casus belli

Сехуну плохо и тошно. Он натягивает на себя запасную мантию неохотно, бросая хмурый взгляд на пустую кровать Бэкхёна и слишком резко срывает с шеи душащий галстук. И ему, правда, почти что всё равно, куда тот ушёл после их неприятного разговора в стылом коридоре, и где он шляется остаток ночи. Но на Бэкхёне всё ещё его, сехунова, мантия, и если это как-то всплывёт, если только чей-то зоркий глаз уловит на ней инициалы О.С. или же просто отметит, насколько Бэкхёну она велика, то по Хогвартсу обязательно поползут грязные слухи (в принципе, не такие уж и далёкие от правды). Вот только Сехуну этого сейчас совсем не нужно. Он устало откидывается на косяк двери и безвольно проводит рукой по лицу, чтобы снять сонливость и остатки хмеля. Жаль только, что внутреннюю опустошенность не заглушить даже самой сильной магией. Ему бы собраться и подумать, какую речь он сегодня будет произносить своему Лорду, присягая на верность, а не размышлять, что станет с его репутацией, если слух об их с Бэкхёном безрассудной «шалости» покинет пределы змеиного логова. Ему бы подумать, что станет с их с Луханом отношениями. Если его измена всплывёт — Лухан никогда ему этого не простит. Развернётся и, наверное, не проронив ни слова навсегда уйдет, становясь лишь тенью чужих воспоминаний. И вот от этого холодный пот по спине крупными каплями скатывается, а не от мыслей, что его белое запястье скоро украсится омерзительным тёмным вензелем. Ведь Лухан — это то самое единственное светлое воспоминание, которое всегда помогало Сехуну удержаться на плаву даже в самые тёмные периоды. Сехун бросает хмурый взгляд на часы и, выдохнув, тихо выскальзывает за дверь в пустынный коридор, быстрым шагом устремляясь в сторону выручай-комнаты. Он обещает себе, что подумает обо всех своих проблемах завтра, уже зная, что это абстрактное «завтра» для него больше не наступит. Оно наступит для какого-то другого Сехуна, у которого появится тёмная миссия, секреты и метка. Проклятая порочная метка. Сехуна от одной только мысли о том, как под его кожу введут миллион чёрных ядовитых змеек передёргивает, как от круцио. Но, наверное, это не так уж и неприятно, раз Бэкхён продолжает испытывать что-то отдаленно похожее на кайф, используя тёмную магию. Сехун пару раз видел, как замысловатые черные вензеля, чем-то похожие на метку, остаются у него под кожей, когда он не успевает одёрнуть закатившийся рукав. Вот только у Бэкхёна всё это пройдёт, Сехун уже видел, когда тот умывал лицо, как чернота впитывалась в кожу обратно, оставляя своему владельцу всё те же белоснежные запястья без следов чёрных вен, а ему после этого дня придётся носить клеймо Лорда всю оставшуюся жизнь. Несправедливо, наверное, что темнота вокруг Сехуна почти так же мрачна, как темнота внутри Бэкхёна. Сехун невольно ускоряет шаг, когда портреты в подземельях начинают провожать его прямую спину заинтересованными взглядами. Он, если честно, так устал бороться, чтобы проигрывать, и проигрывать, чтобы был стимул бороться, что сегодняшняя ночь кажется идеальным завершением его полной поражений жизни. Благо, хоть сенсационное поражение Пак Чанёля он может записать в свой не такой уж и длинный список побед. Жаль только, что у него совсем нет времени навестить его в лазарете и насладиться недолгим триумфом. Разумеется, месть школьному врагу не запишешь в свой список достижений на пороге массового переворот тёмной элиты, но и детской шалостью это, пожалуй, больше не назовёшь. Слишком многим людям его план мести, разработанный под одного человека, хорошенько подпортил жизнь. Слишком много он подпортил в жизни самого Сехуна. И, если честно, принёс гораздо меньше удовлетворения, чем от него ожидалось, ведь плевать он давно хотел на этого Пака, да и чёртов Бён ему совсем не сдался. Какого чёрта он пытался ухватиться за эту мелкую школьную грызню, когда его постоянно не покидало ощущение реально нависшей угрозы. Какого чёрта всё ещё пытался изображать из себя самоуверенного всё контролирующего школьника, когда как его уже давно ввязали в недетскую страшную игру безумных взрослых. Пожиратели смерти. Убийства. Геноцид маглорождённых. Сехун морщится и даже останавливается на секунду, стирая пот со лба. Понимая, что вот они, реальные проблемы, а не их с Паком вечная игра «кто кого сделает». И страшно Сехуну давно не от рейтингов или игр, а от своей беспомощности перед чем-то таким злым и могучим. Он даже не замечает, как с шага переходит на бег, пока почти лбом не стукается о шершавую холодную стену, ведущую к его погибели. Он представляет себе нужное место, и, влажной рукой схватившись за появившуюся ручку, тянет на себя. Вот только в одиночестве зайти у него туда не выходит. Кто-то проскальзывает следом и, когда Сехун на чистых инстинктах разворачивается, упирая свою палочку в чужое горло, успевает увидеть только взволнованный взгляд Лухана прежде, чем слышит умоляющий шепот: — Сехун, прошу, не делай этого. — Хань, как ты… Сехун запинается и со вздохом опускает палочку. Лухан стоит перед ним, бледный, как майская луна и уставший, как азкабанский каторжник. Он обнимает себя руками, желая согреться или же спрятать дрожь во всём теле. И явно не хочет показать того, насколько сильно замёрз полночи выслеживать его в холодных подземельях, боясь упустить последний шанс не дать Сехуну разрушить свою жизнь. — Как ты узнал, что я буду здесь? Я же забрал твою карту мародёров, которая высвечивает все передвижения. Без неё разве ты мог бы… — Сехун прерывается, мотая головой. Внезапно вся усталость прошедшего дня и сумбурной ночи накатывает на него одной большой волной, отбирая последние силы, и упрекать Лухана в слежке становится совершенно глупо. Поэтому он просто обреченно говорит: — В любом случае, Лу, ты зря пришёл. Я не передумаю. И против отца не пойду. — А против самого себя, легко? — вскидывая голову, спрашивает Лухан, подходя ближе. И у него столько отчаяния в голосе, что Сехуну хочется телепортировать куда-нибудь как можно скорее, куда-угодно, лишь бы не видеть этого умоляющего взгляда перед собой.