а позвонить ей дали около восьми. Чувство времени, конечно, плыло, но еще не до конца. То, что за ней явился не кто-то из своих, а люди Виктора, говорило о том, что нетопырь переиграл Романа — и о том, что в участке наверняка еще и кто-то стучал в ту же сторону. Всех четверых сначала посадили в минивэн, забрав у Юлии одного младенца, потом примерно в километре высадили и погрузили в чистенький, но не самый новый микроавтобус Sprinter Classic без окон в кузове, каких на дорогах Европы было полным-полно. Напротив Юлии сидели два вооруженных человека в подобии формы натовского типа без знаков различия, которую можно было купить в любом частном военторге. С некоторыми усилиями Юлия смогла убедить их, что не надо завязывать ей руки и глаза, и рот заклеивать тоже не надо. Достаточно стандартного ремня безопасности. Кажется, у них были определенные инструкции, и они гласили, что Юлия — ведьма. Она прекрасно знала, откуда ноги растут: Зигфрид — Вильгельмина — Виктор, цепочка очевидная. Однако заниматься детьми они совершенно не хотели, слушать тройной рёв — тоже. Компромисс был достигнут довольно скверный: пара поставила кресло-колыбель между собой. Юлия не очень боялась, что похитители причинят вред Близнецам. Она больше опасалась, что Близнецы или Диана причинят вред им или шофёру и спровоцируют аварию или перестрелку в машине. Концепция опасности огнестрельного оружия в замкнутом пространстве и на большой скорости всем троим точно была не по возрасту, зато они замечательно умели ломать то, что им не нравилось. Юлия мельком подумала, как же ее угораздило стать матерью и мачехой совершенно кинговских детей и загадала, когда все кончится, перечитать «Воспламеняющую взглядом». Диану Юлия с большим трудом уговорила вести себя спокойно. В ход пошли далеко не самые безвредные аргументы — напоминание о том, как они оказались в полиции, и о том, что она может причинить вред близнецам и очень, очень огорчить папу, бабушку, и Ганса, и Мартина, и особенно Санта-Клауса. Несчастный ребенок не хотел быть в очередной раз похищенным. Девочка прекрасно знала и понимала, что это значит, и в ее глазах Юлия была чуть ли не на стороне похитителей. К тому же, у нее банально слетел весь режим — заваруха в Братиславе случилась рано утром, сейчас было позже десяти вечера, и все это время ведьмочку таскали туда-сюда, не давая прийти в себя. Юлия опасалась, что эти двое могут попытаться избавиться от девочки. Что знали о ней похитители? Получили ли они сведения о том, чья это дочь? Судя по обращению — нет. Один из мужчин бросил ей в какой-то момент особо громких капризов Дианы «уйми свое отродье». Другой явно знал о колдовстве и считал, что на него способны они обе. — Если тут хоть одна пылинка пролетит поперек, я пристрелю этих щенят, — заявил он. Диана насупилась и утихла. Мужчина смерил Юлию торжествующим взглядом самца, способного навести порядок среди глупых баб одним тигриным рыком. Юлия подозревала, что угрожавший редко имел дело с маленькими девочками. Вряд ли он понимал, что даже такие угрозы действуют не слишком долго. Суммарное ощущение было такое, будто с ними в салоне едет бочка с нитроглицерином, которая может громыхнуть в любой момент. Ехали они долго, с остановками, на одной из которых похитители даже соблаговолили сводить их в туалет на заправке, и всё это было обставлено в духе голливудского боевика: близнецы в заложниках, они с Дианой под присмотром одного из мужчин. Был некоторый шанс удрать и позвать на помощь, но рисковать Близнецами она не могла, хотя и сомневалась, что эти люди действительно отыграются на детях. Вряд ли. А вот Виктору их передадут, конечно. Сбежать и преследовать машину? Соблазн развеялся, когда она поняла: машина не одна. Их несколько, и в каждой вооруженные люди, и в двух за рулём люди в форме германской дорожной полиции. Настоящие или нет — неважно, но в сумме десятка два противников. Тут не справиться… Собственная покорность обстоятельствам раздражала, но деваться пока было некуда. Дорога завершилась в неведомой промзоне, кажется, вполне рабочей. Хотя судя по тому, что целую вереницу машин спокойно пропустили внутрь без вопросов, это могла быть и база Феррат. Той их части, которая до сих пор держалась за Виктора. Лица сменились. Те двое, что ехали в салоне, ушли с явным облегчением. Юлия представляла себе картину их глазами: та же бочка с нитроглицерином, только в этой роли они с Дианой. Возможно, эта пара часов, насыщенная хичкоковским саспенсом, запомнится им надолго. Юлия даже не подумала «ровно до следующей встречи», она была скорее признательна, что поездка прошла без проблем. Ее больше беспокоило, что с новыми лицами придется договариваться заново. Это, конечно же, случилось немедленно: трое в очередном «парамилитари», у одного в руках две сомнительной чистоты банданы. За себя Юлия не слишком переживала — она умела запоминать шаги, повороты, звуки и запахи. Ее больше волновала Диана, но как ни странно, амбал с банданами умел не пугать детей, и девочка согласилась со спокойным и уверенным «это обязательно надо». Юлия едва не ляпнула, что он принят на должность воспитателя с любым окладом, который назначит себе сам. Вели их долго и витиевато, явно чтобы запутать и дезориентировать, но Юлия быстро начала понимать, что пространство ограничивается парой помещений с надземной и подземной частью, соединенных несколькими переходами. Она даже примерно представила себе: цеха, подвальные хранилища, довольно старая постройка на еще более старой, возможно, девятнадцатого века, кладке. В подземной части звуки, эхо и запахи были совсем иными. Наконец их впихнули куда-то, запретив двигаться, обошли помещение и захлопнули дверь. Юлия стащила с глаз повязку и осмотрелась. Просторное почти квадратное помещение с низким сводчатым потолком, наполовину заставленное всяким хламом. Наваленная друг на друга мебель была многочисленна и разнообразна: тут и пластиковые пляжные кресла, и небольшие пластиковые столы, составленные в стопки, и пара передвижных столиков, и солидные деревянные столы середины двадцатого века. Кажется, в помещении располагалось что-то вроде заводской столовой — на одной из полок покосившегося буфета даже стоял алюминиевый лоток со стеклянными солонками и алюминиевыми ложками, только непонятно, почему столовую устроили на втором подземном этаже. Может быть, сюда просто годами стаскивали ненужную мебель и прочий хлам. Единственная лампочка была забрана металлической решеткой, на которой теперь с неприятным запахом сгорал толстый слой пыли. Юлия невольно пересчитала количество предметов, из которых получились бы средства самообороны, и озадачилась. Похитители не показались ей настолько идиотами. Стало быть, навещать пленников никто не собирался и в заложники угодить не опасался, а выход был единственным и отлично просматривался и простреливался, так что наперевес с ножкой стола и заточенным черенком ложки вылетать не стоило. Она пожала плечами и принялась устраиваться: из восьми стульев — импровизированная безопасная кровать для маленьких. Кресло-кровать у нее почему-то отобрали, хотя сумку с детскими вещами оставили — и на том спасибо. Из другого стола, перевернутого столешницей вниз, чтобы было не так холодно от каменного пола — лежанка для Дианы. Сама она устроилась в пластиковом кресле между ними. Через некоторое время дверь со скрежетом отворилась — добротная была дверь, цельное дерево, обшитое сталью, — и вошли двое с автоматами, мрачно глядя по сторонам и готовясь стрелять во всё, что шевельнется. Третий в одной руке нес здоровенный бумажный пакет с надписью Nordsee и красным логотипом-рыбкой, а в другой упаковку из шести пластиковых бутылок воды. Молча поставил, молча отошел, пятясь, за спины автоматчиков. Дверь закрылась с теми же дикими звуками, и первым делом Юлии пришлось успокаивать обоих отпрысков. Заодно она наблюдала, как Диана, почти ничего не говоря вслух, кроме отдельных слов вроде «вот глупые», доносит младшим, что это просто-напросто дверь, и спрашивала себя, почему не испытывает ни малейшего страха при виде подобных сцен. Такому ее не учили и ни к чему подобному не готовили — впрочем, судя по реакции Элизабет, никого не готовили. Тем не менее, ее волновало только, что ее близнецы нахватаются от венца творенья всяких глупостей. Примерно как приличные дети от дворового хулигана. Пища была уже остывшей, но еще свежей. Она предложила Диане хорошенько поесть, благо, выбирать было из чего. Диана ковырялась в пакетах, как нормальный уставший и перепуганный пятилетний ребенок — с омерзением и капризами, — и свинство развела соответствующее. Юлия ее не уговаривала. Не хватало только рвоты на нервной почве и прочих прелестей. Сама она покопалась в лотке со старыми вилками и ложками, но столовые приборы было противно взять в руки. Такие были в ее школьном детстве — гнутые, мятые, исцарапанные и липкие даже с виду. Она попробовала оттереть одну вилку спиртовой салфеткой из пакета с едой, но не преуспела. Пришлось есть пластиковыми. В гулкой тишине время тянулось медленно. Снаружи — тихо. Близнецы потребовали обслуживания, как обычно — разом. Потом есть. Потом настало время щебетать на младенческом наречии, размахивать руками и пытаться достать свою пятку или засунуть палец сестры себе в рот. Но не ползать, вопреки обычному расписанию, нет. За