Это случилось в октябре...

Ветер меняет свое направление, на улице становится холоднее. Октябрь подходит к концу и уносит с собой все хорошее и плохое, что случилось за это короткое время, выметает пыль из больничных палат, но не может забрать ту боль, которую оставили после себя пациенты. Есть ли здесь люди? Нет. По бесконечным коридорам блуждают лишь медленно рассыпающиеся на части сосуды, оболочки, которые, в конце концов, исчезают вместе с потоком холодного воздуха. В кабинете главврача на первом этаже, несмотря на позднее время, горит свет. Уставший мужчина в белом халате сидит за рабочим столом и аккуратно складывает бумаги и документы в стопки, подвигая их к краю стола. Он уже тянется пальцами к выключателю настольной лампы, чтобы поскорее закончить работу и пойти домой, как вдруг натыкается на отдельно лежащий тетрадный листок в клетку, с красным крестом в углу, – такие пометки обычно ставились на листах из дневников пациентов. Он покрутил листок в руках и решил прочесть первые строки, чтобы понять, кому принадлежит эта запись. Но, прочитав первую строчку, он не смог остановиться и дочитал до конца. Сегодня он не придет домой пораньше, опоздает на последний автобус и заболеет из-за того, что утром забыл дома шарф. Сегодня вечером, в конце рабочего дня, он незаметно смахнет подступившую слезу, потому что ужасно больно, когда на твоих глазах медленно догорает юная жизнь. « Дневник Чон Чонгука. 2 ноября, 11:18. ...Это случилось в октябре. Через два дня после его дня рождения. Я помню, как он радовался той плюшевой игрушке, что я подарил ему на его девятнадцать лет. Это такая мелочь... Но она обрадовала его так сильно, что я видел, как его глаза заблестели от подступающих слез. Мне его очень сильно не хватает. Каждое утро, когда я просыпаюсь в холодной пустующей палате, мне не хватает его нежного взгляда и неловких прикосновений; не хватает его улыбки и мягких наощупь волос. Начинается ноябрь. Мне становится все тяжелее ходить и писать в дневнике, потому что руки слабеют. Я стал хуже видеть. Завтра еще одно бесполезное обследование...»

***

В палате стало пусто ровно так же, как и в душе Чонгука. Он был слаб, но стал еще слабее, когда от него без применения наркоза оторвали кусок родного и необходимого. Чонгук втайне верил, что у них все получится – трудно залить водой пылающий костер надежды у себя внутри - верил до самого конца. Чимин не должен был уйти так рано, не должен был уйти вообще. Воспоминания – то, что в такие моменты душит больше всего. Это невыносимо, это пожирает изнутри. За окном в ночном тумане горят фонари, а на улице совсем безлюдно. В ту ночь Чонгук впервые сбегает из больницы. Он бесцельно ходит по пустым тротуарам и даже не кутается в тонкую куртку – не чувствует холода; не чувствует ничего, кроме невыносимой боли. Почему они с Чимином встретились так поздно? Чонгук бы очень хотел ходить с младшим на свидания и говорить всякие глупости, стоя под звездным небом; дарить всякие приятные мелочи и баловать сладким. Но их ограничили во времени, нагло отняли право на жизнь, и все, что у Чонгука осталось от такого милого Чимина – это воспоминания, которые доводят до слез. Вот Чимин заливисто смеется над шуткой Чонгука, а вот он внимательно читает книгу и совсем не замечает наблюдающего за ним старшего. Все это нельзя прокручивать в голове без слез и терзаний. Нет, они определенно должны были жить долго и счастливо. Он не поцеловал его на прощание, не сказал в сотый раз, что любит больше всего на свете. То утро он вспоминает с ужасом. Пустующая соседняя палата, бешеное волнение внутри и печальные, влажные глаза всегда доброй и веселой медсестры. Она молчала, но Чонгук понял все без слов. Он не верил до самого конца, отрицательно качал головой и безмолвно вытирал слезы, пятясь к стене. Сидя на холодном полу и заходясь в бешеной истерике, он все еще не верил, что теперь в этих белых холодных стенах для него больше не будет светить то яркое солнце, под которым он готов был растаять до последней капли. То, что Чим больше не придет к нему рано утром и не поцелует робко в щеку, и что больше не будет «Еще одного доброго утра», которые они считали вместе, он понял, когда увидел бледное личико Чимина, которое светилось, словно у ангела, под ярким светом ламп. Он не смотрел на Чонгука, не улыбался, и его ресницы не дрогнули, когда старший дрожащей рукой прикоснулся к его впалой бледной щеке. Он помнит, как Чимин иногда всхлипывал по ночам и судорожно шептал о том, насколько он боится терять Чонгука, боится, что они умрут не в один день, и на кого-то из них обязательно обрушится то бремя страданий и тяжелая участь жизни в одиночку, когда существования для тебя не имеет никакого смысла. Он помнит, как касался мягких губ Чимина своими, ласкал ладонями его прекрасное тело, оставлял следы и выбивал из легких младшего весь воздух. Он дарил ему лучшие дни, но дарил и не менее замечательные ночи, когда они делили звездное небо на двоих, считая мелкие огоньки на темно-синем полотне, а после в мгновение ока меняли поверхности, перемещаясь в горизонтальное положение на жесткой больничной кровати. Они наслаждались друг другом искусно, отдавали и дарили, будто в последний раз. И это был реальный страх подарить друг другу удовольствие в последние минуты. Чонгук может воспроизвести тело Чимина в своем воображении даже с открытыми глазами. Вот он, стоит перед ним, чистый и невинный, ни разу не тронутый, юный и совсем не опытный. Чонгук был первым и последним. Он всегда возносил Чимина до личного божества, ангела, которого хотел бы видеть каждую секунду после смерти. Он прекрасно помнил сладкие стоны младшего, его тягучие поцелуи после бурных ласк и милый шепот на ушко. Теперь вокруг него лишь немая пустота, которую он делит лишь со стремительно наступающей осенью. Холодает.

