casus belli

Каменные стены, высокие арочные проемы и сонная тишина кругом. Сехун передёргивает острыми плечами, поспешно натягивая накрахмаленную белую рубашку, и затягивает на шее зелёный галстук, отливающий серебром. В зеркало смотреть он избегает, поскольку прекрасно знает, что в собственном отражении сейчас сможет увидеть только глубоко припрятанный за зрачками страх. Такой, от которого холодеет на душе. Тихо натягивая длинную шуршащую мантию, Сехун открывает кран и, плеснув холодной водой в лицо, замирает, надеясь, что больно клокочущее в груди сердце успокоится. Но оно не успокаивается. И кажется, что галстук начинает давить горло. Крепко сжав побледневшие от холода и внутреннего страха губы, Сехун закатывает рукав, кончиками вечно холодных пальцев скользя по белоснежному предплечью, которое пока ещё не испачкано омерзительным рисунком устрашающей змеи. — Какая же ты тряпка, — болезненно усмехнувшись отражению, шепчет он себе вполголоса, слыша, как за плечами противно скрипит дверь. — Нет, Сехун, ты не тряпка. Ты просто прекрасно понимаешь, в какую цену станет для тебя очередной приказ твоего отца. Сехун вздрагивает, испуганно округляя глаза и судорожно прячет руку за спину, когда разворачивается лицом к говорящему на сто восемьдесят градусов. Чонин стоит в одной спальной рубашке поперёк прохода, недовольно скрестив руки на груди. Против света его лица не удаётся разглядеть, но даже так Сехун замечает сведённые к переносице брови и тёмный, почти опасный прищур. — Одумайся, Сехун, — начинает он, делая шаг вперёд. — Ты прекрасно знаешь, что существуют решения, которые потом уже никак нельзя исправить. — Он качает головой, видя в светлых растерянных глазах этот отчетливый страх, который Сехун считает позорным, и говорит чуть тише, но с нажимом. — Сейчас ты принимаешь одно из них. Чонин замирает в паре шагов, не решаясь подойти ближе. Потому что Сехун смотрит на него с маниакальным беспокойством, пальцами перебирая древко волшебной палочки в кармане. И, Чонин понимает, стоит сделать лишь одно неверное движение, нарушая предел чужого пространства, как в тебя полетит что-то чуть менее опасное, чем Авада. Сехун же стоит в бездействии ещё минуту, а после внезапно складывается пополам, начиная смеяться. И в его смехе настолько сильно чувствуется оголенное отчаяние и безысходность, что у Чонина тисками сводит горло. — Да если бы я мог выбирать! Обреченно выкрикивает Сехун, совершенно забывая про то, как ещё пару минут назад шарахался от каждого шороха, боясь разбудить ещё спящих однокурсников. Он откидывается на умывальник, сверкая натянутой, неестественно-горькой улыбкой. — Тебе надо просто сказать «нет». — Отцу?! — Сехун округляет глаза от услышанного, снова заливаясь смехом. — Да кто я такой, Чонин, чтобы перечить его приказам? Я наследник, но кроме титула у меня нет никакой власти над собственной жизнью. — Ты ведь не хочешь, — сглатывая ком в горле, тихо произносит Чонин, отрицательно мотая головой. Он порывается сделать ещё один шаг вперёд к Сехуну, но натыкается на невидимый барьер, запрещающий подойти ближе. Ему от одной мысли о том, что Сехун изуродует свою чистую кровь тёмной отравой метки, становится дурно, а о том, что будет, когда об этом узнает Лухан, Чонин предпочитает даже не думать. Сехун, видимо, тоже. Потому что на секунду в его глазах загорается понимание и с губ против воли срывается смешок. Лухан будет в ярости, потому что он столько лет мечтал спасти Сехуна совсем не для того, чтобы вот так в один из зимних дней потерять. — Не говори ему ничего, ладно, Чонин? — успокоившись, тихо просит Сехун, заканчивая разглаживать складки на мантии. Он даже не называет имени, но Чонин послушно кивает, всё равно прекрасно понимая, что Лухан догадается о причине отсутствия Сехуна и сам, и что эта просьба лишь маленькая возможность отвести душу. — Я вернусь уже к вечеру. Не думаю, что … что это займёт много времени. Сехун сбивается на середине фразы, носом втягивая пропахший холодом воздух. А после выпрямляет плечи и высоко поднимает голову, оставляя все свои страхи здесь. Туда, куда он собирается пойти, их не принято брать, поэтому Сехун сжимает губы плотнее и, выпрямившись, берёт себя в руки. И пусть на душе скребут кошки из-за того, что он не поговорил перед уходом с Луханом, и пусть тошнота от чёрных пятен стоящих перед глазами подбирается к самому горлу, пусть не вырвавшееся отчаяние разрывает грудную клетку. Пусть. Он поправляет палочку в кармане и, разгладив капюшон уличной мантии, переводит взгляд на молчащего Чонина.  — От фамилии не спастись, как и от собственной судьбы, — тихо начинает Сехун, когда ровняется в проходе с Чонином. — Я понял это намного раньше Бэкхёна. Ещё до поступления в Хогвартс я прекрасно знал о том, что за всё в этой жизни надо платить, и уж тем более за чистоту крови. Бегство меня не спасёт. Бегство не спасёт даже Бэкхёна. И только одному Богу известно, кто из нас за свои попытки избежать судьбы поплатится больше. Сехун усмехается и, накинув капюшон на голову, выходит из комнаты. А Чонин даже не пытается его остановить, потому что те слова, которые Сехун произносит ему сейчас, заставляют ноги намертво приклеиться к полу.