все сутки их почти ничего не взволновало и не напугало, в отличие от старшей сестры. «Может быть, только они и знают, что с нами будет», предполагала Юлия, держа обоих на коленях и напевая. Она уже вполне понимала, что кто тут кого успокаивает. Сама она думала: «Они мне не сказали, потому что Шон погиб. Всё из-за этого. Нет других причин скрывать от меня. Мы могли бы сыграть обычный день. Но он умер, умер, и никто не хотел говорить мне. Всё как в прошлый раз, и они будут молчать до последнего момента…» Юлия знала, как это будет: неопределенные пожатия плеч, мычание, взгляды не вполне в глаза. «Пока ещё рано, ничего не известно, надо подождать». Потом — сочувственные вздохи и слегка пластиковые объятия, советы смириться и уверения в том, что она молодая и сильная. Никаких подробностей, пустые общие слова, всеобщее облегчение, когда она перестанет спрашивать. Она могла бы спросить Диану, но не хотела услышать «да». *** Шон не пытался понять, как именно Юлия с детьми и пани Иреной смогли оказаться в чешской провинции, в полицейском участке. Он просто был доволен, что узнал об этом. После мрачного объяснения с родственниками, к счастью, только двумя — Алёна в этом не участвовала, занимаясь поисками, — он почувствовал себя несколько лучше. Впрочем, недостаточно. Он отвоевал нечто важное для себя, но ещё далеко не всё. Теперь он почувствовал себя на знакомой почве. Знакомый жанр, полицейская операция с политическим привкусом. VIP-персона, задержанная местной полицией. Широкий набор инструментов — а если инструменты считали себя чем-то более важным, так Шон не собирался их переубеждать. Он собирался их использовать. К этому моменту он уже знал практически всё. В Праге вышло что-то сказочное, в лучшем жанре древнего города, правда, почему-то обошлось без големов. Участники побоища конкурс в големы не прошли бы по IQ. Откуда там взялось столько действующих лиц и почему они так увлеченно били и арестовывали друг друга, ещё предстояло выяснить, и этим занимался Ганс на месте и по мере сил Алёна отсюда. Алёна могла объяснить некоторую часть. Оказывается, прикрытие с ее стороны было организовано достаточно разумно, учитывая форс-мажор. Люди BIS, лояльные лично ей и очень тщательно профильтрованные на предмет других симпатий. — А сразу сказать нельзя было? — поинтересовался Шон. — Я перед тобой отчитываться должна, колдун? — немедленно огрызнулась та. К счастью для нее, Ренару было не до бессмысленных перепалок, а ей и тем более. Она явно забыла о том, что говорила несколько часов назад: отец велел быть вежливыми. Шон был этому только рад. Он наконец раскусил эту родственницу: очень сильная, очень ограниченная, отлично подготовленная, битком набитая предрассудками и, в сущности, простая как линейка. Очередной детектив Беркхард, только другого пола и национальности. За время полицейской карьеры у Шона не раз были такие напарники и еще больше подчиненных, и он научился их если не ценить, то хотя бы переносить. И говорить на их языке. Вот это всё хамство, как ни странно, означало, что он принят в состав команды. Чужаком его считали летом, на чужих у свояченицы хватало ледяной вежливости. Ее полуколлеги из BIS были представлены на поле боя аж в трех различных вариантах, и только Ренару был вполне понятен мотив отдела собственной безопасности: действуй, пока ничего не определилось. Завтра ветер переменится, начальство сменится или купит себе прощение, и большая часть твоей работы, твоих планов и надежд пойдет ищейкам под хвост. Чисто полицейский мотив, который этому трио из соседнего ведомства был, конечно, непонятен. Как непонятно и зачем удирать из такой обстановки, прихватив троих детей, «если тебе сказали — сиди дома». Они уже знали про неожиданное явление Дианы и все, что из этого последовало. Шону было неловко перед Гансом: в итоге именно боец Тавитяна спас его дочь и безопасно доставил ее в достаточно надежное место. Увы, сделанного не воротишь, и Шон надеялся, что у него будет возможность отблагодарить и извиниться. «Итак, Карловы Вары. Дурацкое обвинение, дурацкая случайность — но это легко и просто разрулить, даже не дергая за слишком большие рычаги. Это не Портленд…» Глава отдела BIS позвонил в участок и два босса, полицейский и безопасник, мгновенно пришли к взаимопониманию: и задерживать не за что было, и вышло нехорошо, учитывая, чьи это дочь и жена. Так что — нет, не отпустить восвояси, конечно, а передать со всем почтением в руки сотрудников, которые вот-вот прибудут. Наказывать, конечно же, никого не нужно, но на будущее… Получив отчет о том, что примерно через час на месте будут доверенные люди и без лишнего шума заберут всех пятерых из участка, Шон собрался ехать навстречу, но его попытались отговорить. Сначала он не собирался их слушать. — Ваше высочество, — сказала рыжая свояченица, протягивая ему пластиковый стакан на прямой ладони. Обычное обращение в ее устах звучало невыносимо саркастично. — Сделайте то же самое, пожалуйста. Он попытался — и мгновенно разлил воду. Руки, оказывается, дрожали как у старика с болезнью Паркинсона. — Яд и электричество, — кивнула она. — Вы не сядете за руль. — Дайте мне шофера. — У нас нет достаточных сил, чтобы тебя прикрывать, — мрачно сообщила Алёна. — Сядь и жди. Потерпишь. — Иди ты к черту! — Он встал, направляясь к двери. Шон, конечно, оказался тут без машины, кошелька, карточек и даже телефона — и даже без пальто — но это ненадолго… Его очень аккуратно — крепко, но без малейшей враждебности, — взяли под руку хорошо знакомым ему полицейским приемом, который в любой момент мог перейти в болевой захват. Втолкнули в соседнюю комнату. Тут, кажется, располагалось что-то типа кабинета психолога. Стол, стеллажи, кресла, диван… Иван не удосужился включить свет. Обоим он был не слишком нужен. — В нынешней обстановке очень легко попасть под случайный выстрел, — сказал он с привычной медлительной наставительностью. — У нас нет ресурсов. Потребуется время. За это время она как раз окажется здесь. Шон уже собрался и его послать к черту: все, что говорила эта ледяная глыба, было совершенно разумно и обосновано, но Ренар знал, знал, знал, что он должен был быть там, а не здесь. Сирена у него в голове орала, не переставая, заглушая и собственный голос рассудка, и любые доводы извне. Родственник смотрел на него в упор, стоя в полушаге лицом к лицу. Роста они были примерно одинакового. Как обычно, Шон не мог даже предположить, что у того на уме. Что происходит за голубым зеркалом. Он чувствовал себя загнанным в томограф: тесно и тебя сканирует что-то неживое. — Если ты уверен в своих предчувствиях — я поеду с тобой сам. — Шон, должно быть, отвесил челюсть, потому что Иван соизволил объясниться: — Я знаю свою сестру. Если с тобой что-то случится… Ренар не умел читать мысли, но на этот раз практически услышал: «Мы ее потеряем», и он подозревал, что отнюдь не в смысле хороших отношений. Отъехали они довольно недалеко. Их почти сразу подключили к скандалу в прямом эфире, и даже через помехи и лакуны в системе «трубка к трубке» Шон по тону разобрал основное. Они опять не успели. Промахнулись. Не рассчитали. Чешского он не знал, и ему переводил Иван. Синхронист из него был тот еще — он явно урезал три четверти «лишнего» текста. Тот самый начальник участка вообще-то позвонил отчитаться, что все в порядке, люди из BIS прибыли и забрали — и заодно попенять на то, что при его степени сотрудничества ни он, ни его подчиненные не заслужили подобного хамства. Присланные за задержанными вели себя крайне нагло. Начальник отдела, который точно знал, что его люди находятся еще минимум в 20 минутах езды, чрезвычайно удивился и еще больше обиделся за своих несправедливо обиженных подчиненных. Потом до них дошла основная суть: ценных задержанных забрал черт знает кто. У начальника участка, правда, было некоторое оправдание — неподалеку от вокзала нашли свежий труп мужчины с признаками насильственной смерти, что по местным меркам было далеко за пределами конца света, так что и он сам, и его заместитель, и еще многие были на выезде на место преступления. Задержанных вообще отдавал какой-то дежурный диспетчер, он же и пожаловался начальнику, сообщая, что все выполнил. Шон с Иваном переглянулись, и Иван вклинился в разговор, запросив описание трупа и характера повреждений. Никто не возражал и не спросил, зачем. Им даже переслали фото с места преступления. Даже несмотря на то, что тело выглядело так, словно рядом с ним взорвалась граната, оба мгновенно его узнали: Роман, шофер и охранник Юлии. Способ убийства был Шону смутно знаком, а вот Иван узнал его мгновенно и сказал что-то непонятное по-русски, потом перевел: Geölterblitz{2}. Да, действительно — чрезвычайно внезапно подвернувшийся нетопырь. Шон только один раз пересекался с такими лично, было это довольно давно, в Портленде и никакого отношения к политике не имело. К тому же, в том деле никто не выжил. Как и в Клостернойбурге не выжил тот нетопырь, что внедрился к Аник. Сотрудники BIS получили новые указания: не оставить от участка камня на камне, узнать, кто слил сведения на сторону, а главное — собрать до крошки все, что могло быть полезным в дальнейших розысках. Теперь-то никто не спорил, что всем нужно как можно скорее лично выдвигаться в направлении Праги. Впрочем, основная работа началась немедленно и на самом