Красными нитями

Иссохшую глотку обжигает липкостью кисло-сладкого соуса, и Уилл неприязненно морщится. Пустынный зал собраний его адвокатской конторы заполняет резкий запах картонно-коробочной доставки из Чайнатауна, но ему это не приносит никакого удовольствия — он с размаху бросает одноразовые деревянные палочки на стол и сквозь придушенный кашель произносит: — Нет, это просто невозможно есть. Эмма, устроившаяся в двух стульях от него, лишь издевательски фыркает. Они знакомы уже сотню лет, но ей до сих пор по-ребячески нравится выводить его из себя, будто бы они снова в университете, и она в очередной раз просит его представиться её ухажёром перед очередным неугомонным поклонником. — Вот поэтому ты за всю жизнь ни разу не побывал ни в одной стране, кроме Англии, — она с лёгкостью накручивает на палочки белёсый шарик рисовой лапши и моментально его проглатывает. — Ты просто не в состоянии оценить многообразие и экзотику других культур. Он лишь лениво кривится ей в ответ, с головой погружаясь в рыхлый ворох бумаг. Стеклянную комнату заполняет плотная тишина, но ни он, ни она не ощущают дискомфорта. Это уже давным-давно вошло в привычку — убивать обеденные перерывы в немой и бездельной компании друг друга. Уилл зазубренно горбится над очередным делом, не улавливая ни слова из механически читаемых страниц — ему достаточно чувствовать рядом хаотичные шорохи Эммы, занимающейся чем угодно, но лишь не работой. Она же любит смаковать блюда из эксцентричных забегаловок, читать старые газеты или бесцельно выводить узоры на девственной чистоте принтерных бумаг, но обязательно рядом с Лэмом, чтобы не чувствовать себя излишне одинокой. И уютность этих уплывающих часов устраивает их обоих. — Ты знал, что компанию Ганноверов собирается поглотить немецкий конгломерат? — голос Портман увязает в шелесте страниц, но Уилл, как назло, слишком отчётливо слышит каждое её слово. — Ты говорил, что познакомился недавно с новоиспеченной преемницей. Неужели её совсем не заботит судьба её наследства? Он делает вид, что его это не занимает, но Эмма хитра и цепко улавливает натягивающиеся мышцы на его напряженных плечах. Она буравит его щеку напряженным взглядом, и Уилл не в состоянии удержать перед ней оборону. — Я ничего не знаю, — раздражённо бросает он, рассыпая на пол все свои бумаги. Она настороженно помогает ему сгрести в охапку веера насквозь пропечатаных листов, выжидая момент для очередного тупикового вопроса. — Что происходит, Уильям? Уилл наконец поднимается с колен и нехотя встречается с ней взглядом. Больше чем за двадцать лет их дружбы он точно уяснил одно — Эмма Портман ему совсем не враг, и скрывать от неё что-либо совершенно бесполезно. Она откроет перед собой любого, словно книгу. В этом вся она. Поэтому он обречённо смыкает веки и говорит как-то отстранённо: — Просто... наше знакомство с ней немного затянулось. Но Эмме этого недостаточно. — И? — И она начала преступать границы разумного. Она не понимает его слов всего около минуты. Затем догадка загорает её взгляд возбуждённым удивлением. — Неужели... — произносит она неуверенно. — Неужели она в тебя влюбилась? — Я не знаю, — уставше выдыхает он. — Я знаю лишь, что она ни черта не отдаёт себе отчёта в том, что делает. И рано или поздно, но она доиграется. Она исчезла из его квартиры в пятницу и не объявлялась уже больше недели. Сначала Уилл был рад этому — в тот дождливый день он ушёл на работу, безмолвно оставив на тумбе при двери ключи с изменнической надеждой, что когда он вернётся сюда вечером, её уже не будет. Так и случилось. И дышать ему стало намного легче. Но сейчас он боится. Сейчас экран телефона кусает его подушечки пальцев пустотой вкладки пропущенных звонков, среди которых уже девять суток нет её номера. Уилл боится, что её присутствие в буднях его жизни оборвалось не просто так. Что с ней могло что-то произойти. Он задумчиво прикусывает ноготь, и Эмма напротив с понимающей улыбкой наблюдает за полупрозрачным отражением роющихся мыслей в его акварельно-травянистых глазах. — Только не разбивай ей сердце, Уилл, — разрывает она тугое полотно зависнувшей паузы, словно не цельной фразой, а продолжением своего внутреннего монолога. — Ты даже не подозреваешь, насколько искусно ты это умеешь. Уилл оглядывается на неё вопросительно, но Эмма лишь поднимается, как ни в чём не бывало, и стучит тонким пальцем по циферблату наручных часов. Обед закончен.

