Красными нитями

Краткие тире телефонных гудков вдалбливаются своей монотонностью в уставший разум, неприятно зудя в липких извилинах. Она до боли в глазах жмурится, отбивая пальцами нервный ритм по стылой коже руля. На звонок слишком долго не отвечают. — Алло? — голос на той стороне отсутствующего провода хриплый и немного сонный, и Алекс обдаёт волной горячих мурашек. — Ваш адрес, — выпаливает она слишком резко и тут же шипит кошкой, злясь на саму себя. — Что? — Мне нужен ваш адрес, — повторяет Александрина уже более сдержаннее. — Я ведь могу приехать? На несколько тягучих мгновений между их репликами западает густая тишина. Уилл узнал её голос мгновенно, это не составляло проблемы. Он быстро мажет рассредоточенным взглядом по рыхлой листве офисных бумаг на его столе, цепляет воспалёнными глазами вывернутый серебристой змеей галстук, свисающий с раскалённой лампы, грязные чашки и чернильные цифры за стеклянной сферой наручных часов. Почти пол-одиннадцатого. — Да, — отвечает он скорее вопросительно, чем утверждая. Александрина бросает трубку в тот же момент, когда он называет ей адрес своего дома, и с силой вжимается в педаль газа. Её начинает подташнивать почти в тот же миг, как она входит в широкий конференц-зал, засвеченный беспощадно белыми лучами солнца. Лицемерные взгляды безликих акционеров и родственников провожают её весь путь к центру вытянутого эллипса стола, но она не допускает ни единой ошибки в своей походке. Никто в целом мире не должен знать, как на самом деле подкашиваются её ноги и дрожат едва ли не в эпилептическом припадке кисти рук. Они оплетают её финансово-юридическими формальностями и бизнес-вопросами. Она отвечает вяло, из всех сил сдерживая нарастающую пульсирую боль в висках. Александрина лениво ловит звучащие эхом слова до тех пор, пока однообразность разговора не распарывает скрипучий голос её дяди Лео: — Учитывая твой юный возраст, Дрина, а также небольшие разногласия касательно последней воли моего брата, мне кажется, будет разумным решением, если ты поделишься наделённой тебе властью с одним из твоих кузенов. С Альбертом, например? Её словно выбрасывает на берег. Остаётся лишь безмолвно открывать рот и биться гладкой чешуей о твёрдость суши. — Что? — переспрашивает она, и тяжесть бессонной ночи мгновенно спадает с её припухших век. — С Альбертом? И каким же это образом вы хотите разделить между нами компанию? Её пробирает на смех, но Леопольд лишь соссредоточенно щурится, и в его движениях нет ни намёка на шутку. — Вам необязательно разделять компанию, словно каким-то чужакам, — отвечает он, не сводя с неё тяжелого взгляда. — Вместо этого можно создать такую нерушимую связь, как брак, и работать на благо компании вместе, как одна большая семья. Она не выдерживает — взрывается истеричным смехом, смахивая накатывающие слёзы в утрированном жесте напускной легкости. — Дядя, вы сошли с ума? — её голос звучит несколько громче, чем должно быть, но Александрина не в состоянии контролировать клокочущие в горле децибелы. — Даже если вам не нравится решение умершего, не стоит высказывать столь абсурдные идеи. Представить не могу, как вам в голову только пришла эта мысль о браке между мной и Альбертом. Леопольд неприязненно поджимает сухие губы, а её мать рассекает накаляющуюся обстановку порицательным вздохом. — Послушай дядю, Дрина, ты ещё слишком молода для этой должности и совсем без опыта... — Я просила не называть меня этой глупой кличкой, мама! — её тембр ломается под тяжестью эмоций, взрываясь звонкими высокими нотами, и Алекс резко разворачивается ко всем присутствующим. — Мне больше не пять лет. Вы ставите мне в упрёк мою молодость и неопытность, но Альберт не старше меня. Из всех возможных приёмников дядя выбрал меня, именно меня! И только мне теперь решать, как поступать с компанией. Её грудная клетка резко вздымается и опадает, но в глазах заседающих не разгорается даже слабого огонька уважения. Все они молчат и смотрят на неё, будто на неразумное дитя. Леопольд вальяжно ёрзает по сидению, и с пренебрежительной улыбкой обращается к акционерам: — И, таким образом, наша уже совсем взрослая Александрина только что продемонстрировала, почему именно ей в её