высшем уровне. Проверки на дорогах, прослушка на нескольких уровнях вплоть до «Эшелона». Большая часть из этого инструментария, как узнал случайно Шон, еще не успела остыть после его собственных поисков, хотя спутниковое наблюдение с учетом времени суток много пользы принести не могло. В другое время Ренар бы оценил затраченные на его освобождение усилия. Что будет дальше, Шон прекрасно знал. Все современные средства были недостаточно хороши для поиска иголки в стоге сена — одной-двух стандартных машин на дорогах Центральной Европы. Машины меняются. Номера меняются. Люди меняются. Политические похищения — это не одинокий маньяк или несколько грабителей банка, это совсем другой уровень обеспеченности ресурсами. Так и получилось. Они провозились, обрабатывая данные до полуночи. Полиция простая, дорожная и военная в Чехии и всех сопредельных странах стояли на ушах, останавливая и проверяя чуть ли не каждую машину. Ничего, разумеется, не нашли. То, что в участке действительно обнаружился добровольный помощник из старого состава Феррат, тот самый дежурный диспетчер, не слишком помогло. Ничего он толком не знал. Связались с ним, надавили, угрожали, знали все сами — вот он и выложил все, что слышал, включая информацию о переговорах начальника с BIS. Как он теперь клялся, жалобу он добавил в звонок шефу, желая привлечь внимание к ситуации. Забравших дежурный описал, а транспортное средство не разглядел. Ему запретили выходить наружу и велели отключить камеру на парковке. Он отключил, правда, на несколько секунд позже, чем приказали, так что модель и номера зафиксировались. Вот только машину эту нашли неподалеку на круглосуточной автомойке пустой и прекрасно вычищенной. По словам удивленного персонала, владелец расплатился за мойку и полную химчистку салона налом вперед, сказал, что пойдет выпить пива — и не вернулся. Камера на автомойке была, но ничего, кроме невнятного абриса мужского лица под капюшоном — погода же, — не показала. Где похищенных пересадили в другую машину и в какую, местные камеры наблюдения не показали. Они вообще покрывали в основном шоссе, а съезды и проулки в лучшем случае попадали в поле зрения частных камер, и это в норме была бы унылая следственная рутина на несколько дней: обойти, договориться, просмотреть. Сейчас их ломали безжалостно и без малейшего сомнения, но ничего не нашли. Слепых мест на карте хватало. Во время поисков Шон то и дело ловил на себе бесстрастный взгляд Ивана: его использовали как индикатор. Сам он знал: «все живы, но в предельной опасности». Чуть после полуночи случился прорыв, которого Ренар втайне ждал с самого начала. С ним связался наемник. Он дал точные координаты — промзона в Нюрнбергской агломерации — и описал то, что успел увидеть на месте. Под конец с ним уже говорил в основном Иван, задавая узкоспециальные вопросы. Эти два отморозка прекрасно понимали друг друга, а Шон их только отчасти, но ему хватало и услышанного, а также выражений лиц всех троих родственников, чтобы понять: все довольно плохо и это, скорее всего, надолго. *** Она успела раз пятнадцать повторить с Дианой песню про висельника и раз десять про Лореляй, расчесать и уложить девочку спать, накрыв своей курткой, и перейти к очередной колыбельной — благо, за дверью давно не было никого из нервных и суеверных, — когда нервные и суеверные вернулись в силах тяжких. «Ай, то не пыль по лесной дороге стелется, ай, не ходи да беды не трогай, девица! Колдовства не буди, отвернись, не гляди…» — Что это? — спросил баритон. Четкая дикция человека, привыкшего командовать, и истеричные нотки усталости или раздражения… — Какое-то заклинание, сэр, — ответил голос, повыше и с акцентом, который Юлия опознала с паническим ужасом: «Неужели предательство именно с этой стороны?! Неужели она готова усадить сына на престол даже и такой ценой?» — Мы не рискуем ее прерывать. Я должен сообщить, что для вас крайне рискованно… Баритон коротко хохотнул: — Открывай. На пороге возник высокий мужчина средних лет, с приятным лицом и аккуратной бородкой. Выражение на лице резко контрастировало с правильными чертами. Вид у его высочества был такой, словно за ним пару часов подряд гнались бешеные собаки. Он оглядел подвал налитыми кровью глазами и уставился на Юлию с оскалом гиены. Зубы, как автоматически отметила Юлия, у него были просто отличные — крупные, ровные и явно отбеленные. Непонятно, что мимика должна была означать, но Юлия на всякий случай поморщилась и поднялась из кресла. Диана бросилась к ней под столом. Два охранника с автоматами в руках — здоровяк в той же сборной форме из ближайшего военторга, и второй, пониже, посуше и в бежевой форме вроде советской «песочки», но иного кроя, — скорее целились в спину своего босса, чем в Юлию или Диану, и это пугало больше всего прочего. — Он мне мешает! — закричала девочка. — Я не могу дышать! — Оставьте ребенка в покое! — быстро сказала Юлия, хотя прекрасно понимала, что Диана просто была напугана и к тому же совершенно намеренно врала. Без воздуха в лёгких так громко и членораздельно не кричали. Сама она постаралась вспомнить, как чувствовала себя в присутствии покойной — теперь хотелось надеяться, что и вправду покойной, а не как некий нетопырь — Вильгельмины. Уж если ее считали ведьмой… Незваный гость бросился вперед и выхватил Андрея из импровизированной колыбели, отступил на шаг — Юлия успела схватить дочь — и приставил к его голове ствол пистолета. — Заткни ее, ведьма! Юлия смерила расстояние: двигаться слишком опасно. «Он успеет выстрелить. У него в руке Glock 22 и там просто нет предохранителя. Охрана успеет выстрелить.» Андрей не заплакал от грубой хватки чужого человека, он сжался в комок и молчал, и молчание это ощущалось матерью как рябь в душном воздухе. Юлия прижала к себе Диану, нагнулась и громко прошептала: — Милая, молчи и не шевелись. Ни слова, пожалуйста! Она вдруг поняла, что Диана вовсе не напугана. Совсем. Девочка была полна азарта. Это беспокоило. Диана слишком мала, слишком безрассудна. Она может погубить всех. — Диана, пожалуйста, не шевелись! — повторила Юлия еще раз. Девочка покорно замерла. Юлия услышала в воздухе знакомое хихиканье и мысленно завопила: «Нет! Не смейте! Ничего не делайте! Слишком опасно…» За спиной Виктора стояли двое с автоматами в руках, и они были опасны не менее их господина. Тот, что пониже, с округлым лицом в пепельной рамке короткой стрижки, смотрел прямо на Юлию. Он стоял дальше, почти у самой двери. — Молодец, ведьма, — процедил Виктор. — Веди себя разумно и я пощажу твой выводок. — Это же дети, ваше высочество, — ответила Юлия, стараясь звучать более напуганной, чем была на самом деле. Как ни удивительно, для этого пришлось применить все зачатки актерских навыков, и по ее оценке, не поверил бы не только Станиславский. Эмоции просто отключились. Осталось странное ощущение лязга и скрежета внутри. Как у старого сканера. «Она одна, с тремя детьми, перед тремя вооруженными отморозками. Она представляет для них некоторую ценность как заложник для торговли с Шоном, но сойдет и любой ребенок. Они убьют двоих из четырех, даже не задумываясь. Один ребенок нужен Виктору. Второй ребенок или она сама — предмет торга с Шоном, если он, конечно, жив. Еще двое — разменная монета для устрашения или демонстрации серьезности намерений…» Дочь у нее в изгибе руки сидела тихо-тихо, как маленькая мышка. Виктор с Андреем на руках стоял недалеко от двери. Юлия выжидала, выбирала момент, который мог никогда не наступить. Снаружи были еще люди. Она слышала: трое, не меньше, прямо в коридоре. Плюс еще десяток во всем подвале. Вооруженная, но крайне непрофессиональная толпа, которая будет стрелять на поражение по кому попало, если лишится командования. Чтобы действовать, ей нужно было чем-то отвлечь визитеров. Любых двух из троих. Ей нужно было, чтобы Виктор отвел ствол в сторону, от головы ее сына, тогда был шанс: принц был довольно массивным и стоял так, что перекрывал траекторию выстрела либо одному, либо другому. В присутствии Виктора Диана должна была быть бессильна. Юлия помнила это по себе: сон, равнодушие, безучастность к своей судьбе. В случае девочки это было явно не так, хотя Юлия видела: ведьме не по себе. Азарт и злость — это реакция на чувство скованности, хорошая реакция, но сейчас опасная… — Тихо, — сказала она, положив руку девочке за плечо и прижимая к себе. Диана не вырывалась, но осторожно развернулась так, чтобы видеть комнату. — Стой тихо. Виктор одобрительно кивнул. — Отдайте ребенка мне, — попросила Юлия. — Ваше высочество, я вас прошу, я умоляю… Как всякий глупый садист, Виктор среагировал на «прошу» и еще больше — на «умоляю». Как будто слова что-то могли значить… — Попроси меня как следует, ведьма, — процедил он через оскал, и повел рукой с пистолетом. — Пожалуйста! — она сделала шаг вперёд и опустилась на колено. Диана стояла рядом, Юлия прижимала ее к себе правой рукой, опуская дочь ближе к полу. Менее глупый человек уже отскочил бы назад, но Виктор торжествующе усмехнулся. Он упивался ситуативной властью. Юлия пыталась просчитать, как далеко его можно завести. — Ваше высочество, пожалуйста, отдайте мне моего мальчика… — Это у нас ма-альчик… — сказал Виктор, отводя ствол от виска Андрея, и глядя на него и на Юлию сверху вниз с широкой искусственной улыбкой. — Отлично. Пожалуй, его