casus belli

Минсок неуверенно переступает с ноги на ногу около полки с книгами, когда растерянно всматривается в список нужных для подготовки к экзаменам свитков и тяжело качает головой, осознавая весь масштаб предстоящей работы. Выпускные экзамены, маячащие впереди как грозовая туча над каждым учеником, являются, пожалуй, самой насущной проблемой для всех, кто не собирается связать свою карьеру с квиддичем. Ведь именно их результаты определяют дальнейшее положение на посту в Министерстве и магической элите в целом. И написать их плохо — значит провести всю оставшуюся жизнь в каком-нибудь маленьком офисе на должности секретаря. Что совсем не входит в долгосрочные планы Минсока. Поэтому он снова пробегается глазами по списку и, встав на носочки, собирается положить поверх огромной горы пергаментов ещё немножко сверх программы, но оступается, когда слышит сзади тихое: — Помочь? Чанёль возникает в проёме полок не так уж и внезапно, учитывая рост, комплекцию и расстояние между секциями, вот только глубоко ушедший в себя когтевранец всё равно пугается не на шутку, выпуская из рук ненадежную бумажную пирамиду. Бумаги с шорохом расползаются белоснежным пятном под ногами. Новоявленный староста тушуется своего внезапного появления почти так же, как Минсок тушуется ему совсем несвойственной пугливости и, присев на пол, принимается собирать пергаменты, шепча тихо и чуть ли не смущенно: — Прости. И этот едва различимый, как шелест листов, шёпот звучит настолько не в стиле Чанёля, что Минсок даже отрывает взгляд от своих быстро мельтешащих по полу рук, чтобы вскинуть голову и попытаться поймать чужой взгляд. С того момента, как Пак Чанёль стал старостой, прошло уже немало времени. Столько, сколько понадобилось, чтобы снег начал становиться рассыпчатей, а земля под ним начала набирать влагу для первых цветов. И дети, до этого всерьез не думающие ни о каких годовых контрольных, начали вспоминать, что после зимы наступает весна, которая приносит с собой не только долгожданное тепло, но и ученический нервный ажиотаж. Прошло столько времени, что даже обычно неохотно идущий на новые контакты Минсок начал к Чанёлю присматриваться и постепенно с ним сближаться. Так много, что и сам Чанёль постепенно стал приучаться к тому, чтобы больше общаться с людьми за кругом своего влияния. Столько, что сущность Минсока научилась чувствовать чужое настроение вблизи почти так же хорошо, как ауру того же Чондэ. И прямо сейчас он чувствовал, что на душе у Чанёля неспокойно. Только вот там не было спокойно уже очень и очень давно, и пусть чужой голос, звучащий ровно, действительно казался участливым и уравновешенным, Минсок нутром вейлы чувствовал, как же на самом деле Чанёлю тяжело. Как тесно ему под этой маской мнимого всеобъемлющего контроля. Как сложно столь импульсивной натуре всё время казаться нерушимой, не давать эмоциям выхода, словам волю. Как тяжело каждый день пытаться изнутри не расколоться на части от всплесков энергии, которые некуда выпустить. И как много времени надо тратить от сна, в промёрзлый февральский холод отрабатывая удары по бладжетам. Не ради победы в предстоящем матче, а чтобы снять накопившийся стресс. Чтобы вместе с замахом выпустить из себя всю разрушительную силу отчаяния, злости, усталости, боли и других чувств, молчанием разъедающих душу. Минсок вздрагивает, выныривая из видения, когда чувствует аккуратное прикосновение к своей руке. И, сфокусировав взгляд, видит, как Чанёль протягивает ему ровно сложенные пополам пергаменты. — Я не думал, что ты испугаешься, — говорит он, приподнимая уголок губы. — Был уверен, что старостам нечего бояться кроме деканов. Минсок грустно улыбается в ответ, забирая протянутые бумаги. — Если бы деканы были моей самой большой проблемой, поверь, я был бы просто счастлив, — Чанёль понимающе усмехается, а Минсок закусывает губу прежде, чем продолжить чуть тише. — Ты же и сам знаешь, что самые главные страхи не имеют обличия пауков или троллей, они страшны тем, что являются по-настоящему ужасными лишь для тебя одного. Чанёль перестаёт улыбаться и поднимается с колен. Фон его настроения на долю секунды вспыхивает ярко-оранжевым и тут же возвращается в грязно-серый. — Тебя, значит, тоже тревожат совсем не экзамены, да? — тихо спрашивает Чанёль, при этом так внимательно смотря в самую душу, что Минсок невольно делает шаг назад, ближе к груди прижимая пергаменты. А потом, кинув быстрый взгляд на часы, отвечает: — Ничего из того, что могло бы помешать моей работе. Забудь. И, жалея о своей минутной откровенности, он забирает оставшиеся свитки, чтобы под чужим взглядом быстро сбежать из библиотеки, потому что вдруг снова чувствует приступ ярости, простреливающей насквозь. Ярости совсем не своей. Он выбегает в коридор и, откинувшись на стену, плотно сжимает губы вместе, стараясь успокоить взорвавшиеся внутри чувства. Он не помнит точно когда и почему, но в какой-то момент стал отчетливо ощущать чьи-то навязчивые всплески эмоций. Как будто нашёлся в Хогвартсе человек, чья эмоциональная аура была сильнее Минсока, и который вдруг стал всецело