casus belli

В гостиной Гриффиндора царит суматоха и хаос: шум пробивается сквозь каменные стены и заползает змейками в голову, свивая там гнездо. На этаж ниже — под мужскими спальнями, девушки, разодетые в самые шикарные наряды, крутятся перед огромными зеркалами, расставленными по периметру всей комнаты. В их глазах отражается счастье, а яркие улыбки побуждают улыбнуться в ответ. Они то и дело поправляют невообразимо сложные прически или корректируют тщательно нанесённый макияж, стремясь приворожить без всяких заклятий всех красавчиков школы. Парни бегают туда-обратно по лестницам, сверкая налакированными туфлями и бабочками в тон платьев своих спутниц. И изредка обмениваются между друг другом парой тройкой ничего не значащих фраз. Они тоже смеются, предвкушая дивные блюда, нескончаемые танцы и ночь, которая по времени растянется для каждого на вечность. Казалось бы — праздник жизни. А кому-то больной зуб, который вырвать не можешь и оттого морщишься, глотая обезболивающее и прикладывая теплую ладонь к щеке. Бэкхён устало толкает дверь, проходя вглубь гостиной, и, привстав на носочки, начинает выискивать взглядом высокую фигуру Чанёля. Он, на самом деле, раньше тоже очень любил осенние балы, где всегда царило счастье, и целую ночь слышался звон хрустальных бокалов под весёлый и заразительный смех шумных компаний. Он тоже любил кружить в танце хрупких пятикурсниц, вальсируя по комнате, и с наслаждением пробовал разные слабоалкогольные напитки, приготовленные заботливыми эльфами специально для них. А оставшиеся полвечера, когда ноги начинали подкашиваться от огромного количества сделанных в танцах шагов и выпитого пусть не сильного, но спиртного, Бэкхён любил проводить в компании Чанёля и Кенсу, устало примостившись за какой-нибудь дальний столик. Тогда они втроём частенько вспоминали разные истории, в которые умудрялись попадать неоднократно. И Бэкхён каждый раз поражался, как же много раз они влипали все вместе. Чанёль после каждой истории очень заразительно смеялся, помешивая остатками уже тёплого сока в стакане, и с немой усмешкой наблюдал за тем, как двое его подвыпивших друзей стараются справиться с приступами смеха или внезапной икоты. Бэкхён лишь шикал на него тогда, называя: «неинтересным трезвенником», а Чанёль закатывал глаза и с лёгкой горестью допивал остатки безалкогольного сока. Бэкхён потирает глаза, отгоняя дрёму, и, выдохнув, начинает продвигаться к лестнице, чтобы поискать Чанёля в спальне для мальчиков. Явка на бал для семикурсников считается обязательной, несмотря на то, что Бэкхён ни разу не видел подобного пункта в своде законов. Правило, вроде как, негласное, но почему-то они обязаны ему подчиняться. Сквозь неохоту, сквозь легкие переживания (которые ничерта не легкие, просто иногда очень важно себя убеждать в обратном). Не важно, что у тебя в душе — у всей школы бал, так что ты обязан там присутствовать. Он прячет зевок в ладонь и, поморгав глазами, взбегает по лестнице вверх. Понимая, что сейчас единственное, чего он на самом деле хочет — это в тишине почитать около озера любимую книгу и выспаться хорошенько перед завтрашним нагруженным днём, а не танцевать до упаду бальные танцы, вдыхая на каждом круге новый парфюм очередной партнёрши. — Вот ты где. Бэкхён оборачивается, не успевая сориентироваться, и уже через секунду чувствует, как его насильно тянет вниз Сухо, посматривая на часы. — Старосты открывают этот бал, Бэк, — раздраженно напоминает он, пробираясь через толпу разодетых в наряды людей. Бэкхён прикусывает губу, мысленно ударяя себя по лбу, и послушно плетётся