я оставлю про запас. А ты, ведьма, сейчас позвонишь своему мужу и скажешь, что если он не отзовет свою стаю шакалов, я буду убивать вас по очереди. — О чем вы, ваше высочество? — спросила Юлия, и ей даже не потребовалось притворяться: про банковско-биржевую эпопею она забыла начисто. — Он должен все прекратить и предоставить доказательства, что это не я. Иначе я начну с младшей девчонки, а потом продолжу второй. Я заставлю его смотреть. — Я не могу позвонить. У меня нет телефона, — честно сказала Юлия. «И вероятно некому звонить» она не добавила. Она всей кожей ощущала, что в комнате нагнетается нечто… сверхъестественное. Волоски на руках и вдоль позвоночника встали дыбом. Что — она не знала, и надеялась только, что сумеет достаточно долго отвлекать визитеров от происходящего. — Это не проблема, — усмехнулся он, опуская руку с пистолетом и поворачивая красиво посаженную голову — фотогеничный был бы монарх, что ни говори, — в сторону охраны. Направо через плечо. Тот, что повыше, услужливо полез в карман. Той же рукой, палец которой недавно держал на спусковой скобе, как в паршивых сериалах. Это было очень своевременно, потому что слева, над столом поднялась старая алюминиевая вилка, и это был не единственный предмет, взмывший в воздух, и охранник в «натовке» не смотрел туда, он глядел на Виктора, а Виктор косился на него, а третий охранник не мог видеть Юлию через твид и мясо хозяина. — У меня нет, — сказал тот, что в «натовке». — Я принесу, — сказал второй, в «песочке» и повернулся в сторону двери. В воздухе висело хихиканье, а Диана вдруг со всхлипом обмякла на руке Юлии, хватаясь за горло и хрипя, и Виктор автоматически взглянул уже на неё… Юлия бросилась прямо с колена вперёд мимо него. Она схватила ствол болтавшегося на ремне автомата снизу, направляя дуло сначала вверх к потолку, а потом и к голове мужчины. Он не успел даже пнуть ее — дуло вошло снизу под челюсть и пробило мягкие ткани до самого черепа. Юлия потянула на себя автомат, но он прочно застрял в костях. Когда она выпустила автомат и обернулась на громкий возмущенный рёв, Виктор уже падал на пол, обваливая кресло, и из глаза у него торчала рукоятка вилки. Диана висела у него на руке с пистолетом, вцепившись зубами, и при этом подхватывала Андрея. Третий охранник захлопнул дверь, и этот громовой звук поставил жирную точку в батальной сцене. — Диана, никогда так больше не рискуй! — Это не я. Я при нём не могла. Это она! Они! Я только сказала им, что делать! — немедленно начала хорошо отрепетированную истерику девочка. — Тише, тише. Ты умница. — Юлия потянулась, обняла и поцеловала Диану, приговаривая: — Ты всех нас спасла. Но это было опасно, очень опасно. Девочка долго вырывалась и на ощупь была твердой как большая кукла, да к тому же еще и пиналась. Видела бы ее сейчас чешская полиция — точно изъяла бы навсегда. Потом она наконец обмякла. Десятком минут позже диспозиция была такова: Юлия подперла дверь обоими трупами и задвинула защелку на двери. Забрала у покойников оружие, обшарила их карманы, но не нашла ничего полезного. Выпила воды, разлив половину по одежде, размазала остаток по лицу и вытерла его бумажной салфеткой. Положила на стол обоих близнецов и тщательно их осмотрела. Оба улыбались до ушей, до невозможности похожие на карикатуры на Уинстона Черчилля, и были совершенно довольны собой. Что у матери трясутся руки, их не волновало. Диана прошла по комнате, искоса глядя на два трупа с нехорошим интересом, но без страха. Потом влезла под руку к Юлии, изрядно ее удивив. — Я хочу к Лиз! Я хочу к папе! — это тоже было что-то новенькое. Раньше папа стоял в списке любимых мужчин Дианы даже ниже Ганса, не говоря уже о Мартине. — Скоро, — пообещала Юлия, собирая всех троих вокруг себя. — Скоро нам помогут. Если кто-то войдёт, ты упадешь на пол и будешь лежать тихо как мышка. Обещай мне. — Нет. Я могу драться. Я же смогла! — Ты должна позаботиться о малышах, если со мной что-то случится. Ты же старшая сестра. Ты должна дождаться папу или кого-то из наших друзей. Они обязательно придут. Вы должны дождаться помощи. Обещай мне. — Нет, я буду тебе помогать! Юлия думала: «Я не могу, я слишком устала. Я должна… Это чужой, лишь слегка знакомый ребенок, упрямый и своевольный, к тому же, привыкший бороться за себя. Ей пока везёт, но наверняка последним номером Диана исчерпала все лимиты везения. Виктор мертв, но для нас это пока ничего не значит» Юлия вспомнила летнюю историю, едва не стоившую ей жизни. — Диана, детка, ты же можешь позвать Мартина? У тебя раньше получалось, правда? — Нет, — девочка почти сразу покачала головой. — Ему ничего не грозит. Юлия не могла сказать, что рада это слышать. Сарказм сейчас точно ни на что не годился. Главный противник был мертв, но им четверым это пока не сулило ничего хорошего. Параллельно Юлия думала: «Дети, которых не блокирует принц Семьи. Или ему в голову не пришло, все внимание было занято Дианой и мной — спасибо покойному Зигфриду в очередной раз. Или это что-то неслыханное, как и их происхождение» Тут Юлию вдруг, должно быть, от того, что заняться было совершенно нечем, а спать нельзя, осенило: принц Виктор был просто-напросто бесплоден во всех смыслах. Он даже блокировать никого не мог. Фальшивка, в отличие от своей матери. Загадочная магия Семьи то ли никогда его не признавала, то ли в какой-то момент покинула его. Скорее всего — покинула сравнительно недавно. «Интересное предположение, но как его проверить? Ставить опыты на фон Доннерсмарках и других дальних родственниках? А Шон? Он что, научится?» Ей не нравились два трупа в комнате и дверь с символической задвижкой, которая открывался внутрь: выбить будет не так уж и сложно. Зато были автомат, пистолет, куча мебели для баррикад, сколько-то воды и остатков обеда. Её трясло. Ей было холодно — обычная реакция на рывок и ранее задавленный страх. К сожалению, свернуться и спать она не могла. Впервые в жизни она совершенно намеренно убила человека, а не существо — и ее это нисколько не огорчало. Жаль, Виктора нельзя было убить ещё раз, лично. Юлия села с автоматом на коленях напротив двери, устроив всех троих детей в дальнем углу за опрокинутым столом и поставив еще один сверху. Вошедшие не могли бы заметить их от входа и, может быть, не сразу начали бы стрелять в том направлении. Был, конечно, более простой вариант: выбить дверь и зашвырнуть внутрь несколько гранат. Можно даже газовых. Меньше уборки. Юлия бы именно так и поступила, если бы ей пришлось выковыривать саму себя из этого подвала. Чего могли хотеть наемники или искренние сторонники теперь, когда их господин мертв? Мести? Спасти свои шкуры? Отомстить и потом удрать? Взять заложников, чтоб проще было удирать? Варианты приходили в голову — один другого лучше… Все, чем она располагала — автомат с одним полным магазином, но, возможно, испорченный осколками костей, и рабочий пистолет с неполной обоймой, 12 патронов. Юлия не сомневалась: их ищут все свои и не совсем свои. Отсчет начался ещё в Карловых Варах. Ищут Николич, Сопротивление, родня, Феррат, невесть кто ещё. Рано или поздно найдут. Может быть, уже через час или через минуту. Она только сомневалась, что несколько вооруженных придурков за дверью будут сидеть и смирно ждать этой минуты. Даже если Роману не удалось подать сигнал, если нетопырь сумел ему помешать — прошел сигнал через посольство. Ночь и промзона, одна из промзон, которых тут десятки — факторы, играющие против них. За? Ну разве что упрямство ищущих. За дверью порой звучали шаги. Попарно и по трое, довольно быстро и неуверенно и не приближаясь к самой двери. Если Юлия правильно запомнила планировку, дверь выходила на Т-образную развилку, на ножку Т, и следить можно было, не приближаясь. Наконец кто-то подошел в одиночку и довольно близко. — Миз Юлия… — прозвучал за дверью уже знакомый полушепот. Круглолицый в бежевом, тот, что струсил и сбежал. Значит, это он говорил про заклинание. — Позвольте мне войти! — Зачем? — спросила она в полный голос, зная, что дверь заглушит практически всё. — Я вас и так слышу. — Я не могу кричать. — «Хороший наемник и плохие наемники. Старый прием. Якобы он действует в тайне от остальных в наших интересах». — Вы не хотите домой? «Придумайте что-то поумнее», мысленно посоветовала она южноафриканскому наемнику, но потом решила, что не вполне права. Виктор мертв, и им нечего больше терять. Могли бы уйти восвояси, пока не поздно, пока их не нашли, но, должно быть, хотели выкупить себе безопасный уход. Возможно, они и не собирались причинять вред ей или детям. Но она не собиралась открывать дверь, не выяснив их намерений. «Если они до сих пор не подобрались через воздуховоды с газом или светошумовыми гранатами, они то ли законченные идиоты и плохо экипированные неучи, то ли деморализованы в крайней степени. Или попросту считают лёгкой добычей? Даже после потери босса?» — Миз Юлия, — сказал южноафриканец таким шёпотом, что Юлия вздрогнула: бур, кажется, знал, что у неё острый слух. — Хотя бы подойдите к двери. Она показала проснувшейся Диане жестом «молчи!» и осторожно подобралась поближе. Не к двери, конечно. К бетонной стене рядом, чтобы нельзя было выстрелить через дверь. — Я смогу вас вытащить, — сказал он. — Если вы мне поможете. Юлия знала, что нужно молчать и слушать, но она устала до потери терпения и соображения. Она