casus belli

Бэкхён знает — когда в жизни наступает темная полоса не получается думать, что все рано или поздно изменится к лучшему. Потому что ничего и никогда не меняется. Жизнь — это не зебра; вопреки всем чужим доводам и собственному рассудку, и Бэкхён интуитивно готов орать, что его жизнь — это постоянная чреда неудач. Все начинается с одного маленького провала. Ну, а дальше… дальше тебя начинает преследовать целый снежный ком сваленных воедино отрицательных кармических пощечин. Вопрос не в том, веришь ты в карму или нет. Просто по-другому не получается объяснить. Именно поэтому сейчас Бэкхён ковыряется ложкой в тыквенной каше, прокапывая траншеи, а по краям высаживает куски соленого огурца — солдат своей верной армии. Будь у него на самом деле такая армия, О Сехун, провались он трижды, уже был бы уничтожен с лица Земли. Но армии у Бэкхёна нет, есть только огурцы — огурцы, по колено в тыквенном суициде, пытающиеся остановить сопротивление врага. Это не весело. Потому что Бэкхён огурцы терпеть не может, а уж тем более вкупе с тыквенной кашей. И так по кругу: Бэкхён вынужден делать то, что он терпеть не может, лишь бы потом не стало хуже, и терпеть то, что вынужден делать, потому что мухлевать с О Сехуном нельзя. Осознание этого факта делает его еще большим неудачником в собственном сознании, но уж лучше думать об этом, а не о том, как страшно будет когда Чанёль в самом деле узнает. Сквозь опущенную на глаза челку, Бэкхён быстрым взглядом осматривает слизеринский стол, натыкаясь на заинтересованного Сехуна, что неотрывно сканирует взглядом весь гриффиндорский выводок. Да, никаких сомнений быть не может — даже не смотря на то, что всеми своими внутренностями Бэкхён продался Сехуну за сохранение собственной тайны — до Чанёля рано или поздно дойдут либо слухи, либо прямая правда из уст одного из сехуновых прихвостней. Потому что по-другому О Сехун не играет. И Бэкхён понимает, что всё равно останется в проигрыше, даже если прямо сейчас начнёт бороться. Между лопатками ощутимо чешется, словно кто-то смотрит еще и со спины, но поворачиваться не хочется. Потому что там, скорее всего, Лухан. И вот уж смотреть на Лухана у Бэкхёна решительно нет никаких сил. Он себя и так ощущает тут словно третьим лишним. Единственной преградой для пересечения двух равносильно тяжёлых взглядов. И пусть Лухан играет за справедливость, Бён знает, он всё равно до последнего на стороне Сехуна. Бэкхён вздыхает глубоко и как-то слишком громко, с противным чавканьем опуская ложку в ряды вязнущих в жидкой каше солдат, и, горько усмехнувшись подобной картине, понимает: он тоже медленно, но верно идёт на дно, всё сильнее утопая в болоте собственной лжи. — Перестань насиловать кашу, — Кёнсу выдергивает тарелку прямо из-под рук и ложка, испачканная огуречно-тыквенным месивом падает, пачкая брызгами темную, свеже постиранную мантию, — возьми хоть яблоко съешь, Бэкхён! Это невозможно, сегодня возвращается Чанёль, а ты напоминаешь дементора. Спорим, ты сможешь высосать из него всю радость одним своим видом? — Господи, Кёнсу, ну и шуточки у тебя, — Бэкхён поджимает губы, стряхивая с себя кашу, и поднимается из-за стола, по пути загребая рукавом по тарелке, — я пойду, раз уж Чанёль в самом деле возвращается сегодня, приведу себя в порядок. Бэкхён встаёт из-за шумящего стола, забирая из рук Кенсу яблоко, и, абстрагируясь от чужих взглядов, медленно идёт на выход. Прекрасно зная, что Сехун, будь он проклят, подарит ему вслед мимолётную насмешливую ухмылку. Ведь оставлять своих жертв без присмотра совсем не в его стиле.

***

Иногда Бэкхён думает, что вера — единственное, что остается у некоторых людей. Но есть ли в ней смысл? Есть ли спасение? Медленно поднимаясь по начинающей двигаться лестнице, у Бэкхёна в голове из мыслей остается ровное ничего, кроме одного навязчивого вопроса: Есть ли смысл верить? Бэкхён не знает. Но он точно уверен, что есть смысл ждать.