за Сухо, стараясь не сильно отставать. — Ты вообще что здесь забыл, когда до начала пятнадцать минут! — Я искал Чанёля. — Он, — Сухо замолкает, и, прокашлявшись, продолжает немного понизившимся голосом. — Он не придёт сегодня. Бэкхён замирает, выдёргивая свою руку из чужого захвата, и посреди пустого коридора выжидающим взглядом уставляется на Сухо. Внутри него бушует раздражение, вызванное недосыпом из-за периодических кошмаров, а так же из-за, как оказалось, выматывающей должности старосты факультета. — Бэкхён, его вызвали домой в мэнор, — Сухо нервно одёргивает лацканы дорогого костюма, посматривая на часы. — Он полчаса назад был вынужден срочно трансгрессировать прямо из кабинета директора. Не думаю, что он появится сегодня, если там было что-то срочное. — Он замолкает и, развернувшись, считает разговор оконченным. А Бэкхён почему-то чувствует, как лёгкая дрожь проходит по коленям вниз, заставляя ноги становится ватными. Он сглатывает слюну, которая больно царапает пересохшее горло и, откашлявшись, тормозит Сухо около самой двери в большой зал. Ладонь Бэкхёна слегка подрагивает и эту дрожь слишком легко заметить, стоит только перевести взгляд на резкий контраст бледной кожи и темного фрака Чунмёна. — А О Сехун? — тревожно интересуется Бэкхён, прикусывая щёку изнутри. — Ничего больше не знаю, — вдруг более жёстким тоном говорит староста, вскидывая подбородок вверх. Бэкхён видит, как стремительно меняется лицо Сухо с участливо-заботливого на холодно-отстранённое, и недовольно хмурит брови вместе, догадываясь, почему его не хотят посвящать в подробности. — Вообще, это не твоё дело, Бэк. Не лезь в жизнь чистокровных волшебников, если не хочешь огрести проблем. У них там никогда ничего не бывает гладко, так что наслаждайся тем, что есть. Сухо договаривает и, развернувшись, уходит в противоположном направлении. А Бэкхён, замерев посреди коридора, ещё несколько минут слышит, как стучат каблуки на его туфлях. — Не лезь к чистокровным, не лезь к чистокровным, — передёргивает он спустя минуту, разозлено сверкнув глазами. — Да я счастлив был бы ничего не знать о чистоте собственной крови, — Бэкхён передёргивает плечами и, развернувшись, хватается за ручку двери, собираясь заглянуть в большой зал. — А что же такого интересного в твоей крови, сладкий, что ты даже предпочёл бы о ней ничего не знать? Бэкхён испуганно замирает, чувствуя, как где-то в горле перехватывает дыхание, и как стремительно холодеют кончики пальцев. Спина неестественно напрягается, когда он всё-таки заставляет себя обернуться и заглянуть Сехуну в холодно-серые глаза. На отпрыске Слизерина идеальный костюм, явно сшитый на заказ, и в глянце ботинок можно разглядеть напряженное выражение лица, вот только Бэкхён смотрит в на вид бесстрастные глаза цвета талого льда, и на лёгкую ухмылку, привычно исказившую чужие губы. И в его душе обрывается какая-то нить, когда тот делает пару больших шагов вперёд и, заставив Бэкхёна упереться лопатками в резную поверхность дерева, интересуется полушёпотом, облокотившись рукой на дверь в паре сантиметров от чужой головы. — Интересно, а на сегодняшний праздничный ужин семейство Пак пригласит чистокровные семьи в полном составе или только старшее поколение, ты не знаешь случаем? Говорят, их отпрыск не переносит слизеринцев, это верно? Сехун переводит вопросительный взгляд на лицо, и Бэкхёну кажется, что в чужих глазах он видит желание пробраться в самую душу. Ведь взгляд у слизеринца пронзительный, где-то глубоко внутри наполненный концентрированным ядом, который обжигает даже внутренности. Взгляд, который