смотрела на импровизированную баррикаду из двух покойников и испытывала к ним неожиданную симпатию: «Лежат молча, приносят пользу… при жизни бы так!» — Идите к чёрту, — сказала она и добавила, частично наобум: — Я знаю, кто вы. — Тогда вы должны помнить, что в нашу прошлую встречу мои коллеги не причинили вам вреда. Юлия подобралась, прижавшись к стене. Она имела в виду не вполне то, но если наемник сам дал ей последнюю подсказку… Она вдруг вспомнила, увидела с фотографической ясностью, как круглолицый стоял у самой двери, держа на прицеле не ее или детей, а своего напарника и Виктора. В совокупности с акцентом и с так невовремя подкинутой Дианой картина вырисовывалась… безумная и тревожащая. — Так вы работаете на Вильгельмину или Элизабет?! — Госпожа, — на самом деле он сказал что-то невнятное, но Юлия догадалась по смыслу. — Лассаль помогла моим прежним работодателям выпутаться из контракта с наследником ее высочества. На данный момент я работаю на вашего мужа и господина Глассберга. Именно в такой последовательности. Юлия обратила внимание на то, как он говорит: четко, размеренно, очень спокойно и немного монотонно. По голосу никак не похоже было, что человек за дверью взволнован или торопится и пытается изложить все как можно короче. Нет, он словно зачитывал какой-то документ. — Вы убили мою охрану и травили меня невесть чем! — прошипела Юлия. — Убирайтесь к черту, я не верю ни одному вашему слову! — Он так и сказал, — тихо засмеялся человек за дверью. — Ваш муж сказал: тогда скажи ей «феникс». Юлия едва не сползла по стене, у которой стояла. Оказывается, ее муж внимательно слушал ее глупые жалобы на родственников и даже запоминал их. Это было ещё далеко не облегчение, скорее шок: бур служит Шону. Только он был, как ей отчего-то показалось, один, а противников у него — много, и все вооружены. — Со мной трое детей. Может быть, мне лучше подождать его здесь? — Они пошли за огнеметом, миз. Я попробую убедить их оставить вас в живых ради выкупа. — Почему бы им просто не уйти? — Они боятся мести. — Что за чушь? — Они напуганы, миз. Вы поторопились. — Вы можете их просто увести? Я не смогу ничего сделать с тремя детьми на руках! — Я попробую. Формально я командир этого зоопарка, но всего второй час, а принц мертв… всё, идёт патруль. Я вернусь. Итак, трусливый, а точнее ловкий и расчётливый наемник работал на Шона? Ее дорогой супруг ухитрился не только всунуть своего сторонника прямо к Виктору, он ещё и связался с ним в последние сутки? Значит, он жив? Точнее: был жив на тот момент? Юлия сомневалась, что, вербуя южноафриканца неделю или месяц назад, Шон дал бы ему именно этот ключ. Нет, тогда он и предположить не мог, скорее всего… Юлия пыталась представить себе мотивы бура. Командир зоопарка всего второй час? Значит, будет осторожен, потому что в любой критической ситуации разношерстный сброд, последняя надежда Виктора, повернет оружие против него, чужака, претендующего на власть. А это наемнику, конечно же, не нужно. Если бы его целью была смерть Виктора, он мог бы и сам его убить, но бур — профессионал и хочет остаться в живых. Поэтому он выжидал удобного момента и не будет рисковать теперь. Шон не наградит его за провал, а ордена посмертно таким людям не интересны. Напуганные люди иррациональны. Логика подсказала бы: бросить пленников, уйти, затеряться. Может быть, Ренар не будет мстить каждому рядовому наемнику. Скорее всего, не будет. Его истинный враг мертв. Страх и паника говорят другое. Перед безумным суждением страха термобарический заряд может выглядеть как отличное решение. Нет живых свидетелей — нет улик? Для колдуна, хоть и полукровки? Уточнение: для колдуна-полукровки, которому помогут разом Сопротивление, Феррат и ФСБ? Юлию совершенно не согревало знание, что расплата за их смерть будет такой, что вздрогнет планета. Она предпочла бы мирное разрешение вопроса. К сожалению, в этом ей приходилось хотя бы частично положиться на незнакомца, о котором она знала только, что он, вероятно, родом из Кейптауна. Ещё то, что он отчего-то не устранил Виктора раньше, до входа в подвал, и зачем-то скормил ему глупость про заклинание. И главное: он из той самой компании, бойцы который взяли ее в плен и убили Драгана с ребятами. Портрет вырисовывался довольно паршивый. Юлия чувствовала, что от полноценного приступа паранойи ее отделяет немногое. Дети словно ощущали это и вели себя непривычно тихо. Близнецы спали и даже пока не просили грудь. Диана тихо свернулась вокруг них, хотя и не спала. В комнате было достаточно тепло и уже душновато. Кажется, здесь вообще не было вентиляции. Юлия не знала, как скоро для них станут актуальны вопросы санитарии. Пока что роль туалета и мусорного бака играл дальний угол. Снаружи, в отдалении, звучали голоса, но слишком далеко, за несколько поворотов. Выстрел, ещё один. Хотелось бы надеяться, что наемники просто перестреляют друг друга, а уцелевшие разбегутся — но она автоматически прикидывала, что будет делать, если убьют именно бура. Она надеялась, что наёмник уже связался с Шоном, Глассбергом или хоть с кем-нибудь, но пока что с ним нельзя было нормально поговорить. Юлии достаточно было бы выбраться наружу. От свободы её отделяло некоторое число вооруженных напуганных людей в бетонном лабиринте. Весёлый сюжет для компьютерной игры. Весной, во время истории с Френе, это не казалось особенной проблемой, а ведь изначально у неё не было даже оружия… Оставить близнецов на попечение Дианы? Слишком рискованно. Диана плюс южноафриканец? Уже лучше, конечно — если он согласится. Выбраться. Связаться с кем-нибудь. Или — подождать? Огнемет… убедительный аргумент. Юлия поежилась. Правда ли это? Сам наёмник мог говорить правду — ту, в которую верил. Могли ошибаться или солгать те, кто сказал ему. Она вспоминала план здания: длинный коридор, в конце дверь ее комнаты, справа и слева коридоры покороче. Да, выстрелить из огнемета у них возможность будет. Она подумала: «Я хочу, чтобы кто-нибудь пришёл и сам разобрался со всем этим» Она подумала: «Соберись, тебе не на кого рассчитывать, ты отвечаешь за троих» Было холодно, несмотря на нормальную температуру в подвале, хотелось пить, спать и плакать одновременно. Юлия старалась дышать глубоко и ровно, зная, что всё трио крайне чутко реагирует на её настроение. Пришла пора что-то решать. Она прислушивалась и вспоминала, сколько человек, сколько разных лиц и костюмов видела. Примерно полтора десятка, может быть, чуть больше. Минус один или два. Минус один помощник. Условно — пятнадцать вооруженных человек. Fifteen men of 'em stiff and stark… *** Ганс никогда не служил в спецназе и не освобождал заложников, но он достаточно часто брал штурмом неприступные объекты и вытаскивал арестованных, чтобы без сомнений оценить ситуацию как яркий пример FUBAR — Fucked Up Beyond All Rescue. Огромная промзона. Частично действующий завод, первые корпуса которого построены еще в конце 19 века. Отсутствие точных планов наиболее старой части. Подземная часть, о которой работники были осведомлены только частично. Лучше всего о ней, как оказалось, были осведомлены в местном клубе пейнтболистов. Увы, разбуженные в ночи с требованием срочно по памяти начертить карту подземелий, в которых они резвились без согласования с администрацией, пейнтболисты были полезны лишь отчасти. Четырнадцать разномастных вооруженных индивидуумов под весьма условным командованием человека, которого они увидели впервые в жизни, и он, конечно, был назначен Виктором, но Виктор, вот незадача, помер, и это окончательно подорвало легитимность нового командира. Четырнадцать разномастных вооруженных индивидуумов на окруженной в пять колец территории. Прекрасно знающих об этом. Слышащих все эти вертолеты и сирены, видящих сквозь окна и щели плотность оцепления. Имеющих в качестве единственного шанса выжить четверых заложников. Сборная шваль, которая будет невольно эскалировать ситуацию просто потому, что они ничего не знают о грамотной торговле, а в голове у них только сплошная голливудщина в качестве примера для подражания, или, выражаясь более современным языком — ролевой модели. Толстые каменные стены подвала, недоступные сканированию с воздуха. И как бы командир, который при всем желании не сможет перебить всю компанию, и, к счастью, не станет, потому что после этого торговля может перейти в неконтролируемую резню. Штурм был практически исключен. Точнее, штурм рассматривался в качестве крайней меры: для спасения последнего заложника. До этого — только классика жанра. Переговоры, торг, психологическая обработка, идентификация, задействование родных и близких похитителей. Ганс точно знал, что во всем этом он едва ли может сыграть важную роль. Тем более, они прибыли на место на несколько часов позже первой группы, хотя и не в числе последних. В крайнем случае, его услуги бы прямо запросили — все спасатели были на связи между собой. — Нет, — сказал Ганс Терезе, которая рвалась предложить свои услуги координационному штабу, расположившемуся перед главными воротами завода. — Мы туда не пойдем. Мы пойдем другим путем. Как говорит одна моя знакомая, нормальные герои всегда идут в обход. — Ты не знаешь, что я могу. — Там таких трое, — напомнил Ганс, и не стал добавлять, что они могут намного больше, а главное, мыслят намного трезвее. По крайней мере, настолько