— Ты же не хочешь быть пожирателем, никогда не хотел. Я видел, как ты смотрел на Тао, когда он рассказывал, что творится у них на собрании. Твоё лицо было бесстрастно, как всегда, но глаза выражали осуждение. Ты презираешь пожирателей, Сехун, как ты можешь позволить себе к ним присоединиться? — Как будто у меня есть выбор?! — рявкает Сехун, вытягивая руку с палочкой вперёд и не позволяя Лухану приблизиться к себе. — Хватит! Мы обсуждали эту тему с тобой тысячу раз. И тысячу раз я говорил тебе, что даже если бы мне не хотелось принимать метку — это мой чёртов долг перед семьёй! Как ты не понимаешь, что не могу я просто не явиться к Лорду, потому что тогда, за измену, он убьёт сначала всю мою семью, потом всех людей, что мне дороги, потом станет мучить меня круцио сутками, и только тогда, когда я стану считать смерть настоящим избавлением — он убьёт меня. В моей семье никто никогда не спрашивал, чего Я хочу. В моей семье нет слова Я, есть только слово Фамилия. И моя фамилия обязывает меня носить метку. Так что… — Но Сехун, мы… — Лухан порывается сделать очередной шаг к нему, заставляя Сехуна отшатнуться и рыкнуть: — У нас нет никаких «мы»! Уходи. И, чуть мягче. — Прошу. Ты не можешь в этот раз мне помочь. Правда. Мне жаль. Сехун поворачивается к камину, доставая из нагрудного кармана волшебную каминную золу и, затаив дыхание, перебирает её между пальцами. Надо лишь подумать о месте и вступить в камин. Всего-то. Просто заставить себя не обернуться, не позволить себе посмотреть на сверлящего его лопатки Лухана в последний раз. Но он чувствует, как тот всё ещё стоит сзади и ждёт. И сделать при нём шаг в камин нет никакой возможности. — Ты просто трус, Сехун, — вдруг очень зло звучит в спину. — Какой же ты чёртов трус! Сехуну хочется обернуться и выплюнуть что-то ядовитое в ответ, но он заставляет себя сжать руки в кулаки и сосредоточиться на месте. Ему вдруг впервые невыносимо больно становится от чужих слов. Не потому, что клевета, а потому что это чистая правда. Потому что он боится. В глубине своей душу просто боится попробовать восстать. Ведь гораздо удобнее закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Что он не при чём. И что ответственность — она у тех, кто его главнее, у тех, кто сильнее и авторитетнее. Гораздо проще не вступать в бой, смотреть издалека, быть зрителем. Сехун не такой, как все те, кто его окружают. Он, на самом деле, не умеет бороться. Он не Чонин, который бросил вызов всем правилам Слизерина, когда заявил, что, будучи маглорожденным, собирается здесь учиться. Он не Лухан, который готов пожертвовать собой, своей жизнью, статусом, долгом, всем, что у него есть, ради друзей. Он не Пак Чанёль, который способен бороться до конца, даже зная, что проигрывает. И он не Бэкхён, который, кажется, способен бросить вызов самой судьбе. Все они чертовски смелые — и у всех печальная участь. А Сехун трус. И он надеялся, что хоть у него будет счастливый финал. Потому что, ему казалось, осторожные трусы никогда не умирали вперёд бесстрашных храбрецов. Вот только… Он уже бросает в камин зеленую золу, произнося название Мин Минора, но не успевает сделать шаг вперёд, потому что слышит в спину. — Хотя бы попрощайся со мной нормально, Сехун. Хоть на это у тебя хватит смелости? И оборачивается. Слишком поздно понимая, что этой секундной слабостью допускает огромную ошибку. Лухан целится в него палочкой и прежде, чем Сехун успевает среагировать, шепчет. — Прости… И секундой позже. — Стебелус корпус. Сехун отшатывается и чувствует, как внезапно тугие, словно змеи путы сковывают его по рукам и ногам, обездвиживая на месте. Но эта жалкая попытка таким простецким заклинанием его остановить кажется ему последней стадией отчаяния. И он только растягивает губы в грустной улыбке, когда Лухан, нахмурившись, делает шаг к нему. — Ты же понимаешь, что ничего этим не добьёшься, Хань? — тихо спрашивает Сехун, заглядывая Лухану в глаза, когда тот замирает в паре сантиметров от него. — Если я не приду сегодня, то пойду завтра, или послезавтра. Они не отстанут от меня, пока я не получу метку. А ты не сможешь сдерживать меня вечно, понимаешь? У твоего плана по моему спасению нет ни единой возможности осуществиться. — Ты прав, — шепчет Лухан. — Но тогда спроси меня, почему я так спокоен? Сехун внезапно хмурится, теряя прежнюю расслабленность, когда Лухан мягко проводит рукой по его лицу, будто заново изучая. И он, словно под гипнозом, тихо переспрашивает, нутром предчувствуя беду. — Почему? Лухан вдруг ухмыляется. Так по-сехуновски, что О не отшатывается назад лишь потому, что живые верёвки обвивают его слишком крепко. — Они хотят видеть Сехуна на своей церемонии сегодня. И они его получат. Но не тебя, — продолжает Лухан, делая спокойный шаг назад. Сехун столбенеет, когда замечает, как поочередно высветляются пряди чужих волос, становясь платиновыми в бледном свете весенней луны. — Что за… — Сехун дергается вперёд и тут же возмущенно шипит, когда верёвки впиваются в тело, словно лезвия. — Не советую лишний раз дёргаться, — устало выдыхает Лухан, вытягиваясь в росте и смотря на Сехуна его же глазами. — Это заклинание работает на силе твоего сопротивления. Чем больше ты двигаешься, тем сильнее живые верёвки тебя стягивают. Оно такое простецкое, что его проходят ещё на первом курсе, но почему-то потом все недооценивают его силу, забывая, насколько мощным может быть то, что, на первый взгляд, выглядит слабо, не так ли? — Какого дьявола ты творишь, Хань?! — рявкает Сехун, но верёвка вдруг обвивает его горло. И поэтому вторую часть предложения он почти проглатывает: — Отпусти меня! — Знаешь, почему я не использовал петрификус тотолус, чтобы просто тебя заморозить? — обернувшись к зеркалу, спрашивает Лухан, крутясь