управлении компанией так требуется помощь более сильного, целеустремленного и опытного человека рядом. Конференц-зал бурлит негромким снисходительным смехом. Это распаляет угольки острой злости лишь сильнее. Её нутро печёт, разгорается болью совершенного бессилия. — Хватит! — подскакивает она на слабых ногах и впивается мёртвой хваткой в терракотовое дерево стола. Ей хватает остатков самообладания, чтобы голос её звучал бесстрастно и ровно. — Собрание окончено. Я назначу следующую встречу позже. Все свободны. Недовольно-вопросительные возгласы врезаются ей в спину, но Александрина ни за что не оборачивается. Она шагает на автопилоте, врезаясь лакированными гвоздями шпилек в гладкий паркет, с единственной мыслью в голове — поскорее раствориться в сгущающихся вязких сумерках и уехать далеко-далеко. Глянец светодиодных бликов короткими всполохами отражается в её водянистых глазах. Вишнёвый бургунди автомобиля Александрины матовой ночью кажется непроницаемо-чёрным, и ей это бесконечно нравится. Она ловко паркуется под отреставрированной двухэтажной каменницей и быстрыми шагами взбирается по лестнице к чернильно-синей двери его квартиры. Он встречает её взъерошенной смолой волос с тусклыми проблесками расплавленного серебра, мятой рубашкой и лопнувшими капиллярами глаз. Его одинокая обитель встречает её въедливым запахом сигарет, старых книг и осенними сквозняками в широких светлых комнатах. — Простите, — всё тем же расслабляющим хрипом оправдывается Уилл, быстро смахивая с дивана ворох бумаг. — Я совсем не ждал гостей. Александрине хочется спросить: «Как долго вы уже никого не ждёте?», но она лишь растягивает губы в улыбке. — Это было очевидно. Они не мигая смотрят друг на друга в смугло-золотистом свете ламп, и неловкость наступает не от затянувшегося молчания, а от странной интимности этого взгляда. — Вам что-нибудь предложить? — прошивает он своим глухим баритоном пустынность помещения. — Чай... кофе? Её расфокусированный взгляд плавит распущенный ворот его рубашки, и Уиллу кажется, что вот-вот он получит ожог. — Я не люблю кофе, — растягивает ленивой патокой она слова. — Я тоже, — улыбается совпадению он и разворачивается к столу. — В таком случае чай... Уилла прошибает стрелой электрического тока — Александрина резко врезается лбом в его напряжённые лопатки. Тепло его спины совсем не унимает жара её головы, и всё же она цепляется за это неуверенное прикосновение, словно утопающий за соломинку, пропуская под его руками свои тонкие ладони. — Порой мне кажется, что мир издевается надо мной, — шепчет она в его перетянутую оксфордским хлопком кожу. Уилл Лэм большой и широкий, ей кажется, что он может спрятать её ото всех, словно щит. — Что на свете нет ни одного человека, который мог бы меня понять. — Алексан... — Нет, — прерывает она его слишком отчаянно и оплетает его торс своими руками, в опаске сцепляя пальцы. — Зови меня Алекс, просто Алекс. Так я чувствую себя другим человеком. Не той, кого из меня хотят сделать мои эгоистичные родственники. Не той, кем мне придётся стать. Он неловко ёрзает, пытаясь освободиться от её пылающих пут, но Александрина прикладывает всю свою силу, чтобы не отпустить его. — Если ты оттолкнёшь меня, я пойму, — её вымученный голос разбивается хрустальными осколками под его ногами, а хватка вокруг его рёбер нехотя становится слабее. — Мы совсем не знакомы, я понимаю. Я обременительна — юная выскочка, возомнившая об этом знакомстве невесть что. На твоём месте я бы тоже оттолкнула. Это нормально. Уилл нервозно сглатывает. — Я... Заранее подготовленная фраза вдруг вырывается наружу осипшим безмолвием. Он хочет сказать, что вопреки всей боли и страданиям, его сердце — заложник прошлого. Что он не может подарить и толики того, чего она от него так ожидает. Лэм хочет сказать, что связь с таким, как он, вне зависимости от того, чем она закончится, не принесёт ей ничего, кроме впустую утёкшего времени. Он ведь так предан своим давним чувствам. Уилл хочет сказать всё это, но не произносит ни слова, из тех, что шелестят в его мыслях. Уилл вдруг прижимает её зябкие ладони к своему телу сильнее и шепчет, придавливая твёрдыми согласными хвосты своих одиноких чертей: — Я не оттолкну.