трезвее, чтоб не лезть в одиночку в неразведанные подвалы. — Дело не в том, что ты можешь погибнуть. Дело в том, что ты можешь случайно угробить заложников. — Я не в первый раз!.. — Нет, — отрубил Ганс, и, должно быть, перегнул палку, потому что девушка надулась и отвернулась, скрывая заблестевшие глаза. После полутора суток на ногах у Ганса не то что сдавали нервы, не было у него никаких нервов, но сочетание усталости и перевозбуждения постепенно давало о себе знать. Слишком много кофеина, километров, мозголомных реконструкций событий. Париж — Зальцбург — Прага — Нюрнберг. При всей его любви к дороге… Мисс Рубел чувствовала себя не лучше — перелет, драка, перелет, переезд — но куда хуже отдавала себе в этом отчет. Энергии у нее было в избытке, видовые неисчерпаемые запасы, на зависть простым смертным, а с самоконтролем пока еще было не очень. По крайней мере, Ганс надеялся на то, что это пока. У Келли были железная выдержка и стальная броня из закаленного циничного пессимизма. Белокурые бестии выглядели так, словно вместо крови у них был фреон. Юлия даже в ипостаси ведьмы тоже отличалась скорее нордическим темпераментом… Вероятно, дело было в возрасте и опыте. Ганс повел машину в объезд главного комплекса зданий. Здесь уже побывали разведчики, и, видимо, не нашли место хоть сколько-то интересным. — И что мы здесь будем делать? — Можешь пока поспать, — предложил Ганс. — А я буду работать. — Над чем? — Смотри, — показал он полученный в штабе планшет, на котором копились материалы. Ганс принялся уменьшать, увеличивать и вращать разные картинки, пока, наконец, они не стали более-менее пропорциональны и при быстром листании не воспринимались как анимация. Тереза наблюдала за его действиями со сдержанной жалостью, потом наконец сказала «Дай сюда!», перекинула к себе картинки, скачала какие-то приложения и принялась колдовать. По крайней мере, для Ганса все это выглядело почти как ведьминские пассы и смешения разнообразных веществ. Немного одного фильтра, щепотка обработки, три раза постеризовать против часовой стрелки. Как правильно кто-то сформулировал, «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Через несколько минут на экране образовалась картинка наложения полупрозрачных карт и схем. Тереза покрутила ее так и этак, увеличила, уменьшила. Ганс терпеливо ждал, пока она увидит то же, что и он. Тут как со стереокартинкой, бесполезно было говорить «Да вот же, вот!» — человек должен был увидеть сам. — Ого! Из сочетания старого неполного плана, старой аэрофотосъемки, пары слоев гугл-карты и эскиза пейнтболистов возникло, возможно, иллюзорное и ошибочное, но представление о том, до каких краев простирается подземная часть завода, и, главное — что где-то здесь должен был быть старый въезд. На старую съемку попала какая-то фура. — А им ты скажешь? — Тереза, должно быть, имела в виду штаб. — Конечно, — удивился Ганс. — Мы тут не в футбол играем. Но сначала я хочу убедиться, что эта дверь и вправду есть. Ты же ночью хорошо видишь? — Х-ха… — Вот и отлично, потому что прибор у меня только один, а светиться нам нельзя. — Они должны быть вон в том конце. — Тереза постучала по планшету. -Тут километров пять, наверное. — Мне они ничего не должны, — пожал плечами Ганс. — Тебе тоже. Любого из своих новичков он бы за такое количество глупых возражений уже выгнал бы к чертовой матери, но кандидатов в бойцы у него хватало, а Гримм Тереза была в одном экземпляре, и приходилось делать то, что надо, из того, что есть. «И да пребудет с нами терпеливая мудрость Вилли Старка и Уоррена, автора его» *** «Быть близким жертвы примерно так же паршиво, как и самой жертвой. Для всех, имеющих хоть какое-то отношение к ситуации, ты превращаешься в докучливую муху, навязчивую помеху, по определению не имеющую ни права голоса, ни права на полноценное участие в обсуждении». Ренар выучил это еще летом, а теперь повторял пройденное. Объективация, практическое занятие номер два. Тема занятия: беспомощность, унижение, чувство собственного ничтожества. Должно быть, именно в таких положениях людям приходили в голову идеи, меняющие мир — «AMBER Alert», например. В данном случае это еще и касалось не всех близких жертвы, а только его одного. Шурину-то никто не говорил «а вы посидите, пожалуйста, вот здесь, и еще раз постарайтесь вспомнить подробности разговора». Иван возглавил операцию, хотя как почти сразу понял Шон, он скорее играл роль координатора, дирижера. У всех решений здесь не было лица — все тонуло в экспертных мнениях и быстрых обсуждениях. Но формально старший был, и у него был заместитель, само собой — Алёна. Только третья родственница не принимала никакого участия в совещаниях и переговорах, не давала оценок — она просто занималась коммуникациями, и параллельно заканчивала что-то, связанное с финансовым проектом. Ещё она занималась всякой мелочевкой, вплоть до приготовления кофе и заправки принтера, хотя в штабе и вокруг него было в избытке всяких младших чинов и помощников. Шон отслеживал краем глаза, как она на ходу вроде бы совершенно автоматически поправляет разбросанные предметы, отодвигает с краев столов кружки, и точно так же поправляет людей — пресекает попытки впихнуть зарядку в телефон в неправильном положении, вешает на стулья упавшие на пол кителя и кладет перед их владельцами очередной пакет с круассанами. Амплуа секс-бомбы сменилось на амплуа верной и незаметной боевой подруги, но ее все равно было очень много и она находилась практически везде одновременно. Шон не сразу понял, что это такой способ присутствия, маскировки и, главное — контроля. Всё, что она видела и слышала, немедленно узнавали двое остальных. Шону из всего этого доставались преимущественно жалобы — на нерасторопность одних, спешку и нервы других, упрямство третьих. Периодически Анна опускалась рядом с ним на старый стул и говорила, возводя глаза к потолку «Нет, я все-таки сегодня кого-нибудь убью!», рассказывала в чем на сей раз причина, и почему-то Шон переставал себя чувствовать законченным предметом интерьера. Впрочем, он был изрядно несправедлив и нетерпелив — довольно многое с ним обсуждали, например, готовность идти на уступки и пределы этих уступок. «Да обещайте им что угодно», сказал Ренар, и невольно усмехнулся: «Я сам пообещаю. Но не поклянусь». С Шоном обсуждали все, что касалось наемника. Правда, «доверять или нет» оценивал очередной экспертный круг, пределы которого терялись во мраке секретности. Но именно Шон нашел выход на бывших работодателей наёмника, точнее, выход ему подсунул Майснер. Оказывается, Мария Августа фон Доннерсмарк наняла бывших похитителей брата его же караулить, так что те не оборвали все контакты и не ушли на дно с концами. Владелец компании согласился предоставить всю информацию, более того, при определенных гарантиях он был готов лично принять участие в операции. С его слов, данный сотрудник еще прошлым утром, когда все получили приказ отойти и прервать все контакты с персоналом Виктора, уведомил владельца о том, что увольняется. В довольно хамской форме: письмом по электронной почте. После того — как в воду канул. Владелец изрядно удивился, узнав, что его бывший сотрудник решил перейти на службу именно к Виктору, хотя до него быстро дошел подтекст этого маневра. Более всего начальство наемника удивилось тому, что Виктор его на службу все-таки принял. Владелец сообщил, что подобных эксцессов за тринадцать лет — ровно столько существовала компания и ровно столько в ней прослужил «Питбуль» — не случалось, так что он затрудняется высказаться определенно, но вообще «Питбуль» не склонен к избыточному риску и насилию, расчетлив, неэмоционален и всегда стремится к минимизации побочных потерь. Идеальный сотрудник, в общем, а судя по тому, что его до последнего никто не заподозрил в двойной игре — еще и идеальный перевертыш. А почему «Питбуль» — а потому что во-первых, Пит, а во-вторых, всегда добивается результата. И на командование не огрызается никогда. Шону вся эта информация только мешала. Он помнил: «Ваш спутник жив». Он помнил: «Наш общий друг обещал мне за него сумму, достаточную, чтобы прожить остаток жизни легко и спокойно». Он помнил: «Если я смогу, то постараюсь защитить ваших близких». «Я сообщу адрес нашему общему другу так скоро, как смогу». Фальшивый выстрел. Потертые ножны. Нож до сих пор был у него. Шон не знал пока еще, что решит. Опыт говорил о том, что перевертыши, которые играют в странные сложные игры, как правило, заигрываются и гибнут, но, увы, не в одиночку. Интуиция не рассуждала и не приводила аргументы и примеры, а просто говорила «верь». Опыт возражал: он уже один раз пообещал и ничего не сделал, не сообщил координаты. Выбрал свою игру, а не твою жизнь. Другой опыт говорил: но он дал полный отчет по этой площадке, без которого мы бы носились по всей Европе как слепые куры. В момент, когда его «да или нет» вдруг начало что-то значить, Шон уже готов был увидеть в положении близкого жертвы большие преимущества. Если ответственность лежит не на тебе, если ошибка и провал случаются не из-за тебя, то всю оставшуюся жизнь ты можешь с чистой совестью говорить «виноват не я, а тот, кто принял решение», да еще и прибавлять «если бы от меня хоть что-то зависело, я бы сделал все наоборот». Каждый полицейский за свою карьеру не раз становился тем самым во всем виноватым