влиять на его фон настроения, выбивая из установившегося баланса. Минсок жмурит глаза, когда чувствует, как они окрашиваются в алый, и, стиснув зубы, сворачивается у холодной стены калачиком. И его отпускает. Резко. Как будто ничего и не было. Он быстро вскакивает на ноги, как будто боясь, что приступ может повториться, и, подобрав пергаменты, устремляется в комнату старост, и даже скорости не сбавляет, когда слышит сзади знакомое: — Мин, постой. По спине тут же бегут мурашки. Какого черта? Почему все происходит именно сегодня? Не важно, с какой скоростью Минсок будет бежать вперед, Лухан всё равно через пару секунд появляется сбоку будто из ниоткуда, кидая с лёгкой улыбкой: — Хочешь, я помогу? Минсок только сильнее к груди прижимает свитки, закатывая глаза, и совсем не понимает, почему сегодня все с ним так любезны. — Не сейчас, — резко отвечает он, по интонации понимая, что вопрос Лухана имеет двойное дно, — Я не буду смотреть воспоминания, Лу. Я сразу тебе это сказал. Так что забудь об этом. Если меня заставили забыть что-то, то, может, оно и к лучшему? Не хочется переворачивать свою жизнь с ног на голову, лишь бы разобраться в давно ушедшем прошлом. — Но, может, ты найдёшь там ответы на свои вопросы или… — Лухан оглядывается, добавляя чуть тише, — поймешь причину новых приступов. Минсок ощутимо вздрагивает всем телом, не сумев скрыть страха в голосе, когда взволнованно спрашивает: — Ты подглядывал? Лухан только пару раз стукает себя по виску, добавляя с полуулыбкой: — Нет, ты просто очень громко думаешь. Минсок закатывает глаза и, всё-таки отдав Лухану часть свитков, ускоряет шаг. — Я серьезно, Мин. Нельзя же просто взять и оставить всё так, как есть. — Лу, — Минсок резко останавливается, устало потирая переносицу, — у меня сейчас есть более важные дела, чем копание в прошлом. Мне нужно хорошо сдать экзамены, подготовиться к финальному матчу по квиддичу и… с Тэном наконец наладить контакт, — немного нехотя добавляет Минсок, отворачивая голову. Это звучит настолько внезапно, что Лухан заинтригованно цепляется за последнее. — Ты о чём это? Минсок закусывает губу, стряхивая рыжеватую чёлку с глаз и, сделав неохотный шаг вперёд, высказывается: — После того неприятного разговора Тэн совсем перестал со мной контактировать. Стоит только пойти к нему навстречу, как он ретируется куда-то, глаза отводит, прячется, как будто и нет у него больше старшего брата. А я всё пытаюсь сделать вид, будто это нормально, и внутри миллион осколков не впиваются мне прямо в сердце от каждого чужого взгляда вскользь. Я ведь небезосновательно волнуюсь о нём. Ему уже пятнадцать. Все вейлы обращаются до четырнадцати. А если обращаются позже, то это приводит к плохим последствиям. Потому что энергия внутри копится. И чем позже она вырвется, тем мощнее будет, и тем труднее с ней будет совладать. Я сам обратился поздно. В тринадцать. Для вейлы это не шибко хорошо. Но самое страшное — это обращаться в восемнадцать. Я ни одной такой поздней вейлы не знал, но мне рассказывали, что это каждодневная агония. — А если не обратиться до восемнадцати? — Лу, сущность — есть сущность, — спокойно отвечает Минсок, как будто это и без его подсказок вполне очевидно. — Она всегда вырывается в свет, даже если её глушить. Неважно, что человек будет делать. Если он вейла — он ей станет. Она обязательно проснётся и потребует своё. Хочет он этого или нет. От сущности своей не сбежать. Лу передёргивает плечами, ежась. И вспоминает, как сам в детстве после сильной ссоры с отцом, испугавшись внезапно окрасившихся в другой цвет волос, попытался замкнуться в себе и больше не поддаваться эмоциям, лишь бы избежать нежеланных перемен. Это кончилось не очень хорошо. — Потому я и волнуюсь о нём, — продолжает Минсок, опуская плечи. И глубокая складка проходит у него между бровей, когда он хмуро добавляет. — А тут ещё и эти внезапные эмоциональные скачки, которые я плохо контролирую и его игнор, не ведущий ни к чему хорошему, ведь он прекрасно знает, что опасно в таком состоянии избегать себе подобных. Ведь вейлы — эмпаты. Они питаются энергией других. Это безвредно для окружающих, если не злоупотреблять. Но вейла на стадии обращения — это вечно голодная вейла, которая бессознательно высасывает энергию из всего, из чего может. И поэтому если она вдруг начинает избегать людей или попадает под сильное эмоциональное потрясение, то… Минсок не успевает договорить, потому что в него, выскочив из-за угла, вдруг резко кто-то врезается. И он вместе со свитками падает на пол, ударяясь локтем о каменный пол. А когда поднимает глаза, то встречается взглядом с рассерженным шоколадно-карим омутом. Кай… Вот кого тут точно не хватало для сохранения эмоциональной стабильности Минсока. И поэтому он при виде слизеринца мрачнеет на пару тонов, чувствуя, как накопленная энергия стремится вылиться на незваного гостя через пассивную злость. Ведь он всё ещё прекрасно помнит тот их неприятный разговор в раздевалке. И мутный осадок, оставшийся после, заставляет его сорваться раньше, чем, обдумав возможные последствия новой ссоры, прикусить