перед отражением. — Я хотел увидеть всю гамму твоих эмоций ещё раз от напыщенной самоуверенности до холодной ярости, чтобы верно спародировать. И ведь неплохо вышло, верно? И он оборачивается. А Сехун теряет дар речи, потому что ему кажется, что он вдруг смотрит в ожившее отражение, когда заглядывает в чужие глаза. Но больше всего его пугает то, насколько же Лухан сейчас больше похож на него самого, чем он сам, особенно, когда тот наклеивает на лицо нагловатую полуухмылку и придаёт глазам выражением полной незаинтересованности. Абсурдно, но сейчас Сехун чувствует себя своим же двойником. — Ты метаморф… — шокировано выдыхает Сехун, не веря своим глазам. — Как тебе удавалось это от меня скрывать столько лет? Лухан присаживается рядом и, мягко взяв чужое лицо в ладонь, снисходительно шепчет: — Забавно, но я особо и не пытался. Ты просто всегда был слишком занят самим собой, чтобы замечать кого-то ещё вокруг. Ты был так ослеплён собой, своим положением, превосходством, властью, что даже не заметил, как тщательно и скрупулёзно я корректировал свою внешность день ото дня, подгоняя её под твои стандарты красоты, лишь для того, чтобы ты раз в пару месяцев дарил мне бросовые комплименты. — Остановись, прошу, остановись. Даже не думай делать то, что собрался. Они узнают, что ты не я, они узнают, кто ты такой и убьют тебя, они нас всех убьют, останься. Прекрати, Хань, я умоляю тебя, — в ужасе шепчет Сехун, когда Лухан, выпустив его лицо из рук, корректирует цвет глаз, добиваясь точного оттенка талого льда. А потом снимает мантию с Сехуна, мягко протирая инициалы О.С. на груди. — Они не догадаются, будь спокоен, — Лухан подходит к камину, в последний раз критически осматривая себя в зеркале. — Пока ты был занят самим собой и Паком, у меня было довольно много времени, чтобы изучить тебя вдоль и поперёк. Я знаю, как ты отреагируешь на любое событие, и я могу отлично тебя сыграть. Возможно, даже лучше тебя самого. — Как я могу заставить тебя остаться? Лухан заносит ногу в камин, но на этой фразе замирает, оборачиваясь к Сехуну, и вдруг становится крайне серьезным. — Ты не поверишь, но всего одна фраза от тебя могла бы остановить меня от любой глупости и в то же время заставить совершить любую глупость. Фраза, благодаря которой я мог бы сделать вообще всё, что ты мне только скажешь. Фраза, которую ты мне никогда не говорил. Никогда, а я так хотел хоть раз в жизни её от тебя услышать. Сможешь угадать какая? — Прости? Лухан усмехается горько и как-то ломано, а в его глазах тухнет уже было зажёгшийся огонёк. Он подаётся вперед и шепчет на ухо. — Мимо, О Сехун. А потом так же резко отстраняется и, весело махнув рукой, шагает в камин, бросая: — До скорого. И, чуть позже. — Я люблю тебя. А Сехун столбенеет, чувствуя, как веревки спадают с него, и он неграциозно валится на холодный пол. Он тут же подрывается, желая выхватить палочку и умчаться за Луханом следом, но в ужасе понимает, что этот гадёныш умудрился незаметно его обокрасть. Он хлопает по карманам, понимая, что его развели, как младшекурсника. Когда Лухан подошёл к нему близко, он не столько всматривался в лицо, сколько шарил по чужой одежде, забирая всё, что может как-то помочь Сехуну ему помешать: палочку, оставшийся пепел и надежду на то, чтобы успеть Лухана остановить. Сехун медленно оседает на пол, понимая, что остался запертым в пустом пространстве без единой возможности выбраться наружу. Напуганный и бесполезный. Абсолютно беспомощный. Он … Сехун медленно поднимает опущенную голову и невидящим взглядом уставляется в камин, в котором пару долгих секунд назад растворился Лухан. «Я люблю тебя» Фраза, которую он Лухану ни разу не говорил. За все долгие годы их отношений. За все виды помощи, которые тот ему предоставил. За всё то тепло, которого он сам был недостоин. Он ни разу не сказал ему трёх этих слов. Он, возможно, говорил вариации, типа: «ты такой красивый», или «ты мне нравишься» или «спасибо, что был рядом». Но никогда не «я люблю тебя.» Горечь разливается по телу, и горло сдавливают тиски. Он не сказал единственно по-настоящему важному человеку в своей жизни эту фразу. Самую важную фразу, которой он мог бы его уберечь. А теперь, если Лухан провалится, он не сможет сказать её ему уже никогда…

***

Бэкхёну кажется, что эта ночь длится какую-то чёртову вечность. Он сидит на крыше совятни, поджав колени к груди и думает, что температура воздуха ещё не располагает к ночным посиделкам на свежем воздухе. Но ему очень нужно привести свои мысли в порядок после разговора с Сеухном и этим своим спонтанным порывом наведаться к Чанёлю в палату. На языке всё ещё чувствуется прожжённый вкус палёного огневиски. Это мерзко, но едва ли хуже, чем воспоминания о чужих поцелуях. Бэкхён вздыхает и прячет голову в коленях, чувствуя, как от мантии, лежащей на его плечах, пахнет О Сехуном. Сейчас впервые за этот семестр он ловит себя на мысли, что ему совсем не хочется возвращаться в стылые подземелья. Что хочется забраться на башню Гриффиндора и сидеть там у тёплого камина на мягком диване. Хочется смотреть на звёзды с его любимой смотровой башни вместе с Кенсу и слушать, как умно тот рассказывает о созвездиях и что они означают. Кенсу… Бэкхён вздыхает и устремляет взгляд на звезды. Он не помнит, чтобы они ещё хоть раз просто поговорили после того инцидента в кабинете. Он видит, как Кенсу провожает его долгими взглядами в коридорах, как бросает косяки из-за стола в большом зале, как по привычке чуть не садится пару раз с ним вместе на Трансфигурации, когда им ставят сдвоенные пары. Как Кенсу к нему всё ещё тянется, но молчит, потому что ждёт, пока Бэкхён вернётся сам. А Бэкхён больше не может вернуться. Он, разозлившись, начал сжигать все мосты за собой, не думая, что это может привести к тому, что он застрянет один на стороне, где у него совсем нет друзей. Бэкхён саркастически хмыкает. Для Сехуна он всегда был только