***

Сердце пропускает удар, когда Полная Дама открывает проход, и в тихой гостиной потрескивает камин, обычно не горящий во время уроков. Просто Бэкхён сейчас плюет на все условности, и даже не то, что является старостой. Он просто не приходит на прорицание, когда все остальные учатся, тщательно конспектируя лекцию, а лишь медленно садится на диван, массируя виски, будто преднамеренно сдавленные медным ободом. Нагонит еще их всех, когда натаскает Кенсу. Сейчас не до этого. Бэкхёну сейчас совсем не до расплывчатых кофейных пятен, в которых надо умудриться разглядеть свою судьбу, при этом не выставив себя идиотом. Бэкхён и без прорицания прекрасно знает, какая судьба его ждёт в ближайшее время, и выставлять на публику собственные страхи кажется совсем неуместным. Особенно, когда все его страхи приобретают образы змей. Под глазами синяки и сонливость, выдающие болезненное состояние с головой, а постоянная вялость и внутренняя опустошенность делают Бэкхёна к тому же ещё и совершенно каким-то инертным, работающим из последних сил и на износ. Пока Чанёля нет рядом, он даже не может взять себя в руки — и без того бледная кожа кажется еще белее, а ладони чуть заметно подрагивают из-за постоянного нервного напряжения. Бэкхён только молится, чтобы не начались панические атаки — то и дело над головой словно раздается парсилтанг, словно шипение змеиное холодит кровь, заставляет ее в венах застыть. Нужен Чанёль. Бэкхёну нужен Чанёль. Словно тот — единственная причина, по которой у Бэкхёна все еще на месте собственная «крыша», и его не отправляют в лазарет за лекарствами от видений. Только вот страх, поселившийся внутри после последнего сна, в самом деле заставляет прижимать уши, словно напуганный кот, да зажиматься в угол. Ведь за тайну теперь по-настоящему становится страшно. Но в то же время — нужен Чанёль. Бэкхён уверенность свою черпает из чужих прикосновений. Улыбок. Взглядов. Только так и держится еще на плаву, но внутренне очень хочет, чтобы момент возвращения никогда не происходил. Чанёль не должен узнать правду, Чанёль не должен разочароваться в нем. Бэкхён это разочарование просто не вынесет: еще слишком явно, остро, чувствуются эмоции из сна и Бэкхён тянется ладонью к собственному горлу, словно его до сих пор сжимает застежка-змея. Слизерин вовсе не его настоящий факультет. Ведь родословная не решает судьбы? Или… Бэкхён стонет в голос, откидывая голову назад, и больше всего на свете сейчас мечтает перестать думать. Голова раскалывается, и это становится почти физически больно: вот так вот каждый чертов раз сомневаться в самом себе. И постоянно прокручивать в голове вдоль и поперёк затертую до дыр собственным разумом тему: Гриффиндор — это всё-таки его выбор или протест?

***

Возле жарко натопленного камина сваленные грудой лежат чьи-то вещи — Бэкхён присаживается, касаясь пальцем выгравированной «C» на замке чемодана, и глупо, совсем по-детски улыбается, оглаживая бронзовый замок с фамильным гербом семьи Пак. Чанёль вернулся! Мысль эта вспыхивает в его сознании угольком, который медленно разгорается в теплое, согревающее пламя — как то, что пожирает сложенные толстые поленья — Чанёль вернулся. И на несколько секунд страх отпускает — страх, который постоянно сидит, тянет на дно, обхватывает своими липкими руками, перестает существовать как таковой. В глазах Бэкхёна в этот момент даже можно заметить искорки неподдельного счастья, которые всё равно слишком быстро угасают, стоит только осмотреться и понять, что самого Пака здесь нет. Скорее всего, Чанёль, решив не терять время даром, отправился на занятия, в то время как сам Бэкхён, наплевав на все, решил спрятаться от кошмаров в гостиной собственного факультета. Ну и пусть… Бэкхён прикрывает глаза, заставляет себя начать дышать ровнее и спокойнее, а потом заваливается прямо на диван, не выпуская из поля зрения чемоданы. У него есть время прийти в себя и успокоить собственные эмоции, потому что теперь нужно быть очень аккуратным с каждым. С Чанёлем — особенно; на задворках сознания маячит свежим воспоминанием болезненный сон, где Чанёль уже разочаровался. Но в реальности… В реальности у них все еще все хорошо, и Бэкхён был бы счастлив, если бы у него получилось наплевать на О Сехуна и всю его зазнавшуюся свиту. Только вот слизеринский принц, кажется, не намерен отпустить свою игрушку так просто. Даже во сны он теперь приходит непрошеным гостем. Врывается в чужое сознание порывисто, распахивая дубовые двери настежь, и своей ухмылкой заставляет Бэкхён трепетать и просить пощады. Из-за этого гриффиндорец больше не может спать. Не только ночью. Вообще. Едва только он опускает голову на подлокотник дивана, как перед глазами вновь и вновь появляется смазанное лицо Сехуна, змея, слизеринский герб; разочарованный взгляд Пак Чанёля, Кенсу, который одними губами шепчет «извини». Бэкхён больше не в состоянии спать. Под глазами залегают темные синяки из-за недосыпа, но каждая ночь — мучительна. Бэкхёну кажется, что сил у него больше нет. Именно поэтому подбадривает себя заклинаниями и кофе, с таким огромным количеством кофеина, чтобы потом прожить еще один непонятный день. Вздрагивать от каждого шороха, взгляда, прикосновения, постепенно входит в привычку, но внутри живет такой страх, который не выжечь ничем. Кенсу говорит, что пока не поздно, нужно рассказать обо всем самому. Но как? Как рассказать самому, когда уже однажды увидел, что произойдет если Чанёль узнает? Любовь не спасает от разочарований. Любовь в принципе не спасает. Бэкхён переводит взгляд на высокий потолок, смотря на сочленения крупных камней и тихо выдыхает, понимая, что в тишине медленно начинает сходить с ума: кажется, словно внутри головы шепчет та самая змея, обвивающая его шею слизеринской мантией. Треск камина начинает раздражать. Усталость и недосып, сильное эмоциональное напряжение — все это рано или поздно сведет Бэкхёна в могилу, хотя, кажется, он и так одной ногой в ней. И последний гвоздь в крышку его гроба забьет никто иной, как Пак Чанёль. Решение прийти чуть раньше на тренировку по квиддичу приходит совершенно спонтанно, но Бэк сразу же подрывается, готовый занимать себя всем, чем угодно, лишь бы не задумываться лишний раз. Он улыбается грустно, поглядывая на часы, и, призвав метлу с помощью акцио, выходит из гостиной за пять минут до начала перемены. От мыслей в голове спасают изнурительные тренировки. Несколько он уже пропустил — организм, не выдерживая стресса, несколько раз «выключался», и Бэкхён спал. Спал, не видя сны.