язык. — Какого чёрта ты носишься по коридорам в учебное время, Ким Кай? — Уж точно не твоего ума дело, — огрызается Чонин, вставая с пола и отряхиваясь. Он краем глаза замечает Лухана. И, вдруг почувствовав, как в горле встаёт ком, вспоминает, что они ведь до сих пор так и не поговорили нормально друг с другом после Рождества. Как будто вся их дружба из-за одного спора внезапно канула в небытие. — Ещё как моего, — прервав ход чужих мыслей, вставляет Минсок, привлекая чужое внимание обратно к себе. — Если нет уважительной причины, то прогул равняется крупному штрафу. Я слышал, что ваш факультет в этом году очень сильно хочет получить звание Лучшего факультета. Вот только штрафные баллы явно этому не поспособствуют. Так что я спрошу ещё раз, у тебя есть уважительная причина для прогула, Ким Кай? Но тот только стоит, агрессивно сощурив глаза и сведя брови к переносице, и ничего не отвечает. — Так и думал. Что ж. В этом случае минус тридцать баллов Слизерину за прогул урока и ещё минус пятнадцать за нарушение дисциплинарного режима в Хогвартсе. Выкуси, Ким Кай, ты не всегда со своим гонором будешь оставаться в победителях. Чонин сильнее хмурится, с бессильной яростью смотря, как баллы его факультета исчезают с виртуальной таблички. При виде гордо стоящего Минсока у него всё внутри сжимается и переворачивается. У него перед глазами встаёт тот образ разбитого на осколки старосты, когда они были один на один. А тут, при Лухане, он выглядит так самодостаточно и гордо, как будто всё хорошо и нет у когтевранца проигранного матча, а у Минсока — зияющей дыры. Как будто и сам Минсок не чёртов монстр. Чонин замирает, хватаясь за эту мысль. И ярость его улетучивается в мгновении ока. Он расплывается в ничего хорошего не предвещающей улыбке и, подойдя ближе, шепчет: — Возможно-возможно. Но кто сказал, что ты будешь? Или я запамятовал и монстрам здесь дают какие-то особые привилегии? Минсок бледнеет, как полотно. Он и забыл уже, что на Чонина вопреки всему не сработал гипноз. Лухан рядом заметно напрягается, но молчит. И только смотрит теперь на них двоих с едва заметным любопытством в карамельных глазах. — Ты не расскажешь об этом никому, — предостерегающе начинает Минсок, чувствуя подкатывающую к горлу панику. — Никто не должен узнать, — шипит он, сверкая глазами напугано. — А кто мне запретит? — Чонин склоняет голову к плечу, усмехаясь довольно. И давит своим взглядом, своим превосходством, своим знанием чужой уязвимости. Минсок резко вскидывает голову и ловит чужой высокомерный взгляд в свой капкан, стараясь тут же проникнуть в душу, подавить волю, заставить строптивого мальчишку подчиниться. Радужка его глаз краснеет, вспыхивает ярко-алым, складывается в замысловатые, хищные узоры, как в калейдоскопе. Он смотрит на Чонина будто змея, гипнотизируя, вводя в заблуждение, рисуя другие реальности. Вот только Чонин, не моргнув ни разу, вдруг усмехается, пока шепчет в чужое лицо: — Что ж, красиво, но, видимо, твои монстрические штучки против меня бессильны. Так что, может, лучше просто договоримся? Лухан пораженно вскидывает брови. Он ещё ни разу не встречал ситуации, в которой человек смог бы противостоять взрослой сильной вейле так спокойно. Возможно, у Чонина в рукавах какие-то карты, о которых никто из них никогда не знал? — Чего ты хочешь? — устало спрашивает Минсок закрывая глаза. Он весь разом как будто иссыхает, теряя часть жизненной энергии. И внезапная бледность на его осунувшемся лице выглядит какой-то совсем уж болезненной на контрасте с ярко-рыжими волосами. — Чтобы ты вернул баллы, которые отобрал и накинул ещё пятьдесят сверху. — И за что это?! — За то, что я хорошо умею молчать. Минсок вымученно вздыхает и безропотно выполняет просьбу. А Лухан поражается. В умении шантажировать Чонин бывает мастером похлеще Сехуна. И теперь уж непонятно кто кого этому научил. — Хорошего дня, староста Ким, — выдыхает Чонин, поправив свою мантию и, усмехнувшись напоследок, быстрым шагом уходит в намеченном направлении. Лухан только коротко цыкает, чувствуя, что контроль над ситуацией ускользает. Они все здесь запутались в этом змеином клубке, да? — Ты снова не смог? — тихо спрашивает Лухан, когда чужие шаги теряются в коридорах. Минсок безвольно разводит руками. — Может, Чонин знает какие-то специальные заклинания? Ну, знаешь, что-то против империо? — Нет заклинаний против моего гипноза, Хань, — обернувшись, раздраженно говорит Минсок, сдувая чёлку с глаз. — Никто никогда не может противиться моей воле, если я выпускаю сущность наружу. В прошлый раз я его просто припугнул, но сейчас… я уже почти обратился, чтобы попытаться его подчинить, — добавляет он, резко задирая рукав мантии. Лухан вздрагивает, замечая на обратной стороне трясущихся предплечий белые перья. — Почему же на него не подействовало? — шепчет Минсок, прикусывая губу. Он очень надеется, что молчание Кая действительно окупится за пятьдесят баллов. Потому что Минсоку не хочется вылететь из школы за пару месяцев до конца только потому что магический закон запрещает нечисти учиться вместе с обычными людьми.