средством добраться до Пак Чанёля и никогда кем-то больше, никогда даже просто человеком и уж тем более другом. Жаль, что Бэкхён это окончательно понял только сегодня, да ещё и при таких унизительных обстоятельствах. Наверное, Сехун был вне себя от радости, когда осознавал, что может развлекаться с ним, пока его главный враг, сломленный поражением и сломленный буквально, валяется где-то в лазарете. — Чёрт возьми, Бэк, ты такой ведомый… — выплёвывает Бэкхён, сжимая руки в кулаки. Он всегда вёлся на угрозы отца, поэтому скрывал свой факультет, он повёлся на уговоры Сухо возглавить факультет, хотя и сам знал, что тогда его секрет может всплыть, он повёлся на провокацию Сехуна и перешёл на Слизерин, он повёлся даже на секс, позволив так глупо обвести себя вокруг пальца. Ему Сехун всегда давал видимость свободы и власти, но он ведь даже не назначил его в элиту. Он ничего не сделал, чтобы позволить Бэкхёну по-настоящему утвердиться на факультете. Даже ловцом официально назначил только в день матча. Скорее всего не столько из-за жажды увидеть зрелище на поле, сколько из-за боязни, что Бэкхён приобретёт вес на факультете. И даже вчера, когда Бэкхён выиграл кубок и праздновал победу в честь его удачного рывка, Сехун переспал с ним для того, чтобы уже сегодня за ним закрепилось новая унизительная позиция. Не ловца, а подстилки. А кто будет считаться с подстилкой О Сехуна, которую даже не назначали в элиту? Сехун обещал ему безграничную власть и огромное влияние на факультете, а по факту наградил лишь позорным прозвищем, которое заклеймится за ним даже раньше, чем будут подведены итоги чемпионата по квиддичу! — Интересно, как долго ещё Сехун после сегодняшнего вечера собирался играть со мной в «дружбу»? — Сам у себя спрашивает Бэкхён, желая стянуть с себя чужую мантию. И только тут замечает чёрные вены, которые на бледной коже предплечий смотрятся особенно устрашающе. Сейчас бы, по-хорошему, остановиться, пока они не превратились в пожизненные татуировки, о которых они все с ужасом читали на уроках Истории Магии. Бэкхён и так стал замечать, что чернота перестала сходить полностью, и начался необратимый эффект. Но что, если сейчас это пока ещё на руку? Он не может позволить, чтобы на факультете, куда он перевёлся с таким трудом и болью, его считали не более, чем чьей-то подстилкой. Какой смысл был тогда во всей его борьбе, если по итогу он променял один ненавидящий его факультет на другой — презирающий его? Он не просто хочет, он, чёрт возьми, теперь буквально должен занять на Слизерине весомую позицию! И всё равно, если ради этого придётся сбить корону с принца. Бэкхён хмыкает и тут же замирает, ловя проскользнувшую мысль за хвост и возвращая обратно. «Забрать корону?» Бэкхён усмехается. Недобро и зло. Что, если попробовать заставить Сехуна теперь поиграть уже в его игру? Сехун достаточно пудрил ему мозги своей «дружбой» и этими «ты будешь под моей опекой, я тебя спасу». Он пришёл на этот факультет, чтобы стать там своим. Но теперь он сделает даже лучше. Он сделает ВЕСЬ этот факультет своим. Он станет новым слизеринским принцем. Или, может, даже кем-то больше. Бэкхён вскакивает на ноги, преисполняясь решимости. Довольно играть в добродушие и обижаться на Пак Чанёля, подпитываясь ядом Сехуна. Пришло время решительных действий. Он заберёт этот факультет себе у Сехуна и сядет во главу. Бён снова будет на троне. И тогда уже никто не посмеет его свергнуть.

***

Когда Бэкхён, продрогший, влетает в комнату, все уже собираются на пары. И проскочить мимо гостиной незамеченным не получается. Бэкхён понимает, что его сокурсники ещё вчера начали строить догадки, стоило ему и Сехуну уйти вдвоём с общей пирушки. А уж меткий взгляд слизеринцев не мог это не выцепить. Бэкхён помнит, как вчера их провожали понимающими ухмылками. И теперь, вскользь ловя на своей мантии косые жадные до сплетен взгляды, Бэкхён даже не пытается их сосчитать. Слишком много людей смотрят и видят то, что хотят видеть. Ещё буквально пару часов назад Бэкхёна бы любой косой взгляд волновал очень сильно, но теперь, когда он решил захватить власть себе, ни один косой взгляд не задевает его гордость. Слух всяко-разно успеет разнестись по Хогвартсу ещё до обеда. В конце концов, слизеринцы никогда не умели держать свой длинный змеиный язык за зубами. Поэтому Бэкхён мимо себя пропускает и смешки в спину, пока чистит зубы, и понимающие ухмылки. Никто не произносит при нём ничего компрометирующего. Все, как обычно, желают доброго утра, но протягивают слово «до-о-оброе» так, что становится понятно: им интересно, как сегодня ему спалось, если спалось вообще. Он торчит в ванне до последнего человека, лишь бы только не идти с кем-то вместе на завтрак, чтобы не слышать, как под боком о нём и Сехуне будут специально шептаться громким шёпотом. И только тогда, когда за последним учеником хлопает дверь, Бэкхён облегченно выдыхает и выходит из ванны, подходя к кровати и наклоняясь за собранной с вечера сумкой. И тут же замирает, замечая, что Чонин ещё не встал. Странно. Обычно он никогда не пропускает завтраки, а подольше поваляться в постели позволяет себе только по выходным. — Эй, Чонин? — зовёт Бэкхён, делая шаг к чужой кровати. — Вставай, ты завтрак проспишь. Все уже давно ушли. Но Чонин только как-то тяжело вздыхает, хмурясь. — Мне как-то нехорошо, — шепчет он, хватаясь за живот, и стонет. — Я, наверное, сегодня лучше отлежусь. Иди без меня. Бэкхён прищуривается, потому что это что-то ему напоминает. — Выпил вчера много что ли? Похмелье? — Это не похмелье… — хрипит Чонин и странно изгибается, закусывая губу. — Просто всё тело, как в агонии, — шепчет он, открывая глаза. И Бэкхён видит, как их завлекает мутная поволока. Бэкхён касается его плеча и одёргивает руку. Тело Чонина не тёплое, оно обжигающе горячее. — Я сейчас, ты только никуда не уходи, — подрываясь с места, говорит Бэкхён, и тут же выбегает из комнаты.