***

Сотни свечей парят в воздухе, ярко освещая Большой зал. Четыре длинных стола накрыты разнообразными предпраздничными угощениями. А вдоль них, шумно болтая, сидят ученики разных курсов. Лухан аккуратно берёт за ногу имбирного человека, но, задумавшись, кладёт его обратно в свою тарелку. У человечка отваливается голова из-за столь небрежного отношения, но Лухану, в общем-то, все равно. По школе вот уже как неделю ходят слухи, что эльфы в этом году активно практикуются в приготовлении новых рождественских угощений. Но их желание порадовать учеников вкусностями пока так и остаётся только желанием. Возможно, именно поэтому у этого имбирного человечка отчего-то есть лишняя нога. Тяжело сглотнув ком в горле, который ощущается ещё с завтрака, Лухан переводит поверхностный взгляд на Гриффиндор, удивленно хмыкая. Впервые за несколько недель он видит, как Бэкхён шутит и улыбается той самой улыбкой, от которой даже у тех, кто не был с ним знаком, теплеет на сердце. — Что же вчера такого произошло? Или это только из-за того, что сегодня в школе нет Сехуна? — вполголоса сам себя спрашивает Лухан, отламывая лишнюю ногу человечку и укладывая ее рядом с головой. Недавно выглаженная ярко-красная мантия цепляет взгляд. Лухан оглаживает лацканы своей глубоко-синей, и, хмыкнув, замечает, как из-за соседнего стола поднимается Чонин вместе с Тао и Ким Тэном, тем самым братом Минсока, о котором ходит много неоднозначных слухов. Они переглядываются между собой, и тут же спешат на выход, проносясь между ещё обедающих учеников. — Что же он всё никак не опомнится? Лухан медленно поворачивается, замечая, как напротив сидящий Минсок так же, как и многие, провожает брата до дверей тяжелым взглядом, а потом говорит вполголоса, обращаясь уже к Лухану: — Хань, ну неужели ты не можешь поговорить со своим Сехуном, чтобы он оставил Тэна в покое? Он ведь ещё совсем ребёнок! Лухан поджимает губы, стараясь, чтобы в его голосе не просквозила боль. Его Сехун… Такого никогда не было и в помине. — Ты же знаешь, что это ничего не изменит. И всем всё равно, сколько ему лет, пока в Хогвартсе действует негласный закон: Четыре стола… — Четыре факультета, четыре цвета и четыре разные дороги, — перебивает Минсок, тяжело опуская голову. — Я знаю, Лухан, знаю. Просто у меня сердце не на месте из-за того, что он в этой свите крутится. Минсок тревожно закусывает губу, опуская глаза обратно в тарелку. Лухан может лишь сочувствующе на него посмотреть. Его ладонь замирает над плечом Минсока, но он так и не решается похлопать друга по спине, потому что… он за столько лет общения со змеями совсем, кажется, растерял способность поддерживать других. В Слизерине действуют совсем другие правила и законы, и может ли привыкший к справедливости Минсок понять тот факт, что для полукровки Тэна покровительство Сехуна значит намного больше, чем любовь семьи. В конце концов, в Хогвартсе вообще редко даже братья, принадлежащие разным факультетам, интересуются жизнью друг друга. Ведь, как бы это ни было прискорбно, порой статус среди друзей значит гораздо больше, чем всё остальное. Когда же Лухан и Сехун были маленькие, — их связывало нечто большее, чем общее детство и стремление родителей воспитать хороших приемников. И пусть Лухан не был чистокровным, пусть не имел такого же права, как Сехун, с детства носить такое гордое: «истинный наследник», пусть они не очень много болтали и редко играли в обычные детские игры. Пусть. Время, что они проводили друг с другом, посеяло в их душах разные иные идеи, о которых никогда бы им не поведали родители. Сехун, кажется, чуть ли не с пелёнок знал, кем он будет. И даже в пять, ещё забавно шепелявя, в чём многие представители аристократии находили зачатки к парлстинтагу, он с уверенностью и чёткостью выговаривал слово «Слизерин», даже не зная, что оно значит. Для Сехуна оно значило будущее. По крайней мере, об этом знали родители. Лухан помнит, что сам он в детстве был совершенно другим человеком. Он был нежным романтиком, Сехун же — холодным рационалистом. И если бы не его огромнейшее влияние на детскую сущность маленького Лу, то, он уверен, сейчас на его плечах покоилась бы мантия золотистого цвета, а покровителем был бы барсук, а вовсе не ворон. И от этого биение сердца почему-то перемещается из-под ребер в горло, в тот вязкий комок