Красными нитями

В глазах Александрины ядовитыми неоновыми бликами горит целый город. Разъедаемый приливами кипятильной лавы до обнажённых каркасов-костей брошенных домов, до белесой изморози на окнах узкого кэба. Они ничего не говорят. Сидят, прижавшиеся к противоположным бокам заднего сидения, и пустынность пространства между ними свербит под кожей мириадами невысказанных слов. Но молчание разбивает лишь приглушенный динамик радио справа от водителя. И от этого становится тошно. Алекс не выдерживает. — Мне не за что извиняться, — стирает наконец она налёт отвратительно густой тишины, но Уилл даже не вздрагивает. Он не глядя водит пальцем по стылому стеклу, вырисовывая лишь одному ему известную узорную вязь. — Твоя воля. Александрина с силой смыкает глаза, словно от пощёчины. — Перестань так вести себя. — Как? — в его голосе совсем нет издёвки, он просто не ловит её слова сквозь толщу собственных мыслей. — Так, словно ничего не произошло. Акрилово-чёрный автомобиль вдруг тормозит на перекрестке, сдерживаемый красным пульсаром светофора. Уилл медленно поворачивается к ней и смотрит спокойно, но обречённо. — Давай поговорим об этом дома. Зелёная сфера на фоне матовых сумерек разгорается ярким пламенем ровно через пятнадцать секунд, и их такси разворачивает свой ход в противоположную сторону. — Полагаю... — Мельбурн замирает на мгновение, пойманный ловушкой её бледно-голубых глаз, таких больших на фоне небольшого округлого лица, — когда вы отдадите кому-то свое сердце, то сделаете это без раздумий. Её губы вздрагивают и приоткрываются, но Уильям опускает взгляд, разглаживая несуществующие морщины на атласе её миниатюрной руки. — Однако вы не можете отдать его мне, — продолжает он, упрямо не смотря на неё. Так легче оттолкнуть её, не поддаться искушению. Осенний ветер расплёскивает море жухлых тускло-золотых листьев под их ногами, и Виктория, слишком наивная и горячая сердцем, всё ещё не теряет надежды. — Я думаю, оно уже ваше, — заверяет она его с такой преданной уверенностью, что Мельбурну невольно хочется рассмеяться. Она ещё так юна. Но она уже королева. Предназначенная таким же королям или принцам, но уж точно не старому премьер-министру, отшельнику, чья участь до скончания жизни — одиночество. — Видите ли, — старается смазать он предательский нож розовым маслом, хоть и тщетно; ей всё равно будет больно, — мне от него никакого толку. Оставьте его нетронутым для другого. Её всю будто прошибает током, но принимает удар она отважно, стоически. Лишь понимающе кивает и разворачивается на слабых ногах прочь, в карету, в бессонные покои своего замка. Чернота паутинного кружева вуали окутывает её лицо, полускрывая солёные на ветру слёзы. Виктория шагает от него как можно увереннее и глотает боль разбитой души так, словно умирает от жажды. Грачи сизой тучей взметаются в безграничность неба и глушат хлопающими крыльями её рвущиеся сквозь стиснутые зубы рыдания. Щелчок — прохладные лампы заполняются блёкло-желтым светом, освещая застывшие в секундном мраке фигуры. Уилл размашисто шагает к высокому белому столу, попутно высвобождая руки из рукавов пальто, бросает связку ключей на глянец столешницы и застывает у длинного окна, прикованный к непроницаемой тьме пейзажа собственными мыслями. Александрина не ждёт приглашения или предложения чая. Она снимает с себя верхнюю одежду так же привычно, ломает ногти о замок клатча, чтобы достать из бархатной глубины плоский квадрат плеера и вставить его в разъём портативных колонок, запылившихся на стеллаже у стены. Их обоих разрезает тяжёлыми струями индитроники, и он поворачивает голову, бросая через плечо удивлённый взгляд. — Моя любимая песня, — вскидывает руки она. Шлепки её босых ног по полу попадают в синхронику битов, но Уилл, хоть и чувствует её приближение, не оборачивается. Он заправляет ладони в узкие карманы брюк и буравит взглядом плотность прозрачного стекла. — Почему ты так не хочешь сдаться? — спрашивает он голосом высохшим и бесцветным, словно старые страницы учебников. — А почему ты так хочешь всё разрушить? — звучит где-то позади, ему между лопаток. — Обернись. Если и хочешь сделать мне больно, то делай это лицом к лицу, а не спиной. Уилл неохотно разворачивается. Видит её, уставшую не меньше его, неаккуратно склеенную по битым осколкам, залатанную жизнью и временем. Он, конечно же, гораздо потрёпаннее её, но на её коже точно также пунцовеют неровные швы боли прошлого. Лэм глубоко выдыхает всего себя ей на обозрение и тихо спрашивает, почти неслышимый на фоне разрастающегося напряжения музыки: — Чего ты от меня хочешь, Александрина? Но она слышит. Среди вязкой какофонии самых разнообразных звуков она чётко слышит лишь его одного. И хмыкает как-то отстранённо, повторяя его тон. — Ты — солитер, — бездумно протыкает Алекс пальцем ткань рубашки на его груди, не поднимая взгляда. — Замёрзший астероид на самых задворках Млечного пути, где нет ничего, кроме вакуума. Разве тебе нравится так жить? И смотрит на него взглядом съедающим заживо кожу. Пробирающимся под жилы, раскрывающим его грудную клетку, словно книгу. — Мне приходится, — отвечает Уилл между двумя ударами сердца. Ему душно, но она лишь придвигается к нему ещё ближе. — Рано или поздно ты сгоришь в атмосфере. — Да. Александрина застывает в миллиметрах от него с такой отчаянной жалостью в глазах, что Уиллу хочется взвыть. Лишь бы не видеть её, не чувствовать. — Так давай сгорим вместе, — тихо просит его она почти на выдохе. — Не закрывайся, не отталкивай меня. Ты же говорил, что не оттолкнёшь. Ты говорил... И касается кромки его рта дрожащими губами так робко и неуверенно, словно акварельным мазком по полотну бумаги, но осознанно. Совершенно противоположно тому пьяному поцелую, который они разделили раньше у клуба. Он весь замирает, нервозно поводя головой, но она притягивает его к себе крепче, обнимает его шею руками, пошатываясь на некрепких ступнях. Такая маленькая. С осыпающейся блёстками дымкой теней на плотно замкнутых веках, с растёртым контуром помады и тем самым пряно-цветочным ароматом. Девчонка, которую он знает не больше двух недель, и словно бы целую вечность. Он подставляет себя под круг её сцепленных рук, приближается вплотную, чтобы не оставить между их телами ни дюйма зияющей пустоты, и разодранным хрипом произносит: — Я говорил тебе: ты пожалеешь. Александрина отрицательно машет головой, утыкаясь носом в его плечо, и заполняет своим голосом последнюю брешь в этой мозаике. — А я повторяю: никогда. И Уиллу наконец сносит крышу. У Уилла бесконечность вселенных распарывает с треском кожу и плавит мозги. Он больше не сдерживается. Он целует её так, как будто это его последний день на Земле. Так, словно бы прожил всю свою жизнь только ради этого момента. Он запрокидывает её над собой, сминая жесткость короткого блестящего платья, и вжимает их обоих в стену до сокрушительного гула двух разбивающихся друг о друга волн. И больше они уже ничего не чувствуют. Их с головой погружает в свою бездонную зыбкость мокро-синий рассвет. Коль уж сгорать, то вместе. Даже если в смертельные объятия ритуального костра уже завтра.