***

Он забегает в класс к Когтеврану пулей в разгар факультативного урока, на котором все сидят злыми и голодными, даже, кажется, не вникая в тему обсуждения, и только ждут, пока их отпустят на заслуженный завтрак. Поэтому он, еле отдышавшись, спрашивает: — Где Лухан? — Ушёл на планёрку рано утром и ещё не возвращался, — оборачиваясь, кидает Чондэ. Класс оборачивается следом и смотрит на залетевшего Бэкхёна с интересом. Если бы не тревожное чувство, появившееся в груди Бёна при взгляде на Чонина, он бы, наверное, даже подольше бы здесь задержался, чтобы изучить, как когтевранцы реагируют на него. Он знает, что весь Гриффиндор его сейчас либо презирает, либо ненавидит, но при этом боится. Слизерин всё ещё изучает, но всё же ещё не воспринимает всерьёз, хоть и пока не пытается подкалывать открыто. Пуффендуй ведёт себя так же, как обычно: непринужденно мягко и приветливо — это же Пуффендуй. А вот что до Когтеврана… Бэкхёну, на самом деле, очень интересно, что те о нём думают. Но времени сейчас нет. — Что случилось? — обернувшись, спрашивает Минсок, отодвигая конспекты. — Мне кажется, что Кая отравили, — говорит он, смотря Минсоку в глаза. — Ну помнишь, как тебя перед финальным матчем по квиддичу. Минсок при упоминании этого инцидента бледнеет на пару тонов и, вскочив, молнией подбегает к Бэкхёну. — Где он? — сдавленным голосом спрашивает Минсок, испуганно смотря в глаза. — В спальне для мальчиков. А что… Но договорить он не успевает. Староста класса резко оборачивается, бросив свои конспекты в открытом виде и грубо командует: — Пошли быстрее! А потом перехватывает Бэкхёна за руку и почти силой утаскивает к выходу. — Минсок, я могу помочь? — участливо спрашивает Чондэ, следом подрываясь с места. Но Минсок вдруг рявкает категоричное «нет!». Так, что класс замолкает, с искренним недоумением смотря на своего обычно такого дружелюбного старосту. А ошарашенный подобной резкостью ответа Чондэ послушно оседает за парту. Бэкхён же лишь неловко замирает в проходе, чувствуя на предплечье сильную хватку старосты. — Всем писать контрольную дальше! — кричит Минсок уже из коридора и чуть ли не бегом тащит Бэкхёна за собой в подземелья.

***

Когда они залетают в спальню для мальчиков, Чонин, скинув одеяло, учащенно дышит, срываясь на протяжные, болезненные стоны. А Бэкхён видит, как от натуги на чужой шее вздуваются вены. Минсок, ничего не говоря, бросается к кровати и, резко схватив чужое лицо в ладони, осматривает. — Где больно? — спрашивает он низким, вибрирующим голосом. Но Чонин только мотает головой, кажется, не соображая, что происходит. Тогда Минсок с размаха даёт ему пощёчину. Так, что там расцветает красное пятно. Бэкхён порывисто вздыхает, возмущаясь: — Синяк же останется! — Если он не придёт в себя, то от него вообще ничего не останется, — угрожающе шипит Минсок, повторяя удар. А потом переспрашивает, — где болит? Чонин вдруг фокусирует взгляд и почти жалобно скулит, смотря в чужие глаза с отчаянием. — Везде. — Конкретнее. — Изнутри, как будто огнём обжигают. — Под лопатками чешется? — встревоженно спрашивает Минсок, осматривая шею, на которой то появляются, то исчезают какие-то странные руны красного цвета. — Да… — вместе с очередным стоном вылетает из Чонина. — Кажется, это не отравление, — говорит Бэкхён, желая подойти ближе и посмотреть, что там происходит. — Ни шагу от двери, Бэкхён, — рявкает Минсок. — Да. Это не отравление. Это превращение и оно уничтожает его изнутри, потому что он его не принимает. — Что? — Его мозг отказывается принять новую сущность. И она пытается взять верх, выжигая его изнутри. Чонин изгибается дугой, ногтями впиваясь в ткань ночной футболки. — Душно, — шепчет он. Минсок резко срывает с него футболку. И Бэкхён прикладывает руки ко рту, чтобы не закричать. Всё тело Чонина покрывается рунами, которые горят, оставляя ожоги. — Я позову врача, — говорит Бэкхён, но Минсок резко окликает его обратно. — Не надо. Если учителя узнают, что он вейла, его тут же исключат, потому что ученики, которые представляют опасность для других детей, должны учиться в специальных школах. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже вейла! — возмущенно кидает Минсок. — Тогда сделай же что-нибудь! — на повышенных интонациях рявкает Бэкхён в ответ, устав перепираться. Минсок встаёт, начиная расстёгивать рубашку, и, не отводя от Чонина взгляда, кидает Бэкхёну: — Выйди и запри дверь с обратной стороны. — Ну уж нет, я его тут одного с тобой не оставлю. — Не доверяешь мне? Плевать. Но тогда за твою жизнь я больше не ручаюсь. Минсок ухмыляется и, расстегнув пуговицы, срывает рубашку с плеч, а потом его глаза становятся алыми. Бэкхён отшатывается, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле от примитивного животного страха. И прижимается к стене спиной, руками нащупывая палочку. Минсок присаживается обратно и, схватив Чонина пальцами за подбородок, заставляет сосредоточить взгляд на себе. Чонин встречается с ним глазами и, вскрикнув, пытается вырваться из чужого захвата, но Минсок опрокидывает его на спину и, намертво вцепившись в челюсть рукой, не даёт ускользнуть. — Не надо! — отчаянно вопит Чонин, и у Бэкхёна сердце в пятки уходит от этого истошного крика. — Я не хочу, не хочу, не хочу! — Давай же, — шепчет Минсок, — не заставляй меня превращаться полностью, чтобы принудить тебя. — Я не хочу, — Чонин извивается на полу, как на углях, у него вдруг тёмные тени пролегают под глазами и испарина покрывает ровный лоб. Он смотрит на Минсока бешеным взглядом, обезумев от боли, а Минсок только и может, что не позволить ему перестать потихоньку впитывать в себя чужую власть. — Отпусти меня. Мне больно. Прошу. Мне так больно. — Так не сопротивляйся, — Минсок сильнее впивается в чужие плечи. И в тех местах, где он касается рун, они становятся багрово красными, а Чонин захлёбывается стонами. — Да за что же ты такой строптивый! Минсок жмурится, и Бэкхён видит, как у него из спины появляются два гигантских белых крыла, и на внешней стороне предплечий тоже появляются перья. Руны в каком-то особом порядке появляются на теле, и ногти превращаются в когти. Бэкхён помнит, как курсе на третьем они проходили анатомию мифологических существ, способных мимикрировать под людей. Вейлы значились там последними в списке, как одни из самых опасных. Он помнит, как в учебнике под картинкой невероятно красивого существа было жирно выцарапано чернилами: «если увидите — бегите от них прочь. А если