эмоций, не дающий даже вдохнуть нормально. В детстве Сехун не мог быть таким. Пусть он и рос в окружении змей, но мог ли маленький мальчишка уже тогда просчитать свое будущее? Мог ли уже тогда делать из Лухана пешку? Как-то они спали в одной кровати и обсуждали Хогвартс. Сехун верил, что они смогут попасть на один факультет, рассказывал о том, какие на самом деле змеи и как сложно, но почетно, учиться среди изумрудных мантий. Вряд ли тогда они любили друг друга, но то нежное чувство чужих, по-детски неловких прикосновений и объятий, совсем несмешные шутки и наивные разговоры о, как тогда казалось, главном… Лухан помнит, что в детстве Сехуну до восьми лет не стригли волосы. И эта платина всё время мягко струилась по плечам вниз, до поясницы. Волосы очень забавно отдавали в серебристый оттенок, и Лухану это нравилось. Сам он всегда был невзрачным — вороненок — у него не было длинных волос, они были самые обычные, каштановые. Но сколько же восторга было от серебристых прядей! Сехун в детстве Лухана был чудом. По его шёлковым волосам приятно было проводить кончиками пальцев. Он был очень молчалив и неестественно аристократически красив, настолько, что порой у некоторых дам сбивало дыхание. Сехун много знал не только о своём будущем факультете, но и просто об уроках, которые у них должны будут вести. Так, он много раз по вечерам рассказывал Лухану о заклинаниях, которые предстоит выучить, о причудливых растениях, которые могут с лёгкостью съесть первокурсников, о скверных учителях и трудных тестах. Он мог часами болтать об этом, расчёсывая свои длинные волосы, а Лухан слушал его с безграничным вниманием, каждой клеточкой своего детского сознания впитывая всю информацию, что получал с чужих уст. И сердце у Лухана в такие моменты по обыкновению волнительно замирало в груди, переставая биться, и вдохнуть он не мог нормально, пока Сехун не прерывался на что-то другое, теряя всякий интерес и иногда замолкая до следующего дня. А потом они поступили. И Лухан прошёл через всю ту магию сам. Он не выбирал Когтевран. На самом деле, он даже не знал, на чём там делается акцент. И именно поэтому, когда шляпа закричала «Когтевран», Лухан просто пожал плечами, послушно направляясь к радостно хлопающей кучке. Сехун в тот вечер только сказал: «Хорошо, что не Слизерин, ты бы не смог.» Лухан тогда впервые по-настоящему обиделся. Их детская мечта о том, чтобы быть вместе даже в школе рассыпалась из-за вердикта какой-то говорящей шляпы. Но только после, спустя несколько месяцев обучения, Лухан понял, что на самом деле в той реплике Сехуна была обычная зависть. Ведь хуже участи, чем «Слизерин в крови», у юных волшебников в принципе не существовало. Потому что все знали, что Слизерин — это не факультет. Слизерин — это стиль жизни. Никто не бегал встречаться под омелой. Лухан приходил к слизеринской гостиной, и почти сразу же уходил — Сехуну было не до него. Новые факультетские друзья, тихое «вот он — змеиный принц», разносящееся по коридорам… Весь мир сфокусировался на Сехуне, а Лухан ему вдруг перестал соответствовать. Да и что он мог предложить, кроме ума? Детская дружба быстро вяла, их отношения никак не могли найти баланс. Сехун, бывало, тянулся, и они, как раньше, проводили вместе целые дни, а потом с невыразимой ясностью Лухан понимал, что они все-таки очень разные. Несоответствующие. Это стало первым толчком, сигналом, где Лухан впервые начал меняться для О Сехуна. Сначала — лучший в учебе, потом — лучший во всем. Из мягкого мальчишки, Лухан смог стать тем, на кого Слизеринский принц смог бы опираться в трудные минуты. И все это было ради того, чтобы даже оказавшись на разных факультетах, лучшим соратником, чем Лухан, Сехун так и не смог обзавестись. Слышать чужой смех себе в спину было очень страшно. Видеть косые взгляды — еще страшнее. Лухан прекрасно понимал, что взрослея, люди становятся злее. Если на первом курсе все просто посмеивались и испытывали некоторый трепет перед Сехуном, то чем дальше, тем больше и больше ненависти — неприкрытой, враждебной, от которой нужно защищать. У Сехуна появилась свита и в этой свите Лухан был одним из тех, кто по вечерам обнимал чужие запястья, говоря Сехуну, что он может стать сильнее. Что он — сильный. Что ему не нужно переживать за свои поступки, у него есть на них полное право. Это Лухан