офицером, который принял роковое решение, вечным ленивым некомпетентным идиотом, по сравнению с которым родственник, несомненно, справился бы лучше. Особенно, зная задним числом о возможных рисках. Соблазн был велик. И все же Шон был невероятно признателен, когда перед принятием самого важного за эту ночь решения Иван повернулся и выжидательно посмотрел на него, и Ренар понял: выбор за ним. Какие-то возмущенные голоса с «Но погодите…», «Нет, но…» сдуло одним движением руки дирижера. Шон собирался сказать «нет». Никаких разумных аргументов в пользу начала штурма в запрошенный срок у него не было. — Да, — услышал он собственный голос как чужой, и закусил губы, чтобы не крикнуть «Нет, нет, я передумал!». — Подготовку начать. — Есть начать подготовку, — откликнулся оркестр. *** Ганс с Терезой провозились почти до рассвета. Территория была огромной и крайне замусоренной. На каждом шагу хватало препятствий, начиная от битого кирпича, который скрипел под ногами, заканчивая арматурой, об которую можно было пропороть не только ботинки. К тому же мелкая, но противная ледяная морось то и дело начиналась, прекращалась на несколько минут и возвращалась вновь. Под ногами лужи чередовались с тонкой наледью. С той стороны не происходило ничего, достойного участия. Ганс вполне был готов к тому, что переговоры затянутся на сутки и даже на трое. Похитители могли запросить вертолет, деньги, оружие, безопасный перелет до страны, из которой нет экстрадиции, а еще ящик шампанского и таз черной икры. Могли выдумать какие-нибудь дурацкие политические требования или просто амнистию для всех. Если бы они могли здраво оценить свое положение, они давно бы сдались на милость победителей — и определенную милость Ренар бы им гарантировал. Например, наказание по закону. Проблема состоял в том, что пообещай он им даже беспрепятственный выход на все четыре стороны и подпиши письменные гарантии отсутствия претензий, полтора десятка похитителей едва ли договорились бы между собой и убедили друг друга поверить. Скорее всего, у скоропалительно собранной банды не было ни единого лидера, ни внутренней структуры. Пока что торг шел очень медленно и вяло. Связь в помещении завода не действовала. Приближаться ближе чем на пятьсот метров представителям штаба запретили, угрожая жизнью заложников, разумеется. Вел переговоры — точнее, по большей части уклонялся ото всяких переговоров, — вовсе не тот человек, который слил координаты завода и численность нападавших. Идентификация его по голосу пока еще не принесла результатов. FUBAR, как сразу и показалось Гансу. Долгая, медленная, ювелирная работа, которую было кому выполнять. По ту сторону завода хватало и опытных переговорщиков, и снайперов, и спецназовцев, и техников, использовавших каждую зацепку. Ганс отправился на эту сторону, потому что не любил избытка суеты, адреналина и военных интонаций. К тому же, там он мог бы разве что оказывать моральную поддержку Ренару — тот в ней определенно нуждался, судя по отдельным протуберанцам из штаба, — но… не хотел. Или, скорее, не мог. Не его жанр, мягко говоря. Тут, наверное, и Тереза бы лучше справилась. В найденные проходы в местных катакомбах он тоже ни в одиночку, ни с Терезой на пару соваться не собирался. Но чем дольше он смотрел на карту и чем больше его модель пополнялась новыми сведениями из штаба, тем сильнее ему казалось, что в этом что-то есть. Возможно, старые сведения времен демилитаризации здешних заводов на что-то и годились… К шести утра дела на той стороне были совсем нехороши. Одна группа обнаружила второй вход и предприняла не до конца и не со всеми согласованную попытку провести разведку — и нарвалась даже не на засаду, а на действующую складскую сигнализацию. Похитители отреагировали истерикой и угрозами. Начавшиеся было переговоры мгновенно оборвались. От внедренного в ряды похитителей союзника пришла просьба прекратить подобные действия до его сигнала, и теперь штаб совещался, оценивая, стоит ли соглашаться на предложение. Для того, чтобы хотя бы передать сообщение, контакту нужно было всякий раз выходить на первый этаж. Разумеется, за ним следили, что начисто лишало его возможности полноценно согласовать действия — но кое-какая крайне полезная информация от него приходила. После инцидента с сигнализацией изнутри послышались выстрелы. Перестрелка происходила довольно глубоко. Большинство просто не расслышало ни звука, но пики на приборах были вполне очевидны. Уже не в первый раз с начала операции. Пока что контакт был жив, но каждое сообщение мог оказаться последним. Наконец после долгой паузы пришло сообщение с просьбой через 15 минут начать штурм. Благо, основания к тому были — после обрыва переговоров похитители вообще перестали показываться в зоне видимости. Было уже недалеко до рассвета. Пока штаб стоял на ушах, оценивая надежность контакта — его установили вплоть до тех нанимателей, которых он покинул нынче утром, и на том конце явно были в легком недоумении от такого маневра, — Ганс и Тереза нашли наконец дверь. Точнее, это были ворота в два человеческих роста и шириной метров в пять. Практически случайно. Как оказалось, в темноте и мороси они пропустили створки, выкрашенные в один цвет со стеной, дважды. Ганс взвесил идею проникновения внутрь на пару с Терезой под прикрытием переполоха на той стороне, и она показалась ему не стоящей возможного риска. По основной модели штаба, контакт планировал воспользоваться штурмом, чтобы стянуть основные силы в зону главного входа и вывести заложников через один из установленных на данный момент выходов. Возможных выходов было четыре. Так что Ганса вежливо и твердо попросили взять на себя зону обнаруженной им двери и даже пообещали прислать подкрепление. От подкрепления он отказался. Вот только совершенно посторонних людей ему тут и не хватало. — Почему мы не пойдем внутрь? — спросила Тереза. Ганс вздохнул. У него уже болело горло от бесконечных разговоров. — Представь себе, ты выбираешься по этим коридорам и слышишь кого-то впереди… что ты будешь делать? — Тереза хмыкнула. — И мы говорим о человеке, который на ногах столько же, сколько и мы. Мы здесь на тот случай, если за ними выберется кто-то еще. И если это вообще случится здесь. Вероятность один к четырем. На любой точке, — сказал он, предупреждая очередные предложения куда-нибудь идти и принимать более активное участие. Они заняли сравнительно безопасную позицию шагах в ста от ворот, за кучей битого кирпича и ломаных кусков железобетона. Компромисс между обзором и наличием хоть какого-то прикрытия был тот еще: пришлось залечь на мокрый холодный мусор. Зато хотя бы спать пока не хотелось. Через пару минут после начала запланированного штурма где-то прямо над ними, над низким слоем облаков завис вертолет. Слышимость пропала как идея. Ганс выбранился про себя и принялся левой рукой набивать требования убрать или хотя бы отвести вертушку на некоторое расстояние. В правой он держал пистолет. То ли некому было обработать запрос, то ли его удобство противоречило какой-то тактической надобности основной группы — вертолет продолжал висеть прямо над ними. Ганс только надеялся, что если на борту есть стрелки, они по ошибке не уложат его или Терезу. Лежавшая рядом Тереза вдруг молча толкнула Ганса локтем. Он поднял голову и увидел то, что почти не рассчитывал увидеть. От резкого движения смартфон вылетел из руки, и Ганс потянулся за ним, невольно повернув голову на несколько градусов влево. И увидел то, что увидеть не мог ни при каких обстоятельствах. Вскинутую руку с пистолетом. Лицо в продолжении линии прицеливания. Лицо того, кто давным-давно был мертв. Того, кого он давным-давно убил. И грянул гром. *** Наёмник вернулся гораздо позже, чем ожидала Юлия. Всё это время она просидела у двери в приятной компании двух покойников, радуясь, что все дети наконец заснули. По ее внутренним часам было ближе к утру. Часы Виктора, к ее удивлению, не что-то вульгарно дорогое, а Tissot на довольно поношенном кожаном ремешке, показывали двадцать минут одиннадцатого — явно, не центральноевропейское время. За прошедшее время в отдалении слышались еще голоса, шаги и выстрелы, но в коридор заглядывали только патрули. — Вы не спите? — вполголоса спросил наёмник. — Наши дела не очень хороши. Я дал координаты еще ночью, убедившись, что вы тут, и нас наконец-то обнаружили. Начались переговоры, и я боюсь, что это надолго. Штурм здесь крайне затруднен. — Я потерплю, — вяло сказала Юлия. — Это не оптимально для вашей безопасности. Зоопарк не может договориться даже между собой. — Вы не можете с ними разобраться? — спросила Юлия, хотя прекрасно знала ответ: не может, не хочет и не станет рисковать, да и если он погибнет в попытке, никому здесь легче не станет, ровно наоборот. Наёмник не ответил, а попросил подождать ещё некоторое время. Юлия пожала плечами, скорее сама для себя. Что ей еще оставалось? Ждать и надеяться, что идея огнемёта утратила актуальность, что сюда не ворвутся достаточно большой группой или забудут, что она вооружена, и она успеет сократить численность противника… — Я нашёл план здания. Здесь есть запасной выход, который они не нашли. Я вскрыл замок, ведущий в ту половину цеха. Мы можем выйти по другую сторону. Их отвлекут. Юлия помедлила. Доверять южноафриканцу и хотелось, и не хотелось — должно быть, по инерции. Он, конечно, сумел втереться в доверие к Шону и главе Феррат разом, но у Юлии было закоренелое, вынесенное из семьи, предвзятое отношение к двойным агентам и смене сторон: «Единожды солгавший, кто тебе поверит?». Хотя кому теперь он мог ее продать? Некому уже… — Хорошо. Она открыла дверь — пришлось повозиться, оба покойника и при жизни не отличались малым весом, — и впустила наёмника. Следом за ним ворвался холодный свежий воздух, и у Юлии внезапно закружилась голова. Оказывается, внутри было куда более душно, чем она замечала. — Берите старшую, — сказала она, поднимая Близнецов. Теперь у неё были заняты обе руки, но она надеялась, что в случае чего осторожно опустит младенцев на землю, а полагаться на приоритеты бура не хотелось. К тому же, ему предстояло идти первым. Диана не проснулась, пока ее поднимали и несли первую сотню метров по темным коридорам. Мирно висела на плече у наёмника как скатка среднего размера. Поворот за поворотом они двигались, и голоса оставались за спиной. Юлия еще в подвале заметила, что южноафриканец чуть хромает, а на груди и рукаве у него брызги крови. Не пулевое ранение, скорее, следы драки, закончившейся в его пользу. Разговаривать пока было нельзя, хотя они сумели выбраться незамеченными. «Потом», сказала она себе, «Я расспрошу его обо всём потом…» Она поняла, что они идут правильным путем, когда сквозь застоявшую тишину коридоров, по которым много лет никто не ходил, начал пробиваться не только влажный уличный воздух, но и шум винтов вертолета. Маленькая ведьма не проснулась, даже когда ее спустили на землю перед большими воротами для грузовиков. Щель между железными дверями была достаточно большой, чтобы туда можно было просунуть руку и развернуть к себе замок. Южноафриканец вытащил из нагрудного кармана бежевой куртки несколько отмычек на кольце для ключей и занялся замком. Заняло у него это не больше девяноста секунд. Тут свежий воздух, стрекот вертолета и лязг открываемой двери сделали наконец свое дело. Диана проснулась и, должно быть, испугалась, обнаружив себя непонятно где под ногами у непонятно кого. На людей в форме и ее подобии она насмотрелась в избытке и ничего хорошего от них не ждала. Девочка взвыла сиреной. Наемник схватил ее на руки и ловко зажал ей ладонью рот. Юлию сейчас не волновало ничего, кроме общей безопасности, и она готова была даже слегка придушить ребенка или вырубить на время, пока на вопль не среагировал «зоопарк», но у бура вышло аккуратнее. Они быстро вышли наружу, в бледный осенний рассвет и холодную морось. Над головой, невидимый за низкими облаками, надрывался вертолет. Юлия просто шла следом за наемником, надеясь, что он знает дорогу. Конечно, им было пока всё равно, куда идти, лишь бы убраться подальше от поредевших похитителей. Диана так и продолжала сопротивляться, пинаться и извиваться, так что буру можно было только посочувствовать — но ни звука из-под его ладони не просачивалось. Вертолет мешал ориентироваться на слух. Должно быть, для того и завис почти над самым зданием. Услышать что-то подозрительное здесь не смог бы уже никто, поэтому Юлия не сразу поняла, что справа, близко от них шумит что-то еще. Она развернулась и на всякий случай опустилась на колено, и в этот момент грянули выстрелы. Один, два, три — не подряд, а из разного оружия. Что-то ударило ее в лицо, перекрыв зрение красной пеленой. Первым делом Юлия подумала, что их обнаружили, а ее ранили, и упала на землю, прикрывая собой младенцев, и ощущая, что на обоих у нее банально не хватает площади тела. Во второе мгновение она поняла, что стрельба прекратилась, сменившись голосами, и наиболее громким из них был голос Дианы, и такого плача в ее исполнении она ещё не слышала… — Не умирай, пожалуйста, я больше не буду! Юлия повернула голову и увидела, что девочка обращается к их спасителю, а он уже не может ее услышать. У него начисто отсутствовала минимум четверть черепа. Юлия прижала Диану к земле и левой рукой потянула под себя, а правой выхватила из кармана парки пистолет и начала прицеливаться в темный силуэт, приближавшийся справа. — Нет! — завопил другой знакомый голос, и Юлия поняла, что он уже некоторое время что-то кричит. — Нет! Не стреляй! Юлия не знала, к кому он обращается, но поверила и помедлила, не отводя ствол, и потому высокая девица в черном, бежавшая к ним, осталась жива. Ганс с пистолетом в руке едва поспевал следом за ней. Юлия встала на четвереньки и огляделась. Никого, кроме этих двоих, поблизости не было. Она провела рукой по лицу и обнаружила, что всё оно в чужой крови и чем-то желеобразном. Единственная мысль, которая у нее осталась — она даже не успела спросить у наёмника, как его зовут. Подбежавшая девица в черной косухе, тоже с пистолетом, но направленным стволом в землю, широко улыбалась, а Ганс — нет. — Кто из вас стрелял? — спросила Юлия, и девица услышала ее через вертолет и Диану, и улыбка сползла с её физиономии. — Моя ошибка, — сказал Ганс, читая то ли по губам, то ли в мыслях. — Я отвлекся… Юлия не стала слушать дальше. Перед ней была просто отличная мишень, но стрелять она не хотела. Ситуация требовала физического контакта. Она выронила пистолет Виктора — всё равно при падении он выстрелить не мог, полицейская модель, — и сделала один шаг вперёд, другой. Ей было просто необходимо, чтобы от девицы в косухе осталось мокрое место. Та слишком поздно сообразила, что ее не собираются обнимать и благодарить. Взгляд метнулся к Гансу, потом обратно к Юлии, которая отлично видела ее глаза — почти черные, миндалевидные, с длинными ресницами, — и белое как мел лицо в обрамлении черного капюшона. Девица сделала шаг назад и попыталась поднять пистолет на уровень груди. Не для выстрела — для подтверждения «Не подходи!», в которое были сложены губы. Юлия попыталась ударом ноги выбить пистолет, но соперница была слишком быстрой. Она не контратаковала, а отступила ещё на шаг. Ганс просто сделал шаг между ними, лицом к Юлии, и обхватил ее достаточно крепко, чтобы понадобилось что-то ему сломать, чтобы высвободиться. Уперся лбом в лоб. — Это случайность. Моя ошибка. Чертов нетопырь. Я отвлекся… — слышала она словно издалека. — Успокойся. Все здесь, с той стороны. — Все там, а ты тут? — спросила она, с удивлением слыша свой собственный голос, монотонный и лишенный интонаций. — Ну я — это я, — улыбнулся он, близко-близко, настолько, что она чувствовала его дыхание: лакричная жвачка и кофе, и видела, что он измазался в крови, покрывавшей ее лицо. — Хорошо, только убери её, — сдалась Юлия, у которой не осталось сил на ответ, который бился внутри: «Лучше бы ты был там, где все, и ты, и особенно эта ваша с Майснером новая игрушка. Лучше бы ты был не настолько ты». Ганс отпустил ее и что-то приказал девице, которая с видом оскорбленной невинности пошла к стоявшей вдалеке машине. Оба они сели на землю — Близнецы на руках у Юлии, Диана на коленях у Ганса, — и принялись ждать. Молча. *** Начало штурма заводского здания, должно быть, грохотало как апофеоз сражения при Меггидо — но Шону казалось, что вокруг оглушительно тихо. Может быть, потому что в отведенной под командно-коммуникационный пункт комнате сейчас и вправду стояла тишина как в диспетчерской, которую прерывали только отдельные сухие шелестящие реплики: «Третий — на позицию, пятый — подготовиться к занятию позиции», «Гольф, не слышу подтверждения», «Всем техникам — освободить частоту». Именно в диспетчерской Шон сейчас и стоял, и сидевшие вокруг него за разномастной аппаратурой люди занимались примерно тем же: передвигали опасные ценные объекты по ограниченной сложной территории. Самому ему осталось только ждать. Минуты тянулись медленно. Он не замечал тех, кто так же молча стоял рядом с ним и за ним. Он смотрел сквозь чужие мониторы, ощущая обстановку кожей и прислушиваясь к внутреннему голосу. «Опасность — опасность — опасность», равномерно и монотонно бился внутри колючий пульс. И вдруг затих. Шон не осознал, что глядя на него, кто-то стоявший рядом приказал что-то искать, и следом за этим тишина диспетчерской разбилась на осколки голосов. Он не услышал чье-то заметно более громкое и живое чем обычно «Вижу!» и рябь ответов, вопросов, уточнений. «Есть визуальный контакт» «Есть идентификация» «Неустановленный объект» «Готов работать, жду подтверждения» Он вышел из ступора только, когда под окнами завизжали тормоза и хрустнуло железо, и он сквозь решетку увидел черный размытый силуэт. Шон двинулся ей навстречу, и они почти столкнулись в дверях. Тереза промокла насквозь — капюшон, волосы, даже на лице у нее были капли дождя. — Ну? — спросил он. За ту долю мгновения, что Тереза открывала рот, он успел пообещать кому-то незримому и всемогущему свыше, что если все обошлось, то он станет идеальным подкаблучником, никогда не будет спорить, заставлять и навязывать свою волю. Никогда. Никогда. — Все живы, — сказала Тереза самое главное. — Но знаешь, кэп, твоя жена — бешеная сука! Шон отчего-то совсем не удивился такому продолжению, и даже не подумал возмущаться. Он уже знал, что до конца своих дней будет смотреть на все через призму той снятой с борта вертолета картинки, что застыла на мониторе ближайшего оператора… той, где одна женщина пытается прикрыть собой всех его детей. — Дорогая моя, — сказал он, чувствуя, как губы разъезжаются в улыбку крокодила. — Ей — можно.