замешкались и опоздали, то никогда не смотрите им в глаза. Иначе — смерть. » Бэкхён помнит этот устрашающий короткий текст так отчётливо, будто читал его вчера. Там было ещё что-то про то, как вейлы любят соблазнять людей, а потом выпивать из них душу, как опасно они скалятся и как много людей, заигравшись с ними, теряет рассудок. Бэкхён всё это помнит, но вот сейчас он стоит и смотрит на превращение Минсока, не мигая, и даже дыхание у него спирает от этой противоречивой красоты, от страха и восторга одновременно, потому что ему кажется, что он ещё никогда не видел чего-то настолько же опасного и прекрасного одновременно. И ему бы отвернуться, да только сил нет сопротивляться чужой подавляющей ауре. Потому что эта сущность одновременно и пугает и манит, как магнит. — Паршивец, — кидает Минсок не своим, а каким-то другим голосом со странным акцентом, когда открывает ярко-красные глаза, где теперь больше нет белков, а радужка заполняет собой всё пространство глаза. — Всю душу напоказ вынул. Он резко зажимает его и, чуть придушив, заставляет посмотреть в свои глаза. — А теперь превращайся, живо! Приказ от старшей вейлы на чужую сущность действует так молниеносно, что Бэкхён не успевает заметить, как взгляд Чонина становится полностью пустым, а глаза алыми. А потом, когда он изгибается, из спины прорезаются два больших крыла. — Мерлинова борода… — ругается Бэкхён, жалея, что не вышел, когда просили. Чонин вдруг реагирует на его голос и оборачивается в его сторону. И в его глазах вообще отсутствует какая-либо осознанность, там есть только пугающая, животная жажда. «если увидите — бегите от них прочь. А если замешкались и опоздали, то никогда не смотрите им в глаза. Иначе — смерть» Он порывается вскочить, смотря на Бэкхёна, как на добычу. Минсок, сильнее перехватив того за запястья, вдруг оборачивается и Бэкхён замечает в его всё таком же алом, но полностью вменяемом взгляде ужасную панику. — Бэкхён, — кидает он, из последних сил прижимая Чонина к полу, — я… я больше не могу его сдерживать, он слишком сильный. — Что мне делать? — паникуя, спрашивает Бэкхён. — Беги! — командует Минсок, а Кай делает ещё один рывок и, вывернувшись, устремляется к Бэкхёну. Тот успевает выскочить за секунду до неминуемой встречи с чужими клыками и, испуганный, устремляется по лестнице вниз прямо в абсолютно пустую гостиную. Его у самого низа ловят чьи-то сильные руки и рывком отбрасывают к стене. Бэкхён чудом не разбивает коленки и локти о мраморный пол, больно ударяясь боком и, на автомате выхватив палочку, успевает только чуть приподняться с колен, когда Чонин одним взмахом крыла ломает её пополам. Бэкхён в ужасе пятится назад, чувствуя, как лютый страх сковывает его конечности, когда он вглядывается в этот дикий взгляд и не видит там ничего человеческого, а его сломанная и теперь уже бесполезная палочка валяется в метре от дивана. Он жмурится, отворачиваясь, а потом чувствует, как на кончиках пальцев собираются искры. И тут же распахивает глаза, смотря на свою руку. Там вены чёрными змеями извиваются, а на самых кончиках пальцев конструируются магические огоньки. И в голове впервые за долгое время снова слышится голос Кириэки: «Кажетссся, вы вышшшли на новый уррровень, госссподин. Поззздравляю» Бэкхён вскидывает руку в направлении Чонина и, не вполне понимая, что и как надо делать, скорее интуитивно направляет магическую энергию из себя, шепча заклинание забвения. Оно концентрируется сначала где-то в середине ладони, а потом мощным импульсом срывается с кончиков пальцев, попадая в Чонина. И он тут же падает на пол, ломая близстоящий столик. Как только Чонин без сознания падает, сущность усмиряется тоже, потому что вдруг исчезают и крылья, и руны. Когда Чонин возвращается в нормальное состояние, Минсок, добежавший до первого этажа, обессилено присаживается рядом и в один момент приобретает свой привычный человеческий облик. — Ты в порядке? — спрашивает он у Бэкхёна, поворачивая голову. Он видит, как Бэкхён прижимает правую руку к телу, растирая предплечье, и успевает уловить, как по венам пробегаются черные змейки магии перед тем, как Бэкхён поспешно одергивает рукав мантии, пряча руку в её складках. Он выглядит всё ещё очень напуганным и смотрит на лежащего Чонина с откровенным ужасом, но на вопрос Минсока всё же отвечает, пусть и излишне эмоционально. — В порядке ли я?! Нет, чёрт возьми, меня только что чуть не убили! В каком я могу быть порядке?! — Что ж, немым от страха ты точно не стал, а, значит, в порядке, — успокаивается Минсок, выдавливая из себя улыбку. А потом в одно мгновение становится намного серьёзнее, когда переводит взгляд на отключившегося Чонина. — Теперь понимаешь, почему его исключат, если узнают о сущности? — Но ты ведь контролируешь её? — взяв себя в руки, уже же с опаской уточняет Бэкхён, поднимая с пола свою покалеченную палочку. — Да. Потому что я с детства знаю, что вейла. И с детства умею укрощать эту свою иную сущность. Потому что я принял её и научился контролировать. Так что, опережая следующий твой вопрос, нет, я не опасен. По крайней мере, большую часть времени. — Но Чонин из обычной маггловской семьи. С чего ему быть вейлой? — Я не знаю, Бэкхён. Сейчас думать надо совсем не об этом. Нужно отнести его куда-нибудь подальше от чужих глаз, скажем, в «Северную башню» и, как проснётся, дать сильную успокаивающую настойку. Я помог его сущности вырваться в свет, теперь осталось научиться ей управлять. Но это должен сделать уже он сам. Минсок замолкает и продолжает разглядывать Чонина. А Бэкхён делает нерешительный шаг ближе, присаживаясь рядом. И тоже начинает, вот только не с интересом, а с опаской разглядывать такого знакомо-незнакомого вроде бы друга. — Ты же поможешь ему? — тихо спрашивает он пару минут спустя, поворачивая голову в сторону притихшего Минсока. — Я… — Минсок замолкает, косясь на чужое тело. У Чонина глубокие тени под глазами и от хватки Минсока завтра на челюсти точно появятся синяки. Волосы спутаны, а лицо от жара и мучений вытянутое, нездорово-бледное. И ему жаль становится этого наглого несносного мальчишку, несмотря на то, что ещё буквально пару дней назад они грызлись, переполняемые взаимной неприязнью. Он представляет, с какими мыслями тот проснётся завтра. С мыслями, что он наполовину чудовище. С мыслями, что он совершенно себя не знает. С мыслями, что он не часть своей семьи и что он совершенно одинок  — Я помогу. Вопрос в другом: захочет ли он принять мою помощь?