проводил с Сехуном самые мучительные вечера чужой жизни, это Лухан задвигал собственный факультет и тайком спал в чужих гостиных, потому что Сехуну вдруг требовалось больше внимания и то самое утраченное чувство детства. А потом Лухан влюбился. Неожиданно, но трепетно. Лухан и не предполагал, что все это время чувство росло и крепло внутри, но только на третьем курсе проявилось осознанным. Что все эти ночные прогулки по замершему Хогвартсу, улучшение самого себя — все лишь… любовь. И… Это было больно. Потому что Сехун, казалось, совсем не имел о любви представления. Лухан хмыкает, выныривая из мыслей. Он помнит, какие у Сехуна губы на вкус, он знает силу его укусов. Он помнит множество ничего не значащих после слов, которые Сехун говорил ему не раз душной ночью, и знает, как выглядят охваченные страстью глаза. Но Лухан не помнит ни одного утреннего поцелуя, и совершенно не знает, как выглядит сонный Сехун в первых лучах солнца. Всё потому, что ни разу Сехун не оставался с ним до утра, после всего того, что говорил и делал. Всё потому что Лухан всю жизнь искренне любил, а Сехун только чувствовал потребность хоть кем-то по-настоящему быть любимым. И разве он, Лухан, против? Вот, О Сехун, держите всю эту душу нараспашку. —  Лухан, эй, сегодня тренировка по квиддичу, ты помнишь? — Минсок, успокоившись, поднимает взгляд от тарелки, размазывает масло по бутерброду. — А мне что за дело? Я ведь не в команде, — Лухан хмыкает, подпирая рукой подбородок. Аппетита у него сегодня нет совсем. Сехун ушёл утром, чтобы его никто не пытался отговорить. И Лухан чувствует на сердце лёгкую тревогу из-за того, что не успел с ним даже увидеться. — Лухан, эй. Ты смотри, скоро у тебя змеиный хвост отрастёт, и ты совсем про свой факультет забудешь, — начинает Чондэ, подпихивая его локтем сбоку. — И так по школе уже куча слухов ходит о том, что ты у Слизерина, как… — Ким резко замолкает, заметив предупреждающий взгляд Минсока. — Не важно. Лухан только усмехается, поднимая на Минсока спокойный взгляд. — Это правда? — только и спрашивает он, устало растирая глаза и откладывая чистые приборы. Минсок никогда не врёт, и поэтому сейчас только тихо вздыхает спустя пару секунд, утвердительно кивнув головой, а после сочувствующе поджимает губы, когда Лухан сутулится, рукой проводя по волосам. Староста школы — Слизеринская подстилка. Пожалуй, это теперь чуть ли не лучшее, чем может похвастаться его репутация. А ему-то казалось, что в первый день учёбы он ослышался, когда Чанёль с презрением посмотрел на него. Неужели теперь любовь можно вывернуть вот так, выставив какой-то грязью в глазах других? — Эй, Лу, ну не расстраивайся. Мы же переживаем за тебя, поэтому и говорим об этом. Ты же знаешь, что мы же с Минсокам слухам не верим, правда Мин? — Знаете, уж лучше бы вы верили. — Лухан! — Минсок хмурит брови. Тыльной стороной вилки ударяя о стол. — Боже, да что с тобой происходит в последнее время? Как рядом нет Сехуна, так ты сам не свой. Минсок аккуратно берёт чужую руку, сжимая чуть сильнее в попытке приободрить. И своими лисьими, но завораживающе-доверительными глазами смотрит прямо в душу. — Мы ведь друзья, Хань. Хватит хандрить по пустякам. Чондэ прав, мы переживаем за тебя. Лухан тяжело вздыхает, а после заставляет себя улыбнуться. Ему ведь действительно в последнее время сильно недоставало этих двоих. После того, как он с головой ушёл в омут Сехуна, у него не осталось времени даже для друзей. — Ладно-ладно, я пойду. Хоть посмотрю, на что вы годны. — Ну наконец-то, а то я уж подумал, что ты за Слизерин на межфакультетском матче болеть будешь, — Чондэ обворожительно улыбается, откидывая волосы назад. — Ты, между прочим, единственный, кто забыл поздравить меня с новой должностью в команде. — Да неужели? Лухан косится на Минсока, но тот только многозначительно выгибает бровь, кивая на Чондэ и губами беззвучно шепчет: «Он ловец.» — Я просто хотел посмотреть на тебя в деле, и только потом вынести вердикт! Он вроде находится и даже как-то пошутить пытается, и парни вроде смеются, помогая подняться из-за стола, но на душе все равно не спокойно. Хоть Лухан и улыбается, хоть и смеется, взгляд его все также прикован к единственному пустому месту за слизеринским столом. Это не важно, что случится. Теперь Лухан думает, что самое главное, чтобы он вернулся.

***

Лухан выпускает клочок пара изо рта и, потуже натянув капюшон куртки, по хрустящему под ногами снегу медленно бредёт к трибунам. Вокруг него по-волшебному тихо и так свежо, что хочется разбежаться и упасть лицом в снег, чтобы потом сделать снежного ангела. Но он мотает головой, отгоняя эти мысли и, ускорившись, пересекает игровое поле чуть меньше, чем за три минуты, успевая даже спариться в зимней куртке. Команда Когтеврана разминается в углу поля и явно обсуждает сегодняшнюю тактику игры. Но до Лухана долетают только обрывки смешков, да приглушенное расстоянием улюлюканье, и он быстро теряет к этому интерес, начиная осматриваться вокруг. На заснеженных трибунах помимо него ещё неизменно на первых рядах сидящие болельщицы с тёмно-синими флажками и длинными полосатыми шарфами в цвет факультета, да парочка младшекурсников, которые с плохо скрытым любопытством ждут начала игры. Лухан хмыкает, оглядывая свою одежду. На нём из синего цвета только шнуровка ботинок, да брошь на болотно-зелёной куртке. И, наверное, вовсе неудивительно, что даже Крис считает его «Когтевранской змеёй». На некоторое время уйдя в мысли, Лухан пропускает начало тренировки, задумчиво рассматривая пол под ногами. И только когда подлетевший на метле Минсок звучно свистит ему почти на ухо, Лухан испуганно дёргается в сторону, вскидывая на друга округлившиеся глаза. — Лухан, тебе, как я понимаю, не очень интересно. Но для Чондэ это важно. Прошу, хоть раз за полгода побудь для нас больше, чем старостой. В голосе Минсока почти не слышится осуждения. Но Лухан всё равно тушуется, стыдливо закусывая губу и, тихо извинившись, убирает за ухо прядь волос, сосредотачиваясь на игре. Ведь болеть за свою команду в Хогвартсе считается ещё одним общеобязательным негласным правилом, которым уж точно не должен пренебрегать староста школы. Командная работа у Котевранцев как всегда демонстрируется на высшем уровне. Чёткие броски и безукоризненная техника полёта, отточенные передачи, и прекрасно отлаженная техника. Но… — Импульса им не хватает, азарта, хитрости, — комментирует Чонин, присаживаясь рядом. Он оценивающе хмыкает, отбрасывая волосы назад, а после закидывает руку Лухану на плечо, заглядывая в наскоро начертанные заметки. — Они будто не играют, а решают очередную задачку по нумерологии. Не удивлюсь, если услышу, что они и каждый бросок просчитывают с помощью физики. Лухан скашивает на него беглый взгляд, не сбрасывая чужой руки. — Что такое «физика»? — немного озадаченно тихо переспрашивает он, отвлекаясь от конспектов. Но Чонин лишь отмахивается рукой, бросая небрежно: — Это маггловское. Здесь не проходят. А потом переводит взгляд на поле, создавая вид, что заинтересован игрой. И Лухан прикусывает кончик языка, чтобы не выведать побольше, потому что тема маглорожденности до сих пор очень сильно задевает Чонина. И расстраивать, как и ковыряться в его детских не очень весёлых воспоминаниях о первых курсах, Лухану совсем не хочется. Потому что Чонин для него даже больше, чем друг. Он — то самое концентрированное в одном человеке понимание. И пусть кажется на первый взгляд хамоватой гадиной, Лухан поспорить готов, что человека терпеливее и искреннее, — он ещё не встречал. Минсок на поле забивает очередной гол. И, радостно возликовав, несётся к трибунам, по пути заметно мрачнея. — А ты что тут забыл, Кай? — сквозь зубы холодно бросает он, тёмным взглядом сканируя Слизеринца. — У тебя, по-хорошему, пары идут. — А у тебя тренировка, — Чонин наклоняет голову, насмешливо хмыкая. И Лухан чувствует, как усиливается вес чужой руки на шее. — Может займёшься своим делом и не будешь устраивать тут допрос? — Эй, а может это ты заткнёшься и уйдёшь по-хорошему? Чондэ соскакивает с метлы прямо на скамейку, между пальцами зажимая дёргающийся в попытках вырваться снитч. И, одёрнув лацканы тёмно-синей игровой мантии, хмуро скользит взглядом по нагло закинутой на плечи Ханя руке туда и обратно. — Вас что, гриффиндорцы покусали? Прямо океан агрессии к невинным, — Чонин наигранно закатывает глаза, чуть отклоняясь назад. — Да я разве уже успел сделать что-то? С Ханем пришёл пообщаться? Да большая ли это трагедия, что я отвлекаю его от и без того скучной и инертной игры? Возможно, ему и лучше будет от того, что он не прослывёт в Хогвартсе дружком неудачливого ловца и напыщенного старосты? — И как в тебе вообще столько яда умещается? — спрашивает Минсок, качая головой. — И ладно бы только умещалось. Зачем же ты и других травишь