не теплеет под майскими лучами, который никогда не смеётся, даже когда это делают губы. Сехун — опасная гадюка, и Бэкхён понимает, что ещё немного, и он просто заговорит с ним на парлсинтанге. — Как много ты знаешь, Сехун? — шепчет Бэкхён, стараясь придать интонации желанную сталь. — Достаточно для того, чтобы превратить твою жизнь в ад, Бэк. Бэкхён тяжело сглатывает прежде, чем поднимает серьезный взгляд. Он знает, что Сехун не пришёл бы к нему просто так, чтобы запугать. Сехун не из тех, кто выполняет грязную, не шибко важную работу своими руками. Сехун как тень, редко выходящая из подполья, но имеющая при себе огромную свиту, подчиняющуюся ей безоговорочно. Сехун — стратег. Не такой мастерский и опасный, как Лухан, но достаточно внимательный к чужим людям, чтобы суметь подгонять их жизни под свою собственную партию. Сехун не пришёл бы сюда сейчас сам, если бы ему не было нужно что-то особо ценное. Бэкхён знает это. Сехун тоже. Лёгкая дрожь охватывает кончики пальцев грифииндорца, когда он понимает, что они в этом коридоре совершенно одни, и что Чанёль за много километров отсюда даже не подразумевает, что тот, кому он обещал всегда помогать, именно сейчас нуждается в помощи. — Как мне всё исправить? — всё, на что хватает прерывистого дыхания. Бэкхён дышит судорожно, всё равно чувствуя, как задыхается, и близость Сехуна пугает его до холодного пота по позвонкам. У Сехуна удивительно красиво чёрной искрой загораются глаза. — Умоляй меня, — обжигающе шепчет он на ухо. Бэкхён вздрагивает, поворачивая голову в сторону откровенно усмехающегося Сехуна, и в отражении его зрачков видит собственное от ужаса побледневшее лицо. — П-пожалуйста, — выходит жалко, и Бэкхён даёт себе мысленную пощёчину наотмашь. Потому что, он не из тех, кто унижается, но перед Сехуном он связан по руках и ногами, как беспомощная кукла. И поэтому он просит ещё раз, хороня остатки гордости и давясь собственным бессилием. — Прошу, Сехун. Дай мне спокойно закончить этот год. Сехун, кажется, будто из бокала пьёт его отчаяние. Он чувствует чужое прерывистое дыхание около своей шеи, и видит ни с чем не сравнимый испуганный блеск в глазах. Такого слабого Бэкхёна он видит впервые, но ему хочется не этого. — Ты же хорошо понимаешь, что тебе теперь придётся исполнять всё, чего я пожелаю, если ты, конечно, хочешь, чтобы твой чертовски манящий всех сплетников Хогвартса секретик остался только между нами? Он почти мягко проводит холодными пальцами по чужой скуле, наслаждаясь чужой безропотной покорностью, и чувствует, какая буря сейчас творится у гриффиндорца внутри, и как судорожно то сжимаются, то разжимаются кулаки. Ведь Бэкхён ещё никогда так близко не подпускал к себе Сехуна, и тот сейчас ликует от чужого бездействия. Сехун давит в зародыше легкое чувство неудовлетворения — что-то внутри начинает тихо клокотать, недовольно, словно хрупкий лед под ногами трещит. Но Сехун ко дну точно не пойдет, даже если рухнет в холодную воду. Он с довольной улыбкой рассматривает Бэкхёна, пытаясь выжать максимум из ситуации. Бэкхён прикрывает глаза, позволяя всё, и с трудом сдерживает слёзы унижения от подобного обращения. — Ну так что, мистер Бён, Вы решили, что для Вас важнее? — Да, — шепчет Бэкхён на грани слышимости, и тяжело сглатывает слюну, отдающую по прикусу собственным позором. — Я сделаю всё, что ты скажешь. Он только что продался Сехуну. — Хороший мальчик. Тот хмыкает довольно, и даже не стремится спрятать за маской обворожительно хищной улыбки. Ему нравится чужая беспомощность. Особенно, когда эта беспомощность заключена в столь