***

Чанёль приходит в себя утром, с трудом разлепляя будто песка полные глаза. А когда чуть приподнимается на локтях, то невольно от простреливающей всё тело боли до крови прокусывает губу, лишь бы успеть заглушить ещё в горле стон боли. — Ох, Мистер Пак, вы уже проснулись? Нет-нет, не вставайте, вам пока нельзя. Чанёль сквозь плотно сжатые веки и простреливающий спазм ощущает, как маленькие ручки медсестры уверенно, но мягко давят ему на плечи, вынуждая опуститься обратно на койку. — Эх, какой вы бойкий, мистер Пак, — продолжает над ухом щебетать девушка, склоняясь над кроватью. — Только оклемались, а уже готовы вскочить и пуститься на новые подвиги? У вас, между прочим, перелом четырёх рёбер и сотрясение, и я бы настоятельно не советовала так рьяно проявлять инициативу к действиям в ближайшее время. Или… вам так нестерпимо моё общество? — с шутливыми нотками в голосе добавляет она, чуть отступая от кровати, чтобы вернуть гриффиндорцу его личное пространство. — Ну что вы, — с хриплым смешком бросает Чанёль, медленно приоткрывая глаза, чтобы увидеть, как ловко медсестра что-то смешивает в чашке, сверяясь с рецептом. — Я бы с радостью остался в вашей компании хоть на ближайшие пару дней, вот только… эх, знаете… — Чанёль прерывается, проглатывая горькое снадобье, забирающее с собой боль, а потом, расслабленно выдохнув, продолжает — … я с детства терпеть не могу больничное крыло. Но, надеюсь, что вы меня быстро подлатаете? А то меня всегда тошнит от запаха лекарств и атмосферы уныния. — Тогда, наверное, вам стоит быть более аккуратным? — вопросом на вопрос отвечает медсестра без особого упрёка в голосе. А потом добавляет как-то немного грустно, что ли. — Я бы с радостью отпустила вас, мистер Пак, если бы вы не с пятнадцатого этажа падали безвольным мешком от удара сумасшедшего мяча, а, скажем, попали сюда, потому что коленкой о парту ударились, когда выходили из класса. — Ну, проблема с переломами почти так же легко решаема, как удар коленки о парту, когда ты волшебник, нет? — вымученно улыбнувшись, спрашивает Чанёль, стремясь получше устроиться на жёсткой и довольно короткой койке. — Поверьте, я сюда не первый раз попадаю и уже знаю, что всего один пузырёк «костероста» за двенадцать часов поставит меня на ноги, я прав? Но сестра почему-то не улыбается в ответ. Она с тяжёлым вздохом тянется к папке, лежащей на прикроватной тумбочке, и, переложив её к себе на колени, переводит серьёзный взгляд обратно на Чанёля. — Переломы — это меньшее из ваших зол, мистер Пак, — как-то невесело начинает она, открывая папку. А потом, тяжело вздохнув, монотонным голосом зачитывает, — Пак Чанёль. Седьмой курс. Факультет: Гриффиндор. Первичный диагноз: тревожное расстройство, хронический недосып, мышечное и эмоциональное истощение, потеря аппетита, периодические апатии, хроническая депрессия… мне продолжить? Чанёль отрицательно мотает головой, и, прикрыв глаза, со смешком интересуется: — Депрессия, серьёзно? У меня? — Это не окончательный диагноз, мистер Пак, — нахмурившись, неуверенно роняет медсестра, убирая папку. — Но все результаты вчерашнего магического сканирования указывают на это. Вы за последние месяцы крайне истощили свой запас своих внутренних магических энергоресурсов. Перебоев с магией не было? Потому что по данным осмотра выходит, что в течение нескольких недель вы слишком много тренировались, не давая мышцам нужной передышки, много занимались, практикуя магию без отдыха, много стрессовали и мало спали, а ещё, кажется, недоедали. Вас что-то беспокоит или вы просто решили закончить школу овощем, не способным на итоговом тесте даже люмус зажечь? Чанёль морщится, представив себе в голове эту печальную картину, и отрицательно мотает головой, бросая тихое: — Этот стресс, наверное, потому что через два месяца у меня важнейший экзамен в жизни, а вчера я проиграл кубок года. К тому же, я староста своего факультета. — Не много ли вы на себя берёте? — Это… — Чанёль запинается, отворачиваясь к окну и невольно закусывает губу, признаваясь. — Загруженность графика помогает мне забыть о… о некоторых проблемах иного характера. — Кажется, не помогает, — с грустной улыбкой отвечает медсестра и, похлопав Чанёля по руке, встаёт. — Я выпишу вам антидепрессанты и назначу дату повторного обследования. «Костерост» дам тоже, но не весь сразу. И… мистер Пак… Она замолкает, дожидаясь, пока Чанёль обернётся и посмотрит ей в глаза. — Вы, хоть и маг, но должны понимать, что лекарства от людей ещё никто не придумал, так же, как и лекарство от страхов, обид и тревоги. Таблетки и магия — это не панацея. Вы можете хоть на весь Хогвартс кричать, что вы абсолютно здоровы, но, сказать по правде, исцелить вас можете только вы сами. Не мне расспрашивать вас, что лежит у вас на сердце тяжелым грузом, но позвольте всё же дать совет: «никогда не бегите от своих проблем, вместо того, чтобы смело их встретить и решить». Посоветуйтесь с лучшими друзьями, мистер Пак, и, я уверена, они вам помогут лучше любых