тем, от чего сам медленно гниёшь? Неужели вам своих змей на факультете мало. Зачем вы наших забираете, вливая им в вены свой яд? Минсок говорит это от обиды, а у Ханя в груди колоть начинает от подобных реплик. Потому что слова эти адресуют ему, несмотря на то, что взгляда Минсок не сводит с Чонина. И тогда по шкале от одного до десяти: насколько же, выходит, он в чужих глазах поганый друг и неудачливый влюбленный? Тишина становится почти опасной. Лухан дергается, скидывая с себя чужую руку и улыбается во все тридцать два, пытаясь сгладить неловкое, натянутое напряжение между двумя сторонами баррикад: — Вот теперь я тебя поздравляю, Чен, ты действительно хороший ловец и наверняка приведешь нашу команду к успеху. Но получается у него, мягко сказать, отвратительно. Минсок, не удержав смешок, хмыкает, смотря на Лухана чуть ли не с жалостью. А Чондэ лишь кидает подозрительный взгляд, пока Чонин укладывает свою руку обратно на покатое плечо. — Пошли, Чондэ. Я надеюсь, что хоть сегодня мы сможем увидеть Лухана в нашем крыле, чтобы вместе отметить день рождения Ким Хансоля. — Подарков не надо, Хань. Просто приходи. По тебе скучаем не только мы. Минсок запрыгивает на метлу и, подождав, пока рядом с ним запрыгнет Чондэ, спускается на землю. Лухан видит только их отдаляющиеся силуэты и слышит, как рядом, откинувшись назад, цыкает Чонин. Он прикрывает глаза и, с чувством выполненного долга провожая когтевранцев глазами до входа в раздевалку, затягивает мотив какой-то песни. — Ну и зачем, Чонин? — Лухан вдруг хмурит брови на переносице, смотря на Кая из-под чёлки осуждающе строго. Он внезапно чувствует прилив лютой агрессии и злобы. Такой, что хочется рвать и метать. Делать что угодно, но лишь бы не чувствовать, как в душе скопившаяся пустота, боль и обида выедают дыру. — За что ты так со мной, за что?! Минсок и Чондэ единственные люди на факультете, что не косятся на меня с подозрением или не клеятся, желая раздобыть место в элите. Они единственные, с кем я ещё общаюсь помимо тебя и Сехуна. Они дороги мне! — Да правда ли?  — сухо бросает Чонин, косясь на чёлку Лухана. — Заметь, что я даже не был настроен агрессивно до поры, до времени, ровно до тех пор, пока Чондэ не перешёл на грубость, — Чонин скалится, вспоминая слова Минсока про яд и змей. — Слизерин, по мнению твоих друзей, воспитывает одних только будущих убийц, тёмных магов, да прочих гадов. Их представление о факультете так предвзято, не удивительно, что мне хочется язвить в ответ. — Пускай. Но знаешь, иногда мне кажется, что во многом они правы. — Лухан встаёт, отряхиваясь от снега. — Порой слизеринцы так бессердечны и глухи к чувствам других. Так эгоистичны, что часто даже не замечают, как рушат чужую жизнь в угоду своих целей. — Он уже было делает шаг вниз на ступеньку, чтобы пойти вслед за друзьями, как его отвлекает внезапно понизившийся голос Чонина. — Значит ли это, что ты и Сехуна считаешь последним гадом? Он ведь тогда тоже красивое лицо паршивого факультета. — Как изящно ты всё переворачиваешь вверх дном! — Лухан останавливается, скрещивая руки на груди. — Знаешь, на самом деле я уже не знаю, что думать на этот счёт. Чего ожидать от человека, который утром уехал невинным, а вечером вернётся с меткой, которая станет счётчиком убийств… Он вдруг захлебывается этой своей ношей, тяжестью и страхом перед тем, что может случиться с Сехуном. Лухан бы хотел его не любить, но это чувство настолько въелось в кожу и так плотно отпечаталось на подкорке, что… За него всегда страшнее, чем за себя. — Так ты знаешь? —  выражение на лице Чонина меняется, он напрягается, как струна, внимательно рассматривая лицо Лухана. Щеки горят, хотя когтевранец старается сдержать нарастающее внутри разрушительное чувство отчаяния. Все должно быть совсем не так. Сехун должен был поговорить с ним, Лухан бы что-нибудь придумал. Он бы нашел выход. Но метка… — Только дебил бы не понял, Чонин. — Только дебил бы не понял твоих чувств. Они вдруг разговаривают начистоту, хотя никогда до этого не были способны на обсуждение собственных чувств. Но это, вроде как, особая близость — Лухану было тяжело принять Кая в качестве друга Сехуна, но он смог. Именно Лухан помогал ему освоиться, когда за их спинами жужжащим роем вились сплетни. Именно он убеждал Чонина, что быть маглорожденным — не позорно. — Сехун всего лишь делает то, что должен делать, — Чонин поднимается следом, укладывает ладонь на плечо друга, чуть сжимая. Лухан ниже ростом и сейчас смотрит