***

Чонин тормозит перед дверью и, несколько секунду дав себе на отдышку, толкает её плечом. Его тут же чуть не сносит мячом и только натренированное тело спасает от удара прямо в лицо. Всё-таки тренироваться в выручай-комнате не самая здоровская из идей Сехуна, но выбирать им особо не приходится. Тренироваться с Бэкхёном нужно тайно. А это единственное помещение, которое по размерам подходит для настолько масштабных идей. — А нам точно не влетит за прогул? — спрашивает Бэкхён, опираясь на метлу. Сехун зашнуровывает спортивные ботинки, отвечая: — Если не попадёмся, то не влетит. Я достал нам фальшивые справки из медицинского крыла. С учителями прокатит. — А вот со старостами — нет, — вставляет Чонин, прикрывая за собой дверь. Она тут же растворяется, словно ее никогда здесь и не было. — Где ты был? Бэкхён немного взволнован перед игрой, но Сехун выглядит вполне довольным. А значит, у них точно есть все шансы на победу. — Да так, встрял в небольшой переполох, но выбил из него нам пару баллов в накидку. Чонин усмехается и, надев перчатки, тоже вступает в игру. Завтрашний матч они выиграют так же легко, как сегодня он развёл Минсока.

***

Чанёль заканчивает складывать свитки и, присев, понимает, что до конца пар, от которых их освободили по особому поручению, есть ещё целых полчаса. В мрачной тишине библиотеки Чанёль вдруг вспоминает наказ Кенсу, а сегодняшние слова Минсока и вовсе не выходят у него из головы. Он действительно должен перестать пытаться отсрочить неизбежное, и, наконец, разобраться в том, любит ли он Бэкхёна до сих пор и почему. Потому что иначе он его не вернёт. Чанёль пытался. С тех пор, как он стал старостой, он предпринял неопределенное множество провальных попыток просто попытаться заговорить с ним. Бэкхён намеренно избегал встреч. И тогда Чанёль решил понаблюдать не за чужой реакцией, а за своей. Прислушаться к чувствам, понять, чего он хочет от Бэкхёна на самом деле. И Чанёль стал присматриваться. Ловил отголоски его диалогов. Иногда специально нарывался на стычки (ловил в чужих глазах то ли презрение — словно отражением собственных чувств, то ли скрытую горечь — собственное желание вернуть все на свои места). Он видел, что по возможности Бэкхён его избегает. Но иногда случалось, что им приходилось что-то делать вместе. Чанёль сносил чужой насмешливый тон. И даже рад был, когда Бэкхён злился и говорил что-то до колкости обидное, что потом целый день крутилось в голове на повторе. С ним Чанёль научился выдержке. Той самой, о которой когда-то слышал и восхищался. Он абстрагировался от слов. И смотрел лишь на мимику. Бэкхён не замечал всех этих махинаций. Но Чанёлю было и правда очень тяжело, потому что он видел, что, в отличие от него самого, Бэкхён не притворялся. Бэкхёну действительно было безразлично. Единственное, чего он жаждал иногда, так это ненависти. Как будто ненависть что-то укрепляла в нём, вселяла какую-то уверенность в своей правоте. Чанёлю было мерзко, неприятно, тоскливо и… больно. Но он не отгонял эти чувства. Он анализировал каждое с дотошной скрупулёзностью, вновь и вновь вскрывая затягивающиеся раны. Это было чертовски тяжело. Хотелось бросить это занятие по изучению аналогии чувств и просто выдохнуть. Но он не мог это бросить. Чтобы Бэкхёна вернуть — надо было его понять. А потом Чанёль начал анализировать свои чувства. Любовь. Откуда она бралась и почему не отпускала? Он думал много над словами Кенсу. Любил ли он по-настоящему того Бэкхёна? Сможет ли полюбить этого? Прав ли был сам Бэкхён, когда говорил, что Чанёль полюбил его только за оболочку? Чанёль ни в чём не был до конца уверен. Но он собирался выяснить это любой ценой. Он встаёт вместе со звонком, наконец-то знаменующим окончание занятий. Сегодня у них по расписанию последняя тренировка перед итоговым матчем. И, придя на поле, Чанёль с удовольствием отмечает, как хорошо и слаженно снова стала играть его команда. Как отлично они теперь ведут игру. Так, что даже у Слизерина на победу совсем не остаётся шансов. Забот у Чанёля много, но квиддич и честь факультета становится едва ли не важнее всего остального. — Завтра матч, вы помните? — спрашивает Чанёль, когда все в раздевалке довольно обмениваются впечатлениями от плодотворной тренировки. — Такое забудешь, капитан Пак, — усмехается Шикки, снимая перчатки ловца. И искренне улыбается капитану. Чанёль треплет его по волосам, поддавшись чувствам. А потом резко одёргивает руку, сводя брови к переносице, когда перед глазами вместо лица Шикки встаёт показушно-хмурящееся лицо Бэкхёна. Тот никогда не любил, когда его вот так вот трогали за волосы, но после каждой победы Чанёль продолжал так же нежно его трепать, вызывая всеобщий смех. Бэкхён хмурился, а потом всё равно подставлял голову, ему одному разрешая трогать свои волосы.