***

Чонгук сидит на краю кровати и листает свой дневник, который насчитывает исписанных страниц количеством в октябрь и начало ноября. Он перелистывает тетрадь снова и снова, не понимая, куда подевался один из листов. Записи от второго ноября нигде нет, и Чон мысленно ставит для себя заметку спросить у врача, к которому он вчера приходил вместе с тетрадью. Прежде чем уйти, он хотел бы сжечь этот дневник полностью, не упустив ни одной записи, ни одной страницы. Внезапно дверь в палату приоткрывается, и Чонгук слабо дергается от неожиданности – он никого не ждет. Он внимательно всматривается на медленно открывающуюся дверь в попытке понять, кто к нему пришел, но потом резко замирает, обессилено роняя на пол тетрадь. - М-мам? П-пап? – голос Чонгука дрожит и из-за болезненной хрипоты звучит почти не слышно. Он не видел их почти год. В голове мелькнула мысль о том, что его родители постарели. Мать взволнованно осматривала бледное похудевшее лицо Чонгука и он заметил, как она мнется около двери, не решаясь сказать и слова. Ее пальцы дрогнули, она подавила в себе желание накинуться на родного сына с отчаянными объятиями, а отец стоял позади с лицом, выражающим хладнокровность, в то время как сердце у него бешено билось при виде больного и измученного последними днями сына. Чонгук не замечает, как по его щекам безумным потоком катятся слезы, не замечает, как вскакивает с кровати, обнимает своих родителей настолько крепко, насколько позволяют оставшиеся силы. Он слышит, как всхлипывает его мать, и видит, как вытирает выступившие слезы его отец. - Нам очень жаль, сынок. Чимин, наверное, был хорошим мальчиком, - внезапно шепчет его мать, когда они втроем сидят на кровати Чонгука, и заботливо гладит его ладонью по спине. Конечно же, они знали. Тяжело жить, не зная, что происходит с твоим единственным сыном, которому год назад диагностировали рак. Они каждый день созванивались с лечащим врачом, и, хоть знали совсем немного, но все это время были в курсе состояния Чонгука. И о Чимине, конечно, узнали не сразу, но когда эта новость дошла и до них, они не были против. В тот день, когда они узнали о том, что Чонгук потерял то, чем жил последний год, они не смогли не приехать. Они сидели в палате до глубокой ночи, пока время посещения не закончилось. Они плакали и смеялись, вспоминали моменты того времени, когда Чонгук был еще совсем ребенком, рассказывали истории и сжимали руки друг друга, передавая Чонгуку все свое родительское тепло, которое сдерживали в себе весь этот год. Они сдерживали слезы, часто смаргивали влагу и дышали глубже, чтобы не выдать себя, не показать слабость. Но каждый из них знал, что это один из последних моментов, когда они сидят вот так вместе в полумраке холодной больничной палаты и разговаривают обо всем на свете, восполняя потерянное время. - Я очень люблю вас, - слабо шепчет Чонгук. Он чувствует себя сейчас ужасно слабым, беззащитным и больным. Да, теперь, когда Чимин ушел, он впервые осознал, что на самом деле болен, что ему тоже осталось не так много. – Простите меня… Не нужно сдерживать слов и порывов, когда нет уверенности в том, что когда-то еще будет шанс сказать что-то важное, подарить необходимое прикосновение или взгляд. Слова застревают в горле, когда человек стоит перед нами, такой необходимый и любимый, и прорезаются громким криком, когда от этого человека остаются лишь жалкие воспоминания, которые рано или поздно унесет осенним ветром.

***

...Через шесть дней Чонгука не стало. То болезненное время, что он провел без Чимина, сказалось на нем отрицательно. Его самочувствие ухудшалось с каждой минутой, и он медленно увядал, подобно цветку. Осень не щадит никого, не сохраняет в себе ничего прекрасного, но бесконечным потоком проходят в ней слезы, остаются потери и эхом раздаются крики. Листва медленно покрывает холодную землю, которая становится тверже. Медно-золотые листья падают на выцветшую мокрую траву, около черной коробки, которая через несколько мгновений будет запечатана навсегда, людей почти нет. Родители безмолвно проливают слезы, а немногочисленные друзья корят себя за то, что ни разу не позвонили, не написали, не вспомнили о жалком существовании. Чонгук был счастлив и обречен, полон надежды и одновременно лишен шансов. У Чонгука был Чимин, и он, уходя, думал лишь о том, что наверняка где-то там, в другом мире, на существование которого гарантий нет, увидит его прекрасное лицо, возьмет его прекрасную руку в свою и проведет с ним еще очень много времени. Родители Чонгука и Чимина встретятся лишь через два дня после рокового дня. Они еще долго будут делить друг с другом эту тоску, которая стала неотъемлемой частью их истории. И они обязательно вспомнят о том, как счастливы были их дети, и их щеки станут влажными вовсе не от дождя, когда врач, догнав их у порога больницы, передаст в дрожащие руки ободранный листок, запись на котором начинается со слов «...Это случилось в октябре».

За одним догоревшим до конца сосудом придет другой. Все они здесь лишь с одной целью – догореть с надеждой, поставить галочку. Пепел не возрождается – растворяется в прозрачных каплях октября. А если не растворяется, то оседает на холодном больничном полу. В конце доктора лишь подметут пепел и забудут о том, что где-то здесь, в палате №224, форточка распахнута, и ветер блуждает по комнате в поисках белоснежной растянутой футболки, чтобы пробраться под тонкую ткань и пройтись холодом по горячему телу.