воинственно, словно готов в горло вцепиться. В нём что-то клинит, потому что на лице вдруг, словно на бумаге, начинают читаться все эмоции. И на секунду Чонину даже кажется, что радужка глаз становится ярко-алой, а после сходит на нет в тёмно-тёмно зелёный. Он моргает. А после понимает, что нет. Ему не кажется… И хотя Кай давно предполагал, что дела обстоят именно так, он всё равно удивляется своему открытию слишком сильно. — Тебе не стоит его ненавидеть, — он касается мягких волос пальцами, смотря как медленно, но неумолимо сходит черный вороной оттенок. — Перестань, ты не мамочка, чтобы смотреть на меня таким взглядом и читать нотации, — Лухан не любит прикосновений, поэтому дергается, обнуляя контакт и протирает глаза. В них страшная резь. Такая, что хочется тереть и тереть их без конца, лишь бы избавиться от неприятного чувства перемен. Лухан ненавидит это в себе, и перед Чонином открываться тоже не хочет, хотя и понимает, что в этот раз он уже спалился. Всё потому что в голове слишком много Сехуна. Слишком много. Это деструктивно. Смешок Чонина заставляет сфокусироваться на все еще существующей реальности. — Несмотря на то, что ты великолепный стратег, ты всё ещё не умеешь выбирать сторону. Не удивительно, что ты так до сих пор и не научился управлять ни своими мыслями, ни желаниями, ни внешностью. Лухан замирает, чувствуя, как холодеют кончики пальцев в перчатках. — Твои волосы снова платиновые, Хань. Не в первый раз. И не в последний. Лухан замирает, чувствуя, как сводит дыхание. Неприятная резь в глазах проходит. Но Лухан уверен, что сейчас они явно не его цвета. По крайней мере, Чонин смотрит на него со слишком большой долей любопытства и насмешки одновременно. — Чонин… — Просто не спались перед Сехуном, — Чонин всё-таки подходит ближе. — Я давно предполагал, что ты не такой, как мы, — Он хмыкает, а потом добавляет шепотом: — Знаешь, в чём твой прокол? Обычные люди не бывают настолько красивыми. Но это упущение всех метаморфов. В них совсем нет изъянов, Хань. — Но я… — Ты идеален. Но ты слишком идеален для О Сехуна.

***

У Лухана внутри комочек сжатой тревоги, которая заставляет обнимать себя руками так, словно если отпустит, то наверняка развалится. И сфокусироваться на Хансоле не получается. Лухан, конечно, рад, поэтому натягивает дежурную улыбку и вместе со всеми пьет за здоровье именинника, но мыслями находится где-то в другом месте. Что-то внутри настойчиво тянет его прочь из гостиной Когтеврана, но ватные ноги совершенно не слушаются, а голос разума твердит, что не стоит в этот раз отталкивать свой факультет и своих друзей. Потому что если они и принимают тебя, это не значит, что так может продолжаться вечно. Возможно, они просто любили того Лухана. Но сейчас: насколько же Лухан — всё ещё Лухан? Ведь он не уверен, что знает себя. Он даже не может быть уверен в том, как на самом деле выглядит. У него ведь нет внешности. Есть только образ, столько лет корректировавшийся. И тогда, возможно, он ещё большая фальшивка, чем сам Бэкхён, которого он стремится спасти? — Я отойду, ладно? — в какой-то момент из-за этой тревоги начинают отключаться чувства. Лухан весь в сосредоточенности ощущений рядом с солнечным сплетением, словно ему под дых бьют, воздух весь выбивая. Держать лицо становится сложным — взгляд то и дело фокусируется на темноте ночного неба за окном и Лухан сам явно где-то там. Из-за тревоги, он чувствует, волосы снова немного светлеют, но этого никто не замечает. Но сидеть здесь становится опасным. Кто знает, как нервы станут играть с его внешностью. Расхаживать по гостиной с кожей цвета лайма он точно не хочет. Поэтому уходит. В общем, изначально, в туалет — ему нужно привести себя в чувство, побрызгать холодной водой на лицо, собраться с силами и наконец-то позволить себе веселье, но вместо этого идет почему-то в сторону Слизерина. Туда, где мрачные своды подземелий над головой сходятся, словно дамоклов меч нависает. Он не может связаться с Сехуном, но он чувствует потребность узнать… где тот, все ли с ним хорошо? Обжигает ли метка его руку? Тревога ведет Лухана вперед. То самое чувство, пеленой стоящее перед глазами, тащит буквально силком, заставляя двигаться и все быстрее приближаться к заветной двери, которую за только лет научился дурить. В чужую гостиную нельзя так просто проникнуть. Лухан и не собирается, он просто посидит тут, рядышком, подождет… Сехун же обязательно вернется сюда, обязательно пройдет этим коридором… — Лу? — коленки подкашиваются