___

Гремучие кандалы электрических битов выворачивают её наизнанку. Выдохнуть глубоко, по наитию, слизать кристальную пыль соли с тыльной стороны руки, выпить, погрузить зубы в горькую кислоту ядерно-зелёного лайма. На глянцевой столешнице барной стойки кривой змейкой стоят шоты текилы. Александрина опустошает их без раздумья — она, словно заведенная кукла, повторяет заученную инструкцию, совсем не замечая, как мутнеет её взгляд и расхлябанней становятся движения. Сегодня на ней самое короткое платье из всего гардероба, а веки мерцают аквамариновой дымкой брендовых теней. Сегодня она пьёт так, будто этот день её последний, и чувствует себя королевой мира. — Я вызвал Эрнста и Альберта из Германии. Они прилетят послезавтра. Леопольд выплёвывает слова ей в лицо, даже не скрывая пренебрежения. Его щеки злостно трясутся, и он морщится в мерзкой гримасе, отчего становится лишь отвратительней. Алекс хочет возразить, крикнуть в знак протеста, но совершенно теряется от желчности его следующей фразы. — Нельзя было тебя даже подпускать к управлению компании — ты разрушаешь абсолютно всё. Она вздрагивает, словно от удара, и растеряно смотрит в сторону матери. Та не поднимает на неё взгляд — лишь тупит глаза и отворачивается. Зажатые во влажной руке ключи от дома Уилла соскальзывают с трясущихся кисти, и Александрина кидается их поднимать, скрывая за путаностью волос падающие на тёмный паркет слёзы. Дядя Леопольд видит её нелепую ложь и зажимает тяжелой подошвой железный брелок в сантиметре от её сцепленных пальцев. Он считает её ничтожеством. Её переполняет ненависть. На крученый стул рядом вальяжно приземляется какой-то незнакомец. Алекс бросает на него расфокусированный взгляд и ловит в ответ белозубую улыбку Чешира. Незнакомец молод, тёмноглаз и обольстителен. Пуговицы на его лилово-атласной рубашке расстёгнуты уже на половину, и одурманенной Александрине вдруг приходит на ум вполне трезвая мысль, что она не будет его первой за эту ночь. — Пойдем танцевать? — окутывает он её лживо-невинным вопросом, и она, ничего не расслышав за громом тяжелых басов, решает ему улыбнуться. В обсидиановых глазах незнакомца бесятся искристые черти, и она безропотно позволяет ему увлечь себя под карминный свет неоновых ламп. Когда Уилл немой тенью скользит мимо неё, собирая по комнатам одежду и вещи, ей отчаянно хочется остановить его и поцеловать. Схватить за шиворот идеально отглаженной рубашки и вмазаться так, чтобы не оставить после себя даже мокрого места. «Никогда». Легко и на выдохе, но пространство между ними резонирует электрическими вспышками. Она испугала его, это было очевидно. Алекс следит дикими зверем за каждым его движением, но Уилл продолжает не замечать её, старательно обходя по параллельным траекториям. Он делает вид, что ничего не произошло, накидывает на себя песочный плащ, копошится в карманах и не издаёт ни звука, кладя на коридорную тумбочку связку медных ключей. Дверь за ним закрывается тихо, и её обречённый вой в высоких потолках квартиры слышится звонким эхом. Уилл. Отравленное высоким градусом алкоголя сознание эта мысль прошивает резко. Череда искусственных нот подбрасывает её вверх синхронно волне других танцующих, а незнакомец по-свойски располагает свои горячие ладони на её бёдрах. «Уилл» в тугом клубке её мыслей звенит пульсирующей сиреной, но Александрина слишком пьяна, чтобы вспомнить, почему это имя так пылает на её губах. Она выскальзывает из объятий беснующейся толпы и опирается на зеркальную стену возле комнаты отдыха, чтобы вытащить из кожаного клатча смартфон и пролистать узловатыми пальцами список контактов. Имена проносятся безликими чёрными лентами на снежном фоне экрана прежде, чем взгляд останавливается на одном конкретном. Алекс выдыхает полную грудью и гладит зеленую кнопку вызова, слушая, как бьётся её сердце в ритм коротким гудкам. Он срывает трубку на четвертом прочерке сигнала с той же рьяностью, с какой губительная волна цунами вылизывает населенные людьми края суши. — Александрина? В этом голосе столько взволнованного испуга, что её выкручивает морским узлом от палящих жилы эндорфинов. — Приезжай ко мне, — мурлычет она, совсем не осознавая, как перепугано ловит её смазанные слова человек на другом конце связи. — Где ты? — В клубе, — легкомысленно хмыкает Алекс, называя заплетающимся языком адрес. — Приезжай, ты мне нужен. И он приезжает. Он окунается в водопадные струи кислотного света, скрываясь в поднятом вороте чёрного пальто и выискивая среди эпилептичного моря молодёжи её миниатюрный силуэт. Уилл здесь не к месту — словно насильно вдавленный в картинку пазл не из той мозаики. Всё в нём слишком контрастирует с яркой мишурой обстановки и людей. Его бегло мажущий взгляд останавливается на ней спустя долгое время поисков. Он видит её размытую алкоголем улыбку и липкие касания смуглокожего парня, ужом извивающегося рядом с ней. Уилл ступает к ним чётко выверенными шагами, но взгляд его отражает