***

Поле для квиддича большое и продуваемое всеми ветрами, напоминает Бэкхёну замковые стены. Трибуны — башни, круговое их сочленение — ровные-ровные полотна камней. На поле Бэкхён чувствует себя защищенным, хоть квиддич никогда нельзя было назвать безопасным видом спорта. Натягивая форму и закрепляя ее потуже, забирая метлу, Бэкхён втягивает в себя воздух и чувствует, как отпускают все тревоги. Только тогда, когда он поднимается в небеса, он по-настоящему счастлив. Потому что над головой только синее-синее небо и пористые белые облака, похожие на комки сахарной ваты (а если коснуться их ладонью то можно почувствовать какой на ощупь туман), а под ногами — маленькие люди. И Бэкхён над ними такой большой, далекий и — свободный. Он любит Хогвартс. Всей душой его любит, но обязательное поступление на какой-либо факультет, необходимость делать вид, что всецело принадлежишь чему-нибудь одному и, в итоге, страдать из-за этого… Будь на все бэкхёнова воля, то в Хогвартсе не было никаких факультетов вовсе, они все были бы равны. Они все были бы хорошими. Он отталкивается от земли, чувствуя как ветер забирается в волосы и треплет прическу, чувствует, как замирает на несколько мгновений сердце — земля уходит из-под ног и трибуны превращаются в маленькие точки, пока Бэкхён набирает высоту и скорость. Кто-то из старшекурсников говорил, что квиддич — это жизнь. И сейчас Бэкхён согласен с ними, как никогда, потому что, кажется, всю усталость словно рукой снимает — крепко он держится за древко метлы, чувствуя воздушные течения и следуя им, вспоминая самые сложные виражи и делая умопомрачительные бочки и фигуры высшего пилотажа. Когда он приходит в себя достаточно и спускается ниже, он наконец-то замечает редких учеников на трибунах и собственную команду, что поднимается на поле. Команда переоделась, и настало время для тренировки. Только вот Бэкхёну вдруг кажется, что что-то не так: обеспокоенные лица загонщиков и защитников заставляют вздрогнуть, когда Бэк все-таки подлетает к ним, оказываясь практически на одном уровне, а после и вовсе спрыгивает с метлы, поднимая вверх пыль. — А где Чанёль? — интересуется Бэкхён. Команда стоит перед ним вся, за исключением, разве что, самого капитана. И тревога почему-то заполняет грудь густым раствором. «Если Чанёль не явится на тренировку, то командовать сегодня придётся мне?» Игроки мнутся. И у парочки Бэкхён замечает тяжёлые складки на лбу и недоверчивые взгляды куда-то за спину. Он открывает рот, но ветер пытается сбить чужие слова. — Бэк, у Слизерина разрешение от декана на сегодняшнюю тренировку! Что нам делать? Тихий змеиный шепот в голове; яркая изумрудная мантия чуть дальше, когда Бэкхён оборачивается на шорох сзади, скорее интуитивно чувствуя приближения чужой команды, нежели угадывая их по манере ходьбы. — Сегодня поле наше, они показывали вам документ? — Бэк хмурится, чуть прикусывает изнутри щеку, пытаясь не паниковать. Эта зеленая материя выбивает из равновесия, заставляя вздрагивать каждый раз, как виднеется оттенок. — Да. Шикки поджимает губы, сводя брови почти у переносицы, и глаза его предупредительно темнеют на пару оттенков. Бэкхён вспоминает, что это фирменный взгляд Чанёля, и поэтому с лёгкостью догадывается, от кого младший понабрался агрессии на серебряно-зелёный. Он отряхивает мантию от прилипшей пыли и, сглотнув вязкую слюну, примирительно чуть приподнимает вверх уголки губ, когда выступает вперёд, вставая прямо перед скрестившими руки на груди слизеринцами. — Ты видел расписание, Бэкхён? — лениво перебрасывая метлу в противоположную руку, спрашивает Сехун, одёргивая края спортивной мантии, когда делает незначительный шаг вперёд, показывая свой новый статус в команде. За ним пара высоких подтянутых юношей синхронно нацепляют на красивые лица презрительные ухмылки, и, оценивающим взглядом проходятся по Бэкхёну, что-то шепчут друг другу. Маячащий по правую руку от Сехуна Сокхён взбешенно разувает ноздри, прожигая Бэка озлобленным взглядом, и тот концентрирует всё внимание на хладнокровном лице Сехуна, при этом всё равно чувствуя, как горит левая скула. — Это ты подстроил, верно? Ещё вчера поле было нашим, — Бэкхён избегает смотреть Сехуну в глаза. Вместо этого он переводит взгляд на кейс в чужой руке, где лежат пристёгнутые, но уже готовые к игре шары. — Мне жаль, но сейчас играем мы. Бэкхён делает акцент на последнее слово, наконец поднимая серьезный взгляд. Сехун может покушаться на любые составляющие его жизни. Но он не имеет никакого права трогать две вещи. Чанёля и квиддич. Губы слизеринца подергивает лёгкая улыбка, которая выбивает Бэкхёна из колеи. — Ты уверен? Возможно, у нас есть то, что заставит тебя передумать, — Кай делает шаг к Сехуну, опираясь на его плечо, и, закусив губу, смотрит на Бэка из-под полуопущенных ресниц. А у того язык присыхает к нёбу, и вся решимость рассеивается как туман погожим утром от мелькнувшей в сознании мысли: Что останавливает Сехуна сейчас от того, чтобы не выдать Бэкхёна сразу перед двумя факультетами? — Ты не сделаешь этого, Сехун, — отрицательно мотая головой, почти шепчет Бэкхён, внезапно чувствуя слабость в ногах. — Дай мне ещё немного времени. — Дай мне сыграть. Бэкхён оборачивается на свою команду, заставая на их лицах недовольство и злость, направленные на Слизерин, и надежда, адресованная только Бэкхёну. И сердце тревожно сжимается. Позволить сейчас позорно уйти, подведя команду, но сохранив секрет. Или дать отпор, но поставить собственную судьбу под угрозу? Бэкхён так устал выбирать. Он прикрывает на пару секунд сухие глаза, чувствуя, как тело рассыпается и собирается вновь из-за накопленной усталости, а потом уже было открывает рот, чтобы отказать, но его незамедлительно прерывает насмешливый голос Тао, явно уставшего ждать: — Раз уж Бэкхённи не хочет уступать нам поле, то, Сехун, давай сыграем партию на поражение? Тот, кто победит, останется тренироваться, а проигравшая команда уберётся с глаз моих долой и перестанет действовать на нервы. Тао цокает, локтем задевая молчащего Сокхёна, а после украдкой смотрит на Сехуна, который опускается на одно колено и, подцепив пальцами замки чемодана, кидает сверху. — Что ж, Бэкхён, высвобождай мячи. И стоит только Бэкхёну присесть, чтобы тонкими пальцами начать разматывать цепи, как он чувствует мимолётное касание волос Сехуна к щеке, а после тихий шёпот на ухо: — Каждым своим «нет» в мою сторону, ты высыпаешь часть песка из собственных часов. Последняя песчинка попадёт Чанёлю в глаз, развеивая все мифы о том, кто ты есть… Бэкхён вздрагивает, поднимая напуганный взгляд. — Сехун, прошу… — Тик-так, Бён, — Сехун встаёт, зажимая между пальцев снитч. А после усмехается широко, сверкая потемневшими из-за азарта глазами. — Пришло время побед и проигрышей. Сехун подбрасывает снитч, запрыгивая на метлу, и устремляется в небо. Бэкхён взмывает следом. Вот только его напуганное сердце остаётся на земле.