антидепрессантов. Она встаёт и, тепло улыбнувшись напоследок, уходит. А Чанёль грустно вздыхает, возводя глаза к белоснежному потолку. Посоветоваться с лучшими друзьями? С кем, если он всех от себя оттолкнул? Сначала Бэкхёна, потом Кенсу, затем команду, а теперь, возможно, вообще весь факультет. И остался один. Как раз так, как и, наверное, всегда мечтал Сехун. «О браво, слизеринский принц. Вы всегда добиваетесь своего.» Чанёль выдыхает и медленно прикрывает глаза, чувствуя себя как никогда прежде брошенным и одиноким в этой белой огромной безлюдной палате. И невольно вспоминает, что когда он раньше, бывало, попадал сюда, медсестрам иногда приходилось накладывать на дверь несколько сильных запечатывающих заклятий, чтобы дети не валились толпой, распугивая остальных больных. Конечно, смышленому не по годам Кенсу даже в одиннадцать взломать дверь, чтобы с взволнованным видом спросить, как он себя чувствует, ничего не стоило. А что до вечно неуёмного Бэкхёна, крутящегося рядом, то в такие моменты тот вообще, перепуганный, чуть ли не с ногами всегда забирался к нему на койку. Потом бережно брал лицо в вечно холодные ладони и долго смотрел в глаза, и только после, просканировав Чанёлю буквально с ног до головы своим оценивающим взглядом, начинал отчитывать, какой Пак плохой, раз не бережёт ни себя, ни чужие нервы. И очень часто, стоило ему только заметить капли крови на чужой униформе, сначала бледнел в лице, а потом строил на нем забавную гримасу: по-щенячьи морща нос и прищуриваясь. И именно в такие моменты Чанёлю прямо нестерпимо хотелось поцеловать его в аккуратный нос и уверить, что с ним всё будет хорошо. Но… он никогда так не делал. Лишь улыбался солнечно, да отшучивался, в то же время чувствуя, как от переполняемой его к Бэкхёну нежности у него вдох замирает в горле, потому что никто, кроме Бэкхёна, не смотрел на него так. Кенсу только закатывал глаза, но было видно, что он тоже волнуется. Подумаешь, упал с пятого этажа? Подумаешь, взорвал котёл с шипящим зельем? Подумаешь, отравился любовными конфетами в день Святого Валентина? Какие мелочи, боже, какие мелочи! Да ради неописуемой нежности и любви в глазах Бэкхёна и улыбки Кенсу он был готов хоть сто раз выпасть из окна. А потом, конечно, его навещали и другие ученики. Всегда, перебивая и расталкивая друг друга, прибегала его команда по квиддичу, чтобы подбодрить капитана, жеманничая и изображая неловкость к его койке вечно семенили девочки-младшекурсницы с Пуффендуя, которые только смущенно хихикали, дарили вкусности, целовали в щёчку и быстро убегали, провожаемые ревнивым взглядом Бэкхёна и скрежетом его зубов. Бывало, вальяжно заходили некоторые когтевранцы, чтобы похлопать его по плечу и по-дружески подколоть. Даже сам староста школы Чунмен порой отвлекался от своих важных дел и находил пятнадцать минут на полезные нравоучения. А в этот раз… Чанёль устало выдыхает, открывая глаза. Никто. К нему не пришёл никто. «Посоветуйтесь с лучшими друзьями, мистер Пак, и, я уверена, они вам помогут.»  — К чёрту все, — зло бросает Чанёль, приподнимаясь с койки. Заглушенная зельем боль как-то приглушенно отдаёт в голову. Чанёль жмурится на пару секунд, а после, повернувшись к тумбочке, достаёт оттуда пергамент и перо, начиная строчить кривые буквы. Это, наверное, верх его гриффиндоской трусости: писать Кенсу письмо, вместо того, чтобы просить о нормальной встрече. Но он, честно говоря, совсем не знает, как отреагирует на происходящее, если даже сама будто приклеенная к векам картинки того, как Кенсу перед важнейшим для Чанёля матчем обжимается в каком-то заброшенном кабинете с его врагом, вызывает в Чанёле приступ холодной ярости. Так что он просто пишет короткое письмо, пару раз зачёркивая слишком уж экспрессивные строчки и, перечитав, медленно встаёт с кровати, стиснув зубы, чтобы положить его в карман собственной мантии. Но, подойдя, вдруг хмурится, когда замечает блёклое золотое свечение из внутреннего кармана. А когда, пошарившись в мантии, извлекает на свет галлеон, то невольно оседает обратно на койку, чувствуя, как ускоряется сердцебиение. Он вспоминает слова Криса, сказанные ему в день его вступления в должность: «Этот галлеон до сих пор привязан к владельцу. Он… в любом случае загорится жёлтым, если Бэкхён будет в опасности. Только мы об этом не узнаем» «Узнаю только я…» — О боже, Бэкхён, почему именно сегодня? … Галлеон ему ничего не отвечает. Только вспыхивает ещё раз ослепительно золотым, заставляя Чанёля зажмуриться, и вдруг гаснет. И тогда Чанёль, наплевав на боль, на постельный режим, на пометку «проблемы с контролем магии», наплевав на всё, вдруг вскакивает на ноги, чувствуя, как почти осязаемый страх придаёт ему сил, и пулей выбегает из медицинского крыла. Он не знает, где в этом невероятно огромном здании ему нужно искать попавшего в опасность Бэкхёна. Но он точно знает, кто может ему в этом помочь. И он точно знает, что если от него зависит безопасность Бэкхёна - он в лепёшку расшибётся, но спасёт его.