строптивом человеке с небезызвестной фамилией. Сехун просто кайфует, но все-таки подмечает что-то на периферии, что-то настораживающее, опасное. — Хорошо, тогда на сегодня, считай, ты спасён, — Сехун прикрывает глаза, заслышав вдалеке топот торопящихся на бал людей. — Сегодня Пак не прознает о твоём секрете. — он наклоняет голову, показывая оскал и шепчет все тихо в чужое лицо, так близко склоняясь, что кончики беспорядочно уложенных волос касаются ровной прически Бэкхёна, — О, и не думай, что я не узнаю, если ты сболтнёшь о нашем разговоре Кенсу. — вдруг куда-то на ухо, руками вцепляясь в чужой воротник и втягивая носом запах сладковатого парфюма. — Не зли меня, Бэк. Просто подчиняйся. Он последний раз окидывает Бэкхёна взглядом, а после делает несколько шагов назад, растворяясь в темноте, не просвечивающейся светом факелов. Сехун делает шаг за шагом, все глубже погружаясь в полумрак, когда кто-то невидимый из-за отсутствия освещения задевает его плечом. Палочка вспыхивает люмосом, и взгляд Сехуна цепляется за взгляд Лухана и синий значок Когтеврана. В сознании воображаемый лед трещит еще сильнее и расходится мелкой сетью царапин-трещин, когда Сехун замечает тихую улыбку на чужих губах и просто проходит мимо, дальше. В голове что-то щелкает и встает на место. Лухан заворачивает, и в свете факелов его волосы на миг вспыхивают вороньей бронзой, той самой, которая на гербах. А потом он сливается с толпой, но О Сехун этого не видит. Он никогда не оборачивается назад. Бэкхён с трудом удерживает себя, чтобы на ватных ногах не съехать прямо по стенке вниз. В ту самую грязь, в которой он только что себя замарал, но Лухан подхватывает его под локоть, буквально отрывая от стены и тянет за собой, с непривычной — незнакомой — силой, заставляет сделать шаги внутрь просторной залы, улыбаясь лучезарно и приветливо поднимая тонкую ладонь вверх. Бэкхён смотрит на Лухана, который сжимает его предплечье, молчаливо приказывая собраться, и улыбается следом — в толпу, в людей, в собственную беспомощность. За спиной начинает греметь оркестр. Старосты открывают бал.

***

Бэкхён глушит отчаяние в нескончаемых бокалах. И только морщится с досады, потому что кроме сладковатого и едва уловимого запаха алкоголя они не приносят ничего. И, как бы он не старался, от пары капель, добавленных только для вкуса, не опьянеешь, хоть и горчит на языке то самое, хмельное. Он немного помутившимся взглядом скользит по толпе, когда залпом выпивает очередной бокал, чувствуя, как ужасный привкус от нескольких десятков вкусов прожигает язык, и с должным опасением выискивает там знакомую фигуру с красными волосами. Кенсу по головке за такое не погладит, но Бэкхён просто не знает, как теперь успокоиться, если от него оторвали единственного человека, которому он мог сказать всё многое. Бэкхён бы, может, не отказался свою душу наизнанку вывернуть, лишь бы хоть немного полегчало. Вроде как, когда сбрасываешь груз ответственности на кого-то другого жить становится немного легче. Когда тонкие пальцы сжимаются хрупкую ножку очередного бокала, Бэкхён чувствует сильный удар по руке и позже слышит звук бьющегося около ног стекла, который почти заглушается громкой музыкой и ужасно притворным, как оказалось, смехом, от которого начинает болеть голова. — Прости, Кенсу, — сразу извиняется Бэкхён, медленно поднимая голову и механически растирая руку в месте ушиба. А после вздрагивает, недоверчиво нахмурившись, и замирает окончательно, как только Лухан поворачивается к нему всем корпусом. — Попытаться напиться с помощью этих детских коктейлей, знаешь