***

Бэкхён замирает в воздухе, стараясь уследить за движением золотистого шарика. Он не обращает внимания на счёт, прекрасно понимая, что победа сейчас зависит только от их индивидуальной игры с Сехуном за золотой снитч. И главная проблема в том, что О очень хороший ловец, а у Бэкхёна недосып и страшная усталость. Он мечется из одного конца поля в другой, не успевая схватить тонкими чуть подрагивающими пальцами резные крылья. Через двадцать минут непрерывной игры Бэкхён чувствует, как на двое раскалывает сознание и начинает болеть голова — отдается в ушах шум крови и Бэк концентрирует свое внимание на древке метлы, на собственных пальцах, надеясь, что временное помутнение сразу же отпустит. Но оно не отпускает. Головокружение становится все сильнее, начинает накатывать тошнота и пальцы расплываются от расфокусированного взгляда. Последнее, что Бэкхён замечает: несущуюся мимо зелёную мантию и волосы цвета талого льда. Момент падения Бэкхён не запоминает — его сознание отключается, ладони разжимаются и ветер подхватывает под спину. Устал. Кенсу, наблюдающий за игрой с трибун, вскидывает волшебную палочку, надеясь, что страховочные заклинания дотянутся до кулем падающего с неба Бэкхёна; трибуны начинают шуметь, люди, пришедшие посмотреть на заварушку между факультетами, движутся по направлению к полю и Кенсу следит взглядом за тем, как окруженный всполохом заклинаний, Бэкхён ударяется о песок, взметая вверх пыль. А потом спешит за остальными, потому что Бэкхёну нужна помощь. Потому что ему всегда нужна помощь.

***

— С ним все будет хорошо. Я дала ему сильный успокаивающий настой, сейчас он спит, но когда проснется может идти в башню, проследите за своим другом, мистер До, — миссис Кан, всеми любимая лекарша из травмпункта, взбивает подушку под головой Бэкхёна, а потом цокает языком, с явным неодобрением смотря на большой синяк на скуле — не самое удачное приземление вышло, — На ваше счастье ваши заклинания сработали как нельзя лучше. Не будь у него никакой защиты, он скорее всего не пережил бы это падение. Ох, надо же было так истощить организм. — Спасибо Вам, — Кенсу присаживается на край кровати, думая о том, стоит ли звать Чанёля или это приведёт только к лишнему кипишу, а потом переводит взгляд на искаженное болью лицо Бэкхёна. Тот что-то тихо стонет, видимо, вновь терзаемый ночными кошмарами, и сквозь невнятное бормотание Кенсу слышит очевидный змеиный язык. Из-за тихого, похожего на шипение, шепота, у Кенсу по рукам ползут мурашки. Слизеринцы иногда могут быть пугающими, хотя Бэкхён и не относится к ним, но иногда у Кенсу… Проскальзывают мысли о том, что будь Бэк на Слизерине, для него дела шли бы в разы лучше чем сейчас. — Когда же с тобой все будет в полном порядке? — тихо шепчет До, слыша за своей спиной удаляющиеся шаги. Оставлять Бэкхёна одного — страшно, потому что сейчас, как никогда прежде, он уязвим собственным страхом. Именно потому он говорит на парсилтанге сквозь сон. Именно потому он хмурится, не успокоенный настоем. Кенсу и знать не хочет, что там творится в этой голове, потому что и у самого проблемы имеются, но за Бэкхёна теперь тревожно, как никогда. Любой неверный поступок может привести к гибели. — Уходи… оставь меня в покое… — сдавленные стоны словно сквозь грудную клетку вырываются, Кенсу дергается, смотря на бледные губы, — С-с-сехун, прош-шу… Он сжимает ладонь Бэкхёна так сильно, что острая боль, видимо, заставляет Бэка открыть глаза — грубо прерванный сон обрывается и дезориентированный, гриффиндорец затравленно осматривается по сторонам, не понимая где находится и что происходит. — Тебе стоит отдохнуть подальше от Хогвартса, — До качает головой, заставляя Бэкхёна сесть, — а сейчас лучше пойти в башню. Сегодня там никого не будет, ты сможешь нормально поспать. Ты упал с метлы во время тренировки, и, — Кенсу усмехнулся, — тебе не помогает успокаивающий настой нашей миссис Кан. Ты даже сквозь его дурман смог попасть в мир кошмаров.

***

В башне Гриффиндора тепло и пахнет корицей, имбирем и кофе; Бэкхён свой факультет любит за то, что он весь — чистый огонь, теплый и согревающий, пусть и требующий многого от тебя, на него поступившего. Но Гриффиндор это семья. Это верные львы, храбрые и отважные. Это смешные шутки во время перерывов, игры и вечерние сидения в глубоких креслах в общей гостиной. Когда они заходят в обитель, Кенсу сразу же ведет Бэкхёна в комнату, заставляя того как можно быстрее шевелить ногами и буквально с силой запихивает его в кровать. — Я дам тебе кое-что, это моего собственного приготовления, надеюсь, что поможет. У меня нет сил на тебя смотреть. Чанёль в самом деле сегодня вернулся. На твоё счастье он не присутствовал на тренировке. — Кенсу… можно мне с ним поговорить? — Я не могу позволить вам встретиться, пока ты в таком состоянии, Бэк. Поэтому — спи. Бэкхён протестующе мычит, локтями опираясь на одеяло, чтобы встать, а после зевает, сморенный зельем и, упав на подушку, отрубается, впервые за долгое время позволяя телу отдохнуть. Кенсу ещё пару минут маячит около чужой кровати, и после, вспомнив про время, спешным шагом уходит в отдаленную башню в закрытом крыле Хогвартса. Уходит, чтобы встретиться со своим очень-очень большим слизеринским секретом, который не любит ждать. — Эх, и почему же все, кто хотят отомстить Паку, вместо этого отыгрываются на беззащитном Бэкхёне?

