Красными нитями

— Виктория. — Альберт. Мельбурн не глуп, он видит, как в глазах молодой королевы загорается азартный огонёк недоумения. Немецкий принц, очевидно, сильно изменился с их последней встречи: в нём стало больше роста, широты плеч, лицо заменило пухловатость щёк на острую узость линии челюсти. Мельбурн не глуп, он прекрасно осознаёт, что Альберт, должно быть, стал весьма притягательным молодым человеком, и его безмолвно-горячее дыхание у её макушки отдаётся внутри Виктории гусиной кожей на застывших тонких руках. Эмма бросает ему через плечо непроницаемый взгляд, но Уильям никак ей не отвечает. Он наблюдает, как когда-то его Виктория поднимается небесно-голубой дымкой из тафты и органзы, не сводя взгляда с сутуловатого Альберта, и понимает, что Виктория никогда не была его. Судьба британской королевы — солнечное золото регалий в каштановых волосах и кобургский принц подле. Объятия Уилла — ловушка сильных рук и умиротворённо пульсирующее ей между лопаток сердце. Александрина засыпает рядом с ним также легко, как и в прошлый раз в его квартире, но сейчас ей щекочутся на свету блёклые хлебные крошки веснушек, и она оборачивается к нему, щурясь от тусклых полуденных лучей. Он не ощущает ничего. Его всего заволокло формалиновой плёнкой дрёмы, и у Алекс есть редкий шанс видеть его лицо разглаженным, не напряжённым. У Уилла брови — сизо-смоляные росчерки угля, веки тонкие, испещрённые сиреневой паутиной сосудов, а в уголках глаз западают узкие сети морщин. Она касается подрагивающими со сна подушечками пальцев его скулы, ведёт неровную линию по щеке к носу и пересекает собственный мазок прикосновения следующим — теперь спадает мизинцем по границе переносицы к самому кончику, раз за разом, пока Уилл не размыкает с усилием хитросплетения ресниц, перехватывая затем её руку. — Привет, — улыбается ему она беззащитно, и Лэм спокойно вторит за ней: — Привет. За окном быстрой дробью идёт слепой дождь, а у них в ногах путается старый плед, царапающий мятой крапивой кожу, но Александрине совсем не больно. Александрина вжимается ему в ключицу, расплёскивая по его плечу шоколадно-золотистые пряди, и расплавляет шёпотом жилы: — Ты опоздал на работу. Движения у Уилла по-сонному ломаные: он хватает со стола стылый метал смартфона и с зубным скрежетом бьётся затылком о край дивана, фокусируя взгляд на флуоресцентных цифрах. — Ну и к чёрту, — он морщится от тупого удара, невольно прижимая её спину к себе плотнее. — Не пойду сегодня никуда. Только понять не могу, у меня ведь был проставлен будильник... Цепенеет вдруг, пойманный неожиданной догадкой. Алекс отстраняется от его шеи, закусывая в нерешительности губу, но Уилл предвидит её нелепую попытку увернуться слишком чётко, рывком возвращая в оцепление своих рук. — Это ты отключила сигнал, — произносит он, не спрашивая. Гипотеза подтверждается её стыдливо опущенным взглядом. — Ты выглядел так устало. Мне показалось, что тебе лучше отдохнуть. Ничего не произойдет, если ты пропустишь один день. У Уилла внутри злости на неё не наберётся даже на горсть ладони, но он всё же сводит недовольно брови и вздыхает с размытой по стенкам лёгких беспомощностью. — Есть вещи, в которых не следует допускать фривольность, — подрывается он с тихим треском хребтов по широкой спине, стягивает со стула хлопковую серую футболку и, обтянутый ею по окружности торса, становится вдруг таким до неприличия уютным, домашним, что у Алекс под кожей зудит желание окунуться в его грудную клетку с головой. — Меня могут и уволить. А теперь в качестве наказания с тебя завтрак и чай. И щурится ей лисьей ухмылкой, погружая заросший подбородок в прозрачность стакана с ледяной водой. Она смотрит на него завороженно и задыхается от любви. Пружиной подскакивает с софы, скользя влажными ступнями по мраморному кафелю, и врезается в него со спины, обнимая едва ли не до переломанных рёбер под связками мышц. Александрина не может сказать