так, что он хватается за стену ладонью, чувствуя неприятную влажность мха, который пророс между камнями, — Почему ты здесь? Голос Сехуна звучит немного по-другому и Лухан глотает слова, с ужасом понимая, что это уже, наверное, другой человек. И оборачивается — медленно, со страхом и плохо прикрытым испугом. — Я… — Хотел узнать, все ли в порядке? — Сехун кажется настолько уставшим, что даже не кидается колкими фразочками и не выстраивает — впервые за долгое время — стену льда и отчуждения между ними. Обычный подросток, у которого эмоции такие же, как у Лухана. Только взгляд серьезнее и печальнее мрачнее, будто он пережил за семнадцать лет гораздо больше того, о чём предпочитает молчать. Лухан, словно маленький мальчишка, который провинился, опускает голову, и смотрит на носки лакированных классических ботинок Сехуна. И кивает — незаметно, но кивает. Щеки жжет краской. Словно в самом деле совершил что-то плохое. А он просто волновался. И как у Сехуна вечно получается выставить любые чувства чем-то зазорным? — Смотри, коли пришёл. Ты ведь за этим. Легкая улыбка трогает чужие губы, Сехун протягивает Лухану левую руку и когтевранец, неуверенно, касается пальцами белой рубашки. Медленно заворачивает рукав, ведя самыми кончиками по тонкой и нежной коже запястий. Щекотно и почти невесомо. С каждым миллиметром становится страшнее. Ему кажется, что даже в ушах начинается звон, и сердце громко ухает в желудке. Но… Чернильного пятна нет. Сдавленный тихий вздох облегчения срывается с губ, и, следуя порыву, Хань поднимает голову, смотря прямо в глаза своему принцу. Он не верит. И это понятно. Поэтому Сехун начинает смеяться, и, откинув волосы назад, сам закатывает второй рукав, на всякий случай демонстрируя чистоту белоснежной кожи. — Порядок? — тихо спрашивает он, почему-то не переставая улыбаться. Немного устало и вымученно, но так искренне, что невозможно не улыбнуться в ответ. Ответная улыбка на губах Лу яснее ясного дает понять все эмоции, которые внутри ураганом разрушают тревожное волнение. — Се… это… — слов не находится. У Сехуна — тоже. Лухан нерешительно протягивает вперёд руку, невесомо касаясь кожи кончиками пальцев. Он боится. Ведь, может, Сехун оттолкнёт как и в прошлый раз? Развернётся. Скажет, что устал и уйдёт, оставив Лухана прозябать в одиночестве. Но Сехун делает всё решительно по-другому. Слизеринский принц касается рукой темных волос, с полуприщуром смотря на радость, которая искристым блеском глаз выдается. Иногда, очень-очень редко, можно же и О Сехуну тоже проявлять хоть какие-то привязанности? — Они дали мне еще немного времени, — его руки обхватывают хрупкое тело Лухана, прижимают к себе, Сехун кладет подбородок на чужое плечо, чуть сгибаясь, и вдыхает носом запах шампуня (как в детстве), — Прости, что заставил переживать. Сехун закрывает глаза и зарывается носом в мягкие волосы. А Лухан чувствует, как сбивает дыхание и что-то вязко приятное растекается по телу долгожданным теплом. От Сехуна пахнет Сехуном. От него пахнет домом и детством. И есть что-то волшебное вот так вот ночью в сонной тишине стоять в обнимку в самом холодном коридоре Хогвартса. Но не замерзать, потому что Лухан всегда был очень теплым. Сехун никогда Лухана не заслуживал. Но сейчас он не хочет об этом думать. — Ты покрасился? — вместо этого, сильно жмурясь, в шею шепчет Сехун горячим шепотом. — Нет, а что? — Ничего. Просто волосы стали светлее. Или, возможно, мне просто кажется. Лухан сглатывает, и не отвечает. У него от Сехуна тоже есть секреты. И то, что он метаморф — один из них. — Давай мы сегодня не будем спать? — вдруг предлагает Сехун, отстраняясь. — Давай сбежим в Хогсмид или телепортируемся в город? Сехун понимает, как спонтанны и абсурдны его предложения. Но он так выдохся сегодня, что строить из себя неприступного каменного принца нет сил. Он хочет ещё раз глотнуть свободы, снять с себя обременительные кандалы чистокровности и просто забыть про то, что сегодняшнее везение — это всего лишь отсрочка. — Я просто хочу стряхнуть с себя весь сегодняшний кошмар. Понимаешь? Сехун клялся себе, что отучится всё время возвращаться за поддержкой к Лухану, что перестанет искать в нём силы и питаться такими сильными чувствами, как любовь. Но в этот раз он очень хочет позволить себе маленькую слабость. Это последний, честное слово, раз, когда он будет счастлив. Сейчас он не хочет думать ни о чём. Сейчас О Сехун очень хочет бесконечно долго целовать Лухана и верить в невозможное будущее.