настороженность хищника. — Уилл! — восклицает она взбудораженно, переводя на него взор затуманенных глаз. Мулат рядом застывает и оборачивается на непрошеного гостя. Старается просверлить Уилла насквозь неприязненным взглядом, но он обращает на него не больше внимания, чем на пыль у кромки подошвы своих ботинок. Глаза Лэма вязнут в растрёпанности каштановых волос и горячечной красноте её щёк. — Я думал, с тобой что-то случилось, — старается он говорить как можно спокойней, но она не слышит ни слова. Александрина ластится к нему мартовской кошкой и возбужденно шепчет в его сонную артерию: — Потанцуй со мной. Он отстраняется. — Перестань. Но она не сдаётся — кидается, шатаясь на хлипкости острых шпилек, к нему на шею. — Я хочу танцевать с тобой, — её зрачки дико ширятся в синих сполохах прожекторов, отчего кожу Уилла вздувает стая мурашек. — Всю жизнь. Навечно. Потанцуй же со мной, прошу. Она не адекватна. Он не может понять, является ли тому причиной алкоголь, или же её ломанные движения и пылающий взгляд — результат разъедающих нейроны наркотиков. Уилл осознаёт лишь одно — её нужно уводить. Он подхватывает её под локоть и ведёт к выходу, разбивая собой крепкую цепь танцующих. Она плетётся за ним вполне послушно, но в голове Александрины разлетаются бумажные клочки мыслей и воспоминаний, и её руки ловят их совершенно рандомно. Тепло его спины... Его прикосновения... Они выходят из душного помещения в ночь влажного октября, и её голые ноги обдаёт грызущим холодом. Уилл останавливается в нескольких шагах от металлической двери и оборачивается к ней с лицом обеспокоенного родителя. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, заглядывая в небесные радужки. — Насколько контролируешь свои действия? Ей отчаянно хочется остановить его и поцеловать... Проблема Александрины заключается в том, что она не видит в нём родителя. Она видит мужчину, которого хочет до сводящих спазмом мышц. Она видит сочный малахит его взгляда и тянется к нему раскрытым ртом, обдавая его шею белёсым паром дыхания. — Я вообще себя не контролирую. Он раздражённо выдыхает, закатывая глаза, и встряхивает её за плечи тряпичной куклой. — Перестань ёрничать, Александрина! — хмурится Уилл в точности также, как её учитель по математике из средней школы. — Соберись и скажи мне серьёзно, насколько плохо себя чувствуешь. Даю тебе последний шанс. Однако она не хочет играть в серьёзность. Ей отчаянно хочется его поцеловать... — К чёрту! — взрывается Уилл наконец и разворачивается на каблуках, сбрасывая с себя её руки. — Делай, что хочешь. Меня это не касается. Она провожает его замутнённым взглядом, сжимая и разжимая затекшие на морозе пальцы. Остановить его и поцеловать... Остановить его... Действительно, к чёрту. Алекс врезается в него с размаху, вжимаясь всем своим телом в раскрытые ветром полы пальто. Уилл теряется на короткое мгновение, но этого достаточно, чтобы её тонкий язык пробил защиту его плотно сомкнутых губ и расцарапал нёбо лихорадочным теплом. Он инстинктивно отвечает на её жадный поцелуй прежде, чем мозг завибрирует высокочастотным сигналом эвакуации, и ничего не может с этим поделать. А она это чувствует. Она разгорается, становится, пламенем, тянет его на себя до азартной боли, толкая его на кирпичную кладку чёрного входа ночного клуба. Он даже не замечает, как сам прижимает её талию к себе плотнее, как перекатывается вместе с ней по точке опоры, уже самолично вдавливая её хрупкий хребет в шероховатость стены, и только прокусанная до крови щека изнутри заставляет его очнуться: — Нет, — отшатывается он спустя долгие мгновения в безумном испуге. — Чёрт побери, Александрина, ты же пьяна! Она улыбается ему хмельной улыбкой, которую Уиллу остервенело хочется стереть с её лица вместе с размазанной винной помадой. — Разве это помеха? — тянется к нему она непослушными пальцами, но он резко смахивает их со своих плечей и шипит сквозь стиснутые зубы: — Да, — дробит он слова с такой злостью, что дурманная дымка текилы развивается в её сознании почти моментально. — Я предпочитаю трезвых. Он кипит расчесанным до кровоподтёков раздражением и вдруг без объяснений хватает кисть её руки, уволакивая за собой насквозь белёсому туману к ожидающему их кэбу. Мысли под тяжестью опалы путаются в его голове почти также, как в голове Алекс, но совсем по другой причине. Он разъярён её поведением, её беспечностью, её грёбанной распахнутостью перед ним. Так, словно она отдастся ему всецело и безвозмездно, если он попросит. А это неправильно. Это, мать твою, противоестественно. Они должны были быть параллельными прямыми, никогда, ни в какой извращённой вселенной, не перекрещающими свои лучи. И всё же они здесь. С жгущим губы поцелуем, одним на двоих, меряют рваными шагами мокрый асфальт в пути без точно установленного пункта назначения, и мосты под их ногами съедают лоскутами рыжего пламени границы дозволенного и непозволительного. Это точка невозврата. Путей к отступлению больше нет.