***

Чанёль появляется в башне в районе полночи, и замирает, смотря на умиротворенное лицо Бэкхёна — у того чуть подрагивают ресницы в лунном свете и на щеке наверняка останется отпечаток подушки. Развернувшись лицом к кровати Чанёля, Бэкхён прижимает к груди собственные коленки, свернувшись, словно маленький мальчишка, и спит. Это приносит умиротворение; встреча с родственниками не была такой уж идеальной и Чанёль даже выслушал несколько долгих и нудных бесед на счет собственного поведения, все это время думая о том, как вернется в Хогвартс и вновь заживет относительно счастливо. Бэкхён — тихая гавань. Спокойствие. Чанёль и правда очень спешил обратно, но смог увидеть его только вечером, в ночной темноте. Завороженный мягкими чертами лица, Пак присаживается на колени возле кровати и рассматривает — не моргая, сканирует взглядом красивые черты, ощущая как внутри распускается нежность. Но лицо Бэкхёна меняется, появляются какие-то эмоции. За несколько секунд умиротворение сменяется тревогой, потому что Бэкхён тихо, тоскливо и очень страшно стонет, шепчет сквозь сон его имя. — Чанёль… — звучит настолько болезненно, что Пак подрывается, чувствуя внутреннюю дрожь и панику. Бэкхёну плохо? Нужно как-то помочь? Решение приходит спонтанно. — Я тут, эй, я рядом, — Чанёль ведет ладонью по бледной щеке, щекоча нежную кожу и Бэкхён раскрывает глаза резко, подрываясь от этого движения; тихий его сонный шепот переходит в сдавленное дыхание и капающие на сжимающие простынь ладони слезы. Бэкхёну опять снится что-то страшное, ему опять мерещатся изумрудно-зеленые змеиные глаза… Ему опять кажется, что Пак Чанёль ушел. Испуганно озираясь по сторонам, Бэкхён далеко не сразу понимает, что на кровати тяжесть не наваждения, а самого настоящего Чанёля и в глазах у того — тревога, страх какой-то. — Чан… — получается только тихо шептать, потому что слезы режут глаза и Бэкхён подается вперед, как в своем страшном сне цепляясь за чужие плечи, прижимаясь к ним и вытирая влагу о растянутую футболку, которую Чанёль купил когда-то в мире магглов. Эта футболка — помятая от сна, с дурацким рисунком каким-то, такая реальная и настоящая, что от этого слезы начинают катиться еще сильнее: словно сейчас в Бэкхёне отпустили стоп кран и он может все свои эмоции вылить, чтобы оглушить ими. Но с Кенсу все другое. Не смотря на то, что они полностью открыты друг перед другом, обнимать Чанёля и утыкаться в него, когда окончательно и бесповоротно тонешь в своем отчаянии — единственное спасение. Потому что это Чанёль. Потому что без него… Бэкхён громко так всхлипывает носом, а потом запоздало шмыгает, вытираясь словно о чужое плечо, со страхом думая о том, что вот теперь, наверное, и остальных разбудил. Раз уж Чанёль встал к его кровати, вероятно, во сне в самом деле говорил как-то громко — лишь бы не выболтал что-то действительно важное, такое, что навсегда разрушит между ними все мосты. — Это всего лишь плохой сон, Бэк. Я рядом, я не уйду, — Чанёль наклоняется низко, обжигая ухо своим дыханием и бесперебойно говорит-говорит-говорит, убеждает в этом своем «не уйду», что впору бы дыханию исчезнуть совсем в этих словах. — Что бы ни случилось, останешься со мной? — словно маленький, Бэкхён задает этот свой искренне-чистый вопрос, поднимая заплаканные глаза и встречаясь взглядом с теплыми карамельными; Чанёль домашний, родной, миллион разнообразных эпитетов, но когда вот так обнимает сильными руками, прижимая к себе и шепчет слова о собственных чувствах — невероятный от и до. И Бэкхёну страшно, правда страшно — что, если это очередной сон? Всего лишь фантазия, плод воображения? Что ему делать тогда? — Я всегда буду рядом, — у Чанёля голос низкий и слегка с хрипотцой, так, что мурашки бегут. Бэкхён приходит в себя постепенно, но когда наконец-то отпускает свою истерику и паническую атаку, понимает, что в комнате нет никого кроме них. Пустота. Поэтому возле кровати не стоит целая толпа одногруппников, поэтому Кенсу не трясет за плечи, а Чанёль ласково собирает