вслух, что чувствует в этот момент — ей рядом с ним до безумия тепло, словно дома, которого у неё никогда толком не было. Она лишь покачивается, пришитая к нему сердцем к сердцу, и бездумно целует рукав его футболки. Уилл понимает её без слов: перехватывает тонкие сцепленные пальцы и согревает спокойной, лучистой улыбкой. Такой, которой улыбается один лишь он. — Я, безусловно, признателен, — смеётся он с хрипотцой, разворачиваясь к ней. — Но от завтрака это тебя не спасёт. Завтрак она им обоим всё-таки готовит. Смуглые диски панкейков у Александрины получаются смятыми и разодранными нетерпеливой рукой, слишком рано переворачивающей подгоревшую кромку теста, но Уиллу плевать. Он жжёт полость рта кипятком крепкого чая и стаскивает блинчики прямо со сковороды. И каждый раз, словно в первый, бранится сквозь зубы, выдыхая одними губами обжигающий дым. Алекс не может не смеяться. — Ты будто бы уже сотню лет не ел панкейков. Он бессознательно пожимает плечами. — Когда живёшь один, особо не задумываешься о том, что ешь, — у него спекается от жара язык, поэтому на мгновение Уилл откашливается. — Раньше если и завтракал дома, то мюслями, залитыми молоком. Она поворачивает на него голову, застывая секундно, задумавшись, а затем мягко улыбается. — Тогда я запасусь кучей поваренных книг, чтобы каждый раз мы завтракали чем-то новым, — говорит Алекс так очаровательно по-детски, что всё ещё неловкое «мы» оседает пылью где-то на задворках сознания, почти не замеченное. Между ними ленивыми реками течёт полая тишина, но и ей, и ему вполне комфортно. И вопреки раскрытым настежь окнам — Уилл слишком любит сквозняки — в высоких потолках квартиры тепло, словно к коже ластятся робкие огоньки костра. Паузу прорезают стежки монотонной вибрации её телефона. Алекс оглядывается недоуменно, взглядом находя его в складках пледа. Бросает деревянную лопатку и поднимает трубку, дергаясь от неизвестного номера на экране. — Александрина? — слышится на другом конце связи сипло и с лёгким немецким акцентом. Его голос изменился с их последней встречи, но она угадывает обладателя безошибочно. — Альберт? И оборачивается, парализованная, к сидящему за высоким стулом Уиллу. — Где ты? — спрашивает её кузен как-то бесцветно, словно и не желая знать ответ. — Нам нужно поговорить. У Алекс мысли спотыкаются, путаются. Вязнут в трясине, порываясь в агонии найти выход. — Я сейчас не дома, — еле выдавливает она из себя, теряя напрочь дыхание. Но Альберту всё равно. — Назови адрес, — командует он, будто имеет на это право. — Я приеду к тебе через полчаса и... — Нет! — взрывается Александрина так, что Уилл за ней отрывается от газеты и поднимает на неё удивлённый взгляд. — Я сама приеду к тебе. Жди. И заканчивает вызов прежде, чем кузен ей что-то ответит. У неё в сознании осыпаются горящим пеплом все наивные мечты и планы, а ноги подворачиваются от тяжести шумно выдохнувшей ей в затылок действительности. Лэм смотрит на неё участливо, хоть ни о чём и не подозревает, и Александрине хочется от этого взвыть. — Мне, похоже, придётся ненадолго кое-куда уехать, — произносит она, и натянутая улыбка её трещит по растёртым швам слишком очевидно. Уилл не глуп, он понимает, что появилась проблема, и кивает ей безмолвно, разводя руки в качестве жеста благословения. Алекс проносится нервозным дуновением ветра по квартире, одеваясь на ходу. Собирает волнительно вещи и касается его скулы поцелуем на прощание, выбегая семенящими шагами с лестницы вниз. Уилл определённо не глуп, он знает, что есть проблема. Но совсем не осознаёт её масштабов. Шутка судьбы заключается в том, что Александрина больше никогда не вернётся в эту квартиру. И обмануться в этом уравнении невозможно — ведь она ему не обещала. У него на щеке стынет мазок её поцелуя, но он даже не замечает, что их нити, вопреки столкновению, держатся на одной-единственной полупрозрачной паутинке. Один неверный взмах руки — и связь оборвана навсегда.