***

Утром Чанёль просыпается в великолепном расположении духа. И по-весеннему ласковое мартовское солнце поднимает настроение ещё выше. Кенсу мягко улыбается ему за завтраком и под конец произносит вдохновляющую речь. И только потом, встав, быстрым шагом устремляется на выход. — Куда ты? — единственное, что успевает бросить в чужую спину Чанёль. Но Кенсу только улыбается, подмигивая. — Надо кое-что сделать. И если за столом Гриффиндора царит подъем духа, то Слизерин, готовый к смертельной схватке, собран до невозможности. Словно от этого факультета ждешь чего-то подобного. Сехун сидит, перебирая овощи в тарелке. Сегодня с утра ему ничего в горло не лезет, несмотря на то, что от голода желудок скручивается в тугой комок. Каждое событие — кусочек огромного паззла, который Сехун не может собрать уже который год. Он бы справился с этим, не подкидывай память воспоминания. Пальцы с такой силой сжимают вилку, что метал слегка гнется, не приспособленный для подобного использования. Память — худший враг, который снами обнажает сехунову душу. Хочется горько смеяться: из всего, что могло быть, почему же она раз за разом подкидывает ему Лухана? Почему Лухана? Сехун переводит взгляд на Бэкхёна, цепляясь за острый профиль и правильные черты лица. И все-таки… Хань. Хоть вовсе не спи. Впрочем, это же Сехун. Не ему ломаться от того, что мысли пошли в другую сторону. Расфокусированный взгляд чужих глаз перед внутренним взором меняется на пергамент с идеально ровным почерком. Все, что так или иначе тревожит… После вчерашнего письма от отца Сехун чувствует, будто вся его жизнь вдруг окрашивается в серый и окончательно теряет последние оттенки радости. Завтра он получит метку. А значит — навсегда поработит себя клятвенным долгом перед безжалостной тьмой. И на фоне этого все прежние переживания и стремления кажутся ему детским лепетом, бессмысленной тратой драгоценного времени, простым дурачеством. Будет ли от всего того, чего он тут добился, хоть малейший толк, когда предплечье окрасится в чёрный, а по венам потечёт тёмный яд? Какой смысл будет в сегодняшней победе, в его звании принца, в популярности и контроле, если завтра ему подкожно введут отравляющее клеймо и заставят присягнуть тому, кого он презирает? Какой смысл будет в его всеобъемлющей власти, если собой управлять он больше не сможет? Ведь против отца не пойдёшь. Его с детства, как щенка, дрессировали слушаться и повиноваться. Учили, как надо управлять и что делать. Выбирал ли Сехун хоть когда-нибудь свою судьбу сам? Единственный вызов, что он делал, был в Хогвартсе — здесь он играл по-своему, но тоже под постоянным присмотром свыше. А значит ли это, что Сехун даже тут продолжает жить не свою жизнь, делая то что прописано, что выработано привычкой или обязательством. Будет ли он хоть когда-нибудь жить так, как ему хочется? Но проблема в том, что теперь Сехун уже знает, как ему хочется. Он хмыкает разочарованно. Сегодня матч, который надо выиграть. Но он знает, что победа теперь, честно говоря, не принесёт ему никакого удовлетворения. Как давно не приносит удовлетворения эта вражда с Паком. Она отнимает кучу сил и времени. Когда-то это правда было забавно, когда они были подростками, а их ссоры сводились к обычным мальчишеским дракам или словесным дуэлям для тех, кто любит почесать языками. Когда это всё было чуть ли не по-детски наивно и никому не было от этого сильно плохо. Но теперь, когда игра стала ядовитой, алчной, злой и по-взрослому жестокой, Сехун понял, что давно перестал получать хоть какое-то наслаждение. Он не понимает, как упустил тот момент, когда даже свита начала его раздражать, когда друзья превратились в подчиненных, когда любовь превратилась в расчёт, а прислужничество в покупное предательство. Есть ли разница? Если такова цена взрослой жизни, то Сехун предпочёл бы никогда не взрослеть. И никому он никогда не признает в том что завидует Бэкхёну, потому что он может позволить себе у всех на глазах в знак протеста уничтожать себя изнутри. Огнём гнева сжигать себя и всем показывать, что он это может. А Сехун должен держать маску и делать вид, что всё прекрасно, что всё под его чёртовым контролем, когда на деле хочется кричать. Так громко, чтобы заложило уши. От всей этой безысходности, монотонности событий, расписанных по сценарию. От того, что он не живёт, а проживает жизнь, да и не свою, а отца. Всё это сдавливает внутри тисками, душит, не преставая. Рождает кошмары и заставляет на ночь