слезы ладонью. — А где все? — Сегодня у Джебома вечеринка, он пригласил всех наших, но так как тебя не было на ужине, то ты не получил это приглашение, а мы с Кенсу решили, что тебе лучше выспаться, ты в последнее время не очень хорошо выглядишь, — Чанёль улыбается немного неловко этой своей яркой, белозубой улыбкой, от который у Бэкхёна часто сердце падает к самым ногам. — Почему ты остался? — Бэкхён последний раз решительно шмыгает носом и скидывает с ног одеяло, чуть подтягивая к себе колени и устраивая на них подбородок — Чанёля он наконец-то выпустил из собственных удушающих объятий. — Потому что, — Пак хмыкает в кулак, пряча неизменную улыбку и чуть отводит взгляд, словно смущаясь собственных мыслей, — потому что мы давно не оставались наедине? Да и Кенсу говорил что у тебя в последнее время кошмары, не хотел оставлять тебя одного. — Я разбудил тебя? — Бэкхён отводит взгляд тоже, чувствуя какую-то вдруг смущающую неловкость, словно атмосфера между ними меняется, переходя из страха во что-то знакомое, но редкое и оттого — сводящее с ума своей неуверенностью и догадкой. Бэкхёну даже кажется, что лицо начинает гореть — щеки наверняка краснеют, хорошо, что в темноте видно только лунный диск на небе и темно-серую гамму цветов. — Нет, я не спал, — и вообще-то они очень близко. Так, что Бэкхён слышит чужое дыхание и даже чувствует запах шампуня, которым сегодня мыли голову. Чанёль поворачивается и в тот момент, когда их взгляды соприкасаются, Бэкхёна словно током прошибает — сердце пропускает удар, пока бабочки в животе словно воскресают под зарядом электричества, а не сгорают в пепел. — Бэк, — Чанёль внезапно почти хрипит, пока тянется к нему, замирая в нескольких крошечных мгновениях от губ. Взгляды, неотрывно соединенные, заставляют Бэкхёна замирать в трепетном предвкушении, чувствуя как сводит низ живота легким возбуждением. Кажется, у них уже была такая сцена. Когда-то давно, когда в этой самой комнате не было никого из ребят и они смотрели друг на друга неотрывно, путались дыханием и прикосновениями. Кажется, тогда Бэкхёну пришлось носить фирменный свитер бабушки Сухо с высокой горловиной… Он облизывает губы, а потом подается вперед сам — первый, целует так неуверенно и робко, словно это его самый первый поцелуй в жизни. Обхватывает нижнюю губу, чуть прикусывая ее, позволяет Чанёлю медленно, но верно, забирать на себя инициативу, и в то же время отклоняется назад, все дальше и дальше, пока спина не касается взбитой подушки, а тяжесть чужого тела не придавливает к кровати; Бэкхён чуть разводит ноги, помогая Чанёлю удобно устроиться между ними, пока он губами насилует его губы, заставляя тихо выдыхать, хватая заканчивающийся воздух. Когда губы начинают болеть от поцелуев и Чанёль отстраняется, первое, что предстает ему взору — помутневший бэкхёнов взгляд и разведенные в стороны руки, растрепанные по подушке волосы в творческом беспорядке и тихий полустон. Он вовсе не знает Бэкхёна на все сто процентов и тело это — идеальное в своей красоте — все еще загадка, пусть частично ответ и найден. Чанёль чуть прикусывает маленькое аккуратное ушко, оставляя влажный след от собственного языка, целует впадинку прямо за мочкой, с удовольствием вдыхая сладковатый запах кожи. — Их ведь нет. Единственная фраза повисает между ними, разбираясь на сотни осколков, стоит только Бэкхёну призывно прогнуться, обнять, прижимаясь теснее к теплому телу, закидывая стройные ноги на чужие бедра. — Мне очень этого не хватало. Сквозь пижамные штаны Бэкхён чувствует ощутимое чужое возбуждение и сам возбуждается еще сильнее — они трутся друг о друга через одежду и хочется позорно кончить прямо в брюки, потому что от этих прикосновений — вроде бы еще непорочных, но определенно каких-то развратных — голова идет кругом. Чанёль целует жадно, проскальзывает языком в открытый рот, щекоча самым кончиком нёбо и дразнит, распаляя желание. Потому что сейчас никого кроме них двоих. Поцелуи становятся нежнее, когда Чанёль ласково прикусывает выступающую косточку челюсти, сцеловывает тени с лебединой шеи и закатывает ладонями под самые подмышки пижамную футболку; прикусывает зубами выступающую бусину темного соска, срывая с губ первый стон истинного удовольствия. Бэкхён ерзает, нетерпеливо млея под теплыми прикосновениями губ к впалому животу, позволяет Чанёлю целовать ребра, обводя их руками, сжимать себя, а все ради того момента, когда штаны наконец-то будут отброшены в сторону — Чанёль целует округлую коленку, спускаясь по внутренней стороне бедра ниже, щекочет дыханием чувствительную кожу, заставляя Бэкхёна вздрагивать от каждого движения, совершенно недвусмысленно прикусывать губы. Если бы не темнота — Чанёль знает — Бэкхён бы стеснялся. Умирал бы от смущения, сгорая в собственном желании, но сводил бы колени вместе, не позволяя коснуться себя в самых сокровенных местах. А касаться хочется; хочется целовать, или, вот как сейчас — обхватывать ладонью, дразня и не отрываться ни на секунду, доставляя удовольствие и самому погибать в этом удовольствии, смотря на распаленного, соблазнительного Бэкхёна. Тот только тихо скулит, когда Чанёль перестает играться с ним, и, облизав собственные пальцы, осторожно приставляет их к чувствительному колечку мышц. Бэкхён весь сжимается на какое-то мгновение, чувствуя дискомфорт, и жалобно хныкать начинает, пока не получает заслуженный поцелуй — его нежно усмиряют, словно обещая, что все будет хорошо. Что будет хорошо. И Бэкхён верит — пытается расслабиться, пока Чанёль погружается внутрь сначала на фалангу, а потом глубже и — двумя пальцами. Разводит внутри их, поглаживает бархатные стенки, заставляя вести бедрами на встречу, сквозь легкий дискомфорт. — Бэкки, — через пелену наслаждения, хриплым от напряжения и возбуждения голосом зовет Чанёль, приспуская собственные шорты, — будет немного больно, ты же помнишь? — Помнишь… — вторит Бэкхён, чувствуя; мышцы туго обхватывают, слегка ноя от новой боли, но быстро привыкают — Чанёль всегда был осторожным и аккуратным, не поддаваясь собственным инстинктам и порывам, никогда не причинял действительно адскую боль — он медленно проникает, позволяя привыкнуть к себе и с первых же движений уничтожает сознание Бэкхёна, которое растворяется в чувственном удовольствии. Он обхватывает чужие плечи ладонями, сжимая их сквозь футболку и чувствует, как ткань способна разойтись из-за слишком интенсивного воздействия — тянет футболку на себя, заставляя зависнуть на одной руке, пока стягивает с головы, чтобы откинуть и прижаться к оголенному торсу. Тело немного влажное и липкое, но Бэкхён обхватывает ногами чужие бедра, позволяя проникнуть в себя целиком и полностью и отдается весь и без остатка — шепчет, словно одурманенный, имя в любимые губы, тихо выстанывая единственное «Чанёль», оставляя на память о себе красные полосы на широкой спине. Они — в этом одном акте любви, редком и потому еще более желанном; Чанёль любуется проступающими бисеринами пота на висках, когда Бэкхён откидывает голову назад, подставляя шею под поцелуи и двигается в ритм, сходя с ума от чужой узости. Это — естественно, то, к чему долгое время шли их отношения, боязливые метания между дружбой и любовью. И целовать Бэкхёна — естественно, не говоря уже о том, что прижимать к кровати собственным весом, получая колоссальное удовольствие. Бэкхён подмахивает бедрами в ответ, помогая, и в какой-то момент его ладонь оказывается на его собственном члене, спустя пару быстрых движений помогая приблизиться к разрядке. Едва только мощная волна оргазма сковывает тело и Бэкхён весь сжимается внутри, в исступлении прижимаясь еще теснее и издавая последний, оглушающий стон, Чанёль срывается следом. Потому что по-другому с Бэкхёном просто нельзя. Потому что Бэкхён создан для любви. Для любви Пак Чанёля. И просто не получается думать по-другому, пока Бэк доверчиво сворачивается клубочком рядом, утыкаясь макушкой в оголенную грудь, и сопит, словно маленький ребенок, может быть впервые за долгое время проваливаясь в спокойный, безмятежный сон.