Это случилось в октябре...

Ветер треплет календарные листы и подталкивает время вперед. За летом идет осень, приближается холод. Он пробирается под кожу и грозит раздробить кости в порошок, оставить тело безжизненным и слабым. Ночь становится длиннее, темный мир покрывает светлый и несет за собой лишь страшные, пробирающие до внутренних органов мысли. Кровь в жилах застывает, как при быстром скачке до галактики и обратно. Дыхание замерло. «Последняя осень…!» - слышится из радиоприемника, что стоит на вымытом до блеска подоконнике. Белым бело, но мир отнюдь не светлый. Здесь все покрыто горестью и муками, стены хранят на себе отпечатки холодных исхудавших пальцев, а постели пропитаны последними слезами, скрытыми когда-то от всего мира. Вид из окна скверный: разбитая дорога, ведущая к порогу больницы, и снующие туда-сюда люди в белых халатах. И все это на фоне болотного цвета осени, которая пропитана чем-то холодным, пугающим. Вечная мерзлота, окутавшая это место, теперь уже никогда не нагреется до нормальной температуры. Теперь уже ничего не будет нормально. Чимин всматривается в желто-красное пятно за окном и медленно проводит пальцами по противно белому подоконнику, подушечками пальцев чувствуя немного шершавую поверхность. Весь его мир – будь то светлый или темный, - строится на ощущениях. Он должен не только видеть, но и чувствовать, чтобы запомнить. Ветер, проникающий в палату №224 через слегка распахнутую форточку, треплет его пшеничного цвета волосы и проходит холодом по телу, накрытому тонкой белоснежной футболкой. Он разворачивается на пятках и медленно бредет к двери, а потом привычно, не постучав, входит в соседнюю палату. На больничной койке, раскинув руки и ноги, лежит темноволосый парень. Его глаза прикрыты, а лицо окутано спокойствием. Он безмятежно спит, и Чимин, в страхе нарушить его покой, тихо прикрывает дверь и на носочках крадется к стулу, стоящему около кровати. Он садится около парня и пытается всмотреться в его лицо. Красивый, бесспорно. Глаза парня закрыты, и в них не рассмотреть того беспокойства и страха, которое окутывает сейчас их обоих. Пусть пытаются пережить вместе, но страх не отступает, им по-прежнему страшно. Но не за себя – друг за друга. Один диагноз на двоих, и время тоже поделено на два. Остается лишь кинуть спичку. Кто сгорит раньше – неизвестно. Ситуация, когда не выживают даже сильнейшие, хотя борются изо всех сил. Победивших – единицы, но эти двое уже проиграли, и знали об этом давным-давно, когда до ушей донеслось от доктора тихое: «Вам лучше побыть некоторое время в больнице». «Некоторое время», которое он предлагал здесь провести, растянулось до такой степени, что уходит вглубь, прямиком до неизвестности. До самого конца. Парень поворачивается на бок и продолжает сладко сопеть, утопать в безмятежности. Чимин ложится рядом с ним, складывая руки под щекой, и закрывает глаза. Он пытается уснуть и скоротать тем самым время до пробуждения парня, лежащего рядом, но в голову лезут воспоминания, которые встают комом в горле и душат изнутри, стягивают около шеи веревку. - Головокружения? – мужчина в белом халате смотрит на Чимина поверх очков и нетерпеливо ждет ответа, который почему-то застревает у парня в горле. – Вы меня слушаете? - Д-да, иногда бывает, - робко отвечает Пак и покрывается мурашками, когда мать берет его за руку и слегка сжимает его пальцы своими. Именно этот момент постоянно лезет Чимину в голову и крутится там, словно на длинной киноленте запечатлен лишь этот день. Ничего не предвещало беды, но Чим чувствовал тогда, сидя у врача в кабинете, что все медленно, но верно приближается к чему-то, что пошатнет его жизнь. Он ясно помнит холодную руку своей матери, которую так отчаянно сжимал под столом главного врача в этом же кабинете через неделю. Помнит, как потерял дар речи, когда услышал, на что указывают результаты анализов. Заплаканное лицо матери, упорно скрывающей поток слез, он до сих пор видит по ночам, перед тем как уснуть. Худший кошмар – знать, что рано или поздно придется разлучиться с близким человеком. Нет, Чимин не показывал своего страха на людях, не показывал слабости и не плакал. Но если бы хоть один человек один раз взглянул пристальнее в его глаза, то он бы утонул в том безграничном испуге, в том бескрайнем отчаянии, что поселилось у него внутри. Ему хотелось тогда отчаянно взвыть, разреветься, разгромить комнату и воззвать ко всему миру. Избитый вопрос «Почему?» так и рвался наружу, но Чимин знал – ответа нет, лишь результаты анализов и громкое «Рак», разлетевшееся эхом по обставленному белоснежной мебелью кабинету. - Мы справимся, все будет хорошо, - вторила его мать, а Чимин кивал в ответ и улыбался, принимая крепкие объятия. Он знал, что не будет; знал, что не справится ни один, ни с помощью матери. И если первые дни в нем была надежда, то и та угасла, оставляя после себя лишь пепел на дне опустошенного теперь сосуда. За год Чимин привык к больничной пижаме светло-голубого цвета и почти свыкся с тем, что теперь каждый его день проходил одинаково скучно. Сначала его водили на разные процедуры и таскали на сдачу крови и анализов. Теперь всем, кажется, плевать. Он теперь один из немногих, которых оставили здесь «догорать». И он бы умер здесь от депрессии и загонов намного раньше, чем ему предрешили, если бы однажды, когда еще был вполне здоров, не столкнулся в бесконечном коридоре с таким же опустошенным взглядом. В тот день они много говорили о том, кто они есть на самом деле. Просто рассказывали друг другу о себе, и ни разу не затронули вопрос о том, почему находятся в больнице и почему ждут часов приема одного и того же врача. Нет, это было ни к чему – они уже и так все знали. Сдружились, обменялись номерами телефонов. Но никто не звонил первым, никто из них так и не осмелился завязать разговор. Пока однажды вечером в палату №225 не поместили пациента по имени Чон Чонгук. «Судьба, никак иначе», - сказал тогда Чонгук и крепко обнял Чимина, который, кажется, даже услышал хруст собственных хрупких костей. И теперь они медленно распадаются на кусочки, тают на все еще теплом осеннем солнце и растворяются в октябрьских дождях. У Чимина в этом месяце день рождения, который, возможно, будет последним, но он мечтает хотя бы просто успеть задуть свечу на праздничном торте и загадать желание, которое, - он знает – не сбудется. А если и сбудется – Чимин не узнает. Никто из них не имеет представления о том, что там, за той тонкой шелковой стеной, за которой начинается иной мир. Есть жизнь после смерти? Даже если нет, Чимин хотел бы кануть в неизвестность именно с Чонгуком. Плевать, если кто-то из них умрет раньше – там они все равно будут вместе. Говорят, что любовь спасает. Да, может, и так, но не в тот момент, когда ты четко видишь весь масштаб трагедии; знаешь, что продолжения и счастливого конца не будет. Но одно Чимин знает точно – пока Чонгук лежит рядом, медленно дышит и тихо разговаривает во сне, все будет хорошо. На этаже их знают все медсестры, врачи и пациенты. Все знают, что между ними не совсем «нормальная» связь, против которой обычно выступают люди, но никто и никогда не смотрел на них с презрением; никто и никогда не испытывал к ним отвращения. Чимина и Чонгука любят за их упорство и за то, как яро они пытаются внести последние светлые краски в жизни друг друга. Все они видели, как кожа Чимина постепенно становится бледнее, а зрение Чонгука ухудшается, но видели и их улыбки, счастливо-грустные взгляды и перешептывания тайком. Чимин никогда не видел родителей Чонгука, в то время как его собственные приезжали в больницу каждые три дня. Паку тяжело видеть своих родителей и скрывать слезы, а старшему почему-то еще сложнее, именно поэтому полгода назад он попросил своих родителей не навещать его. Он пытается сделать так, чтобы было не слишком больно их покидать. Но прикрывать кровоточащую рану ладонью бесполезно – кровь просочится сквозь пальцы и потечет по руке; боли будет еще больше. Чонгук вдруг поворачивается к Чимину лицом и сонным взглядом всматривается в его глаза. Старший кладет свою ладонь на маленькую ладошку Пака и слабо поглаживает тыльную сторону большим пальцем. - Еще одно доброе утро, - говорит он, а Чимин кладет свободную ладонь на щеку старшего и улыбается. Младший подвигается ближе к Чону и прикрывает глаза. Чувствуя тепло младшего рядом с собой, Чонгук облегченно выдыхает – страх не проснуться однажды утром с Чимином в одной постели медленно проникает в его сознание. Ему все чаще снится, как он на рассвете открывает глаза и не видит рядом с собой Пака. И подобные сны мучают его еще некоторое время, пока однажды утром Чонгук не пугается того, что не слышит привычного топота босых ног в своей комнате, а в палате №224 стоит гробовая тишина.