ли, самый глупый способ, чтобы сбежать от проблем, который ты только мог предпринять, — говорит Лухан, искажая губы в усмешке, подобной Сехуну. Бэкхён отстраняется, неуверенно цепляясь пальцами за край стола, возле которого стоит и смотрит в пустое, словно прикрытое маской лицо. Лухана он знает с детства, но Лухан многое… прошел. В какой-то момент Бэкхён, погруженный в себя, пропустил присоединение Ханя к сехуновой свите, однако, быть может, именно потому и воспринял это не очень болезненно. Лухан всегда был между двумя сторонами баррикад (не так, как Кенсу, просто пытался быть справедливостью). И уже хотя бы это заставляло испытывать к нему уважение. Только теперь к уважению примешался страх. Кто такой Лухан? Чего от него теперь можно ждать? — Тебе ли не все равно? — нападение — лучшая защита, Бэкхён задирает подбородок вверх, находит еще один бокал и демонстративно делает очередной глоток, стараясь держать лицо и не морщиться от отвратительного тыквенного сока, который схватил по ошибке. — Я, Бён Бэкхён, единственный, кто в этой игре на твоей стороне, — Лухан чуть прикусывает аккуратными белыми зубами край граненного бокала, и сквозь пелену длинных ресниц смотрит на Бэкхёна. Прямо. С вызовом. — Гадюк не принято подпускать близко к телу, — тыквенный сок ставится глухо обратно на полотно белоснежной скатерти. Лухан злобно вспыхивает глазами, но быстро успокаивается, пропуская оскорбление мимо ушей. Словно он не знает о слухах, которые гуляют по школе. Словно он ничего не знает... Есть огромное количество вариантов. У каждого поступка — огромное количество последствий. Каждое твое решение приведет к какому-то финалу, и Лухан уверен, что нужно уметь направлять свою судьбу. А если не можешь сделать это прямо — прогибайся, но действуй. Ищи обходные пути. Затылок сверлит тяжелый взгляд Сехуна, и почти на физическом уровне чувствуется его легкое промедление, ступор, когда он видит Лухана рядом с Бэкхёном. Шок? Хань криво усмехается собственным мыслям в голове, с горечью осознавая, что скорее всего его прижмут к стене, передавив горло ладонью. Так ли он обязан идти против Сехуна? Нет. Это не истинное его желание. Так ли он обязан плясать под его дудку? Нет. Но, возможно, это единственный выход. Лухан всегда может просто наблюдать. Стоять рядом, затаив дыхание, и прикрывать глаза, когда что-то вдруг рушится, словно карточный домик. Бэкхён перед ним — загнанный маленький львенок и, признаться, Лухан совершенно не видит в нем змею. Нет в Бэкхёне раздвоенного языка и длинного зеленого хвоста истинных слизеринцев. Нет в нем этого змеиного яда. Есть только лев. Испуганный. Теперь больше не лев — котёнок. — Если ты не будешь бороться — тебя уберут, как пешку. Ты как последняя фигура, прикрывающая короля от мата, — Бэк чуть щурится, не понимая замысловатых образов старосты вороньего факультета. — Это финальная партия. Лухан знает, что Бэкхён ничерта не понимает. Лухан знает, что у Бэкхёна ладони трясутся вовсе не из-за физических отклонений, а потому что страшно. Лухан знает. Он все видит в карих глазах напротив и от этого душу скребут эти самые львята. Вороны — мудрые птицы. Не их удел быть главными героями и влиять на ход событий. — Но помни, что даже пешка может поставить мат чужому королю. Лухан договаривает, запивая последнюю фразу пресным коктейлем, а Бэкхён вдруг через наряженную толпу чувствует неотрывный взгляд Сехуна, прикованный к ним. И ему кажется, что он даже слышит, как по хрустальному бокалу, который обхватывает слизеринский принц, из-за побелевших от напряжения пальцев расползаются трещины.