заглатывать кучу таблеток так, чтобы никто не видел, чтобы никто не понял, что на деле он не так силен, властен и всесилен, что он, чёрт возьми, обычный подросток. Подросток, который настолько вжился в свою роль, что больше не может из нее выйти. Сехуну хочется делать вещи, которые делают все остальные: гулять, совершать тупые поступки, ошибаться через раз и не бояться, что каждая ошибка может стать фатальной. Влюбляться, дружить и верить в прекрасное будущее. Но он продолжает делать то что надо, а не то, что хочется, просто потому что судьба у него намного горше, чем у Чанёля и Бэкхёна вместе взятых. Потому что у них есть выбор. А у него выбора нет. И это самое ужасное на свете. Жить не свою жизнь. Жить, не проживая ни дня. Сехун проглатывает кусок помидора, что застревает в горле. Он видит улыбающегося Чанёля и мягко что-то шепчущего ему Кенсу. И по стеклу бокала, который он держит в руках, расходятся трещинки. Он ломает Чанёля не ради мести, давно уже нет. Это внешнее, показное. То, во что все должны верить. Красивая история без капли правды. На самом деле он просто хочет обрести человека, который бы упал туда же, где Сехун сейчас живет в одиночестве. Чтобы тоже увидел всю эту боль, чтобы тоже почувствовал вкус безысходности. Бэкхён близок к краю как никогда. Но Сехун чувствует, что у Бэкхёна своя бездна. И, возможно, она намного страшнее его. Так что в безднах своих быть им по одиночке. Но вот Чанёль… Сехун смотрит на него и в нём рождается что-то смутное. Он видит, как Чонин, пожелав приятного аппетита, встаёт из-за стола и выходит. Кенсу проделывает тот же трюк минуту спустя. Сехун резко суёт руку в карман мантии, вытаскивая оттуда карту мародеров. И улыбается. Обречённо так, когда видит, как сближаются эти две точки. Чонин ему этого никогда не простит. Но Сехуну же вроде нечего терять. Уже завтра он окажется в таком беспросветном мраке, что самолично поставит крест на своём существовании и перестанет даже пытаться жить. Будет играть кучу чужих ролей по чужим сценариям. Перестанет срываться и терзать себя, перестанет сопротивляться течению. Просто позволит себе раствориться в фальши и быть не самим собой, а придуманным Сехуном. Сехуном, которого знают все, но который не является настоящим. Настоящего Сехуна знает только один человек. Сехун поворачивает голову и смотрит на когтевранский стол, судорожно ища взглядом нужную фигуру. Лухан. Тот сидит и о чём-то оживленно спорит с Чондэ, улыбаясь так, как он никогда не улыбался рядом с ним. Потому что, по правде говоря, Сехун никогда не приносил Лухану ничего, кроме боли. Тот Сехун, которого знали все. Но Лухан был рядом не из-за того Сехуна, а из-за настоящего. Сехун опускает лицо в ладони и делает несколько глубоких вздохов. Лухан всегда смотрит не на него, а вглубь него, потому что как будто единственный знает, что оболочка не отражает содержание. Потому что Лухан был с ним с детства. И он влюбился в того Сехуна, у которого в серых глазах отражалась теплота, такая же мягкая и приятная, как овечья шерсть и молоко, который умеет улыбаться так, что сердце замирает в груди, который способен любить и который любит, а потом ему пришлось столкнуться с Сехуном, у которого в глазах кроме льда не было ничего. А он всё равно умудрялся увидеть там тепло. Можно сколько угодно бежать от собственных мыслей, но в конечном итоге этот человек загонит тебя в угол. Сехун понимает это прекрасно, рассматривая обращенную кому-то другому улыбку. Сехун не может сдаться, пока Лухан верит в него. И, как бы он не старался отдалиться, Лухан всегда стремился быть ближе. И пусть Сехун не знает, что такого он видел в нём настоящем, что побудили его терпеть всю эту фальшь, Сехун не мог отказаться от него, потому что глубоко в душе всё же грел надежду, что когда-нибудь он всё же сможет начать жить своей жизнью и всё исправит. Но метка… Лухан прав. Она перечеркнёт всю его жизнь, замалюет черным светлое будущее. Сехун сжимает кулаки и тут же, расслабившись, встает. И теперь на лице у него снова не отражается ни одной душевной бури. Он получит метку, потому что от судьбы не уйдёшь. Потому что он О Сехун, наследник великой династии, сын своего отца, продолжатель грязной миссии. А значит — нет больше смысла пытаться что-то исправить. И если ему суждено пойти на дно, он не позволит Чонину и Лухану пойти за ним следом, вместо этого он утащит туда Чанёля. Так, за компанию. Он усмехается и, ещё раз глянув в карту, выходит из зала.

***

Чанёль идёт к полю. Собственное одиночество не кажется тяжким грузом, а хорошая возможность подумать над происходящим кажется практически забытой удачей. — Удачи, Пак. Раздаётся совсем рядом. Чанёль оборачивается, видя стоящего в конце пустого коридора Сехуна, и настороженно замирает. Из подобных разговоров они ещё никогда не выходили миролюбивым способом. — Ты что-то хотел? — спокойно спрашивает Чанёль, прищуриваясь. — Только пожелать удачи, — усмехается Сехун, делая пару шагов вперёд. — Она ведь тебе понадобится. Не легко это, наверное, играть, зная, что за тебя некому будет болеть. — О чём ты? Сехун выдерживает паузу. Он знает, что это Чанёля раззадорит. Он всегда всё о нём знает. Настолько хорошо, что порой даже становится не интересно играть. — Да так. Бэкхён же тебя терпеть не может, а на Кенсу я бы сильно не надеялся. И сегодня, несмотря на всё твоё геройство, на поле ты останешься один. Вот, что грустно. Чанёль рассматривает статную фигуру Сехуна. Верить ему? Не стоит. Он остается непреклонен и верен — теперь наконец-то верен. — Что ты имеешь в виду, говоря такое о Кенсу? Ты его совсем не знаешь, — Чанёль пожимает плечами, говоря это совершенно спокойно. Не Сехуну посадить в нем зерно сомнений. Однажды Чанёль смог сломаться под чужим напором, но дважды одно и то же попросту не срабатывает. Однако Сехун, без малейшего стеснения, улыбается. Именно такой ответ от Чанёля он и ждал. — О нет, Чанёль. Я знаю его даже лучше тебя. Я знаю о нём то, чего ты не знаешь. — Что же? Заинтересованность. Сехун скрещивает руки на груди и как бы невзначай кидает: — Можешь посмотреть сам. Кабинет номер 415. Но… я бы не советовал. — Почему? У Пака залегает глубокая складка на лбу, Чанёль хмурится и это вызывает в душе Сехуна удовлетворение. Может быть, Чанёль ему и не верит, однако теперь это будет тревожить его, а упрямство заставит зайти в кабинет. — Потому что, когда ты узнаешь, ты больше никогда не сможешь ему доверять.

***

Кенсу целует Чонина. От него пахнет морозной свежестью — видимо, выходил на улицу после завтрака. Мартовские дни уже теплее, но тем не менее по утрам все еще достаточно холодно. Кенсу с трудом верится, что на дворе уже март и скоро пойдут цветы. Чонин улыбается мягко-мягко. А в глазах его такая непередаваемая любовь и нежность отражаются, что Кенсу подаётся вперёд, продолжая целовать губы. — На счастье, — шепчет он. — Ты же всё равно за Гриффиндор будешь болеть, — без упрека в голосе утверждает Чонин, убирая прядки за ухо. Чонину никогда не было обидно, потому что Кенсу — синоним слова преданность. Каждый из них будет болеть за собственный факультет, только вот даже несмотря на это, Кай прекрасно знает, что взгляд Кенсу то и дело будет упираться в его спину. — Потому и желаю Слизерину удачи. Гриффиндорцев теперь невозможно победить. Чонин бархатно смеётся, подаваясь вперёд, и прижимает Кенсу лопатками к стенке. Это уже чуть ли не традиция. Видеться вот так тайком в разных, самых труднодоступных местах. — Я люблю тебя. Дверь позади чуть скрипит, и Кенсу бы применить всю свою обычную настороженность. Но момент близости так прекрасен, что упустить его — непростительно. Настолько он нежный и тёплый, пропитанный счастьем. — Я тоже тебя люблю. Сквозняк громко хлопает дверью. Чонин оборачивается и застывает скованной статуей. Под ладонями До тут же каменеют чужие мышцы, Кай делает какое-то непонятное движение, словно старается закрыть собой, но Кенсу встревоженно выглядывает из-за чужого плеча. Мир рушится, когда он замечает распахнутые глаза Чанёля, смотрящие прямо на них. Нет, только не так. Только не сейчас. — Чанёль… Но тот резко разворачивается, сжимая от ярости кулаки и хлопает дверью так сильно, что она чуть не слетает с петель. От грохота остается эхо и тишина, которая обнимает их с Чонином. Кенсу молчит несколько секунд, пытаясь разобраться в том, что же, в конце концов, происходит, но стоит ему только взгляд поднять на застывшее лицо Кая, как все тут же приобретает предельную ясность. — Как ты мог! — Кенсу чувствует, как глаза против воли наполняет влага. Резкий выброс эмоций, никогда Кенсу не свойственный, заставляет того сжаться. Все разлетается в клочья. Кенсу уже увидел во взгляде Чанёля слишком много всего, чтобы понять, что между ними сломалось что-то. Рассыпалось мелкой крошкой. Что-то настолько важное, что уже не собрать. Разве же может все это быть простой случайностью? — Я же просил тебя не выставлять наши чувства в угоду спора. — Я не… не… , — Чонин беспомощно заводит пальцы в волосы, не зная, что делать. И на лице у него так много тревоги и непонимания, что будь Кенсу сейчас не на пике эмоций, он бы сразу понял, что Чонин не при чём. — Как ты только посмел любовь нашу продать за месть?! — Кенсу хмурится, пытаясь подавить в себе эти непрошенные слезы, ищет скрытые силы, чтобы можно было дать отпор и по молниям в его глазах становится понятно, что теперь его обида обязательно сменится гневом, — Как ты только мог сказать, что любишь меня и тут же всадить нож в спину! — Кенсу, я правда не… Слова почему-то не помогают, хотя именно Кенсу всегда был тем, кто прежде чем рубить слушает. Чонин беспомощно выставляет вперед ладони, пытаясь поймать гриффиндорца. — Замолчи! Сехун никогда бы не узнал, где мы с тобой видимся. Он не мог узнать без посторонней помощи. Не смей мне врать сейчас, что ты не знал о том, что Чанёль должен был прийти! Кенсу, привычно непоколебимый, вдруг становится ужасно хрупким. Чонин замечает, как в уголке глаза собирается небольшая капелька и как слеза, вдруг сорвавшись вниз, оставляет за собой влажный след. И Чонину кажется, что уж лучше бы он на него кричал. Только не эта боль в чужих глазах, только не разочарование в нём и его любви. — Видимо, моя любовь меня и ослепила, раз я не заметил, как, изъедаемый жаждой отомстить, ты начал гнить изнутри. Молодец, Кай, ты, однако, хороший актёр, настолько отменный, что я тебе даже поверил! Поверил в твою любовь и искренность. А что вышло? Я остался в дураках, без лучшего друга и с разбитым сердцем. Что ж, это вполне по-слизерински. Надеюсь, вы с Сехуном теперь оба удовлетворены. Кенсу прищуривается и, оттолкнув Чонина в сторону, выходит следом, сильно хлопнув дверью. И он не видит, как Чонин под этим взглядом разбивается на части.

***

Минсока простреливает концентрированным чувством душевной боли. Да таким сильным, что он останавливается, хватаясь за стену. Чувство настолько яркое, как будто его испытывает он сам. Он приоткрывает глаза, чувствуя, как мир кружится и с трудом продолжает путь, замирая только тогда, когда видит какую-то массовку рядом со слизерином и различает наполненный отчаянием голос Тэна. — Ты не можешь так со мной поступить, не сейчас! — Тэн, прости, — сухо говорит Сехун без капли сочувствия в голосе. — Я же верил тебе, я же играть хотел! Минсок только и успевает увидеть зареванное лицо брата. А потом, увидев список команды, понимает, что того исключили. И теперь вместо него в списках охотников значится сам Сехун. А ловцом… Минсок распахивает глаза. Бён Бэкхён.

***

Чанёль слышит раскат шума по коридору и точно может определить, что за ним кто-то бежит. И если это Ким Чонин, то Пак Чанёль определенно пустит в ход кулаки, наплевав на все. Если же это До Кенсу, то… — Чанёль! Но тот не останавливается. — Чанёль, да послушай же! — Кенсу перехватывает его за рукав, но отшатывается, когда Чанёль разворачивается и глаза его темнеют от ярости. Воздуха в легких смертельно не хватает, Кенсу старается выровнять дыхание, однако дается ему это с трудом. Случилось. Та самая вспышка. Вспышка ярости, которую ожидал увидеть Бэкхён вместо того безразличия. И вот теперь эту вспышку получает Кенсу. — Что я должен услышать, а? Есть что-то ещё такое же занимательное, как-то, что ты меня использовал? — Чанёля, всё не так, как… — Не так, как я думаю?! А разве тут вообще есть над чем думать? Разве не кристально ясно, что ты просто обвёл меня вокруг пальца? А я, подумать только, действительно решил, что у менять есть хоть один настоящий друг, но… ты ведь тоже работаешь на Сехуна, да? И значит все твои слова поддержки, всё то, что я тебе рассказывал, были просто очередным спектаклем. Ты мне врал. Даже ты. Я что, не заслужил правды, хотя бы раз? — Нет, Чанёль, прошу, послушай. Кенсу замирает, когда видит, как в глазах Чанёля вспыхивает что-то незнакомое. — Хватит, — говорит он таким тоном, что Кенсу проглатывает язык. — Я не хочу видеть тебя сегодня на матче, — строгим голосом на пониженных тонах вдруг резко добавляет он. — Что? — на грани сквозящего шёпота. Словно эхо. — Катись к чёрту, До Кенсу. — шепчет Чанёль в ответ. От этих слов До будто простреливают каким-то заклинанием насквозь, вырывая разом все органы. — Делай, что хочешь, но знай, что я не хочу, чтобы сегодня ты сидел на наших трибунах и болел за чёртов Слизерин. Кенсу замирает, чувствуя, как комок слёз встаёт в горле. Его сметает ненавистью и предательством. За пятнадцать минут лишиться любви всей жизни и самого лучшего друга… Браво, До Кенсу. Браво. А он ведь наивно полагал, что сможет проконтролировать всё это. И в любом случае спасёт хотя бы одну связь, когда встанет на перепутье. Ему ведь два года удавалось умело совмещать две жизни в одну. Но сейчас… он теряет не по одиночке, а сразу обоих. Вся его жизнь за пару минут превращается в руины. — Хорошо, — сдавленно выдыхает Кенсу. — Я там не появлюсь. Спина Чанёля является ему ответом. До гостиной факультета Кенсу доходит еле-еле, даже не замечая дороги, ему кажется, что внутри он уже мёртв, до того ему тоскливо, и, уткнувшись в подушку, он чувствует себя преданным, слабым и жалким. Тем, кому вообще не хочется больше жить. Он не понимает, почему, если он всегда мог помочь всем, не существует в этом мире ни одного человека, который может помочь ему сейчас.

***

Чанёль думает, что ярость поможет ему победить. Нет Бэкхёна, нет Кенсу. Из трио остался он один. Но у него до сих пор есть команда. И она верит в него. Это стимул, когда руки дрожат так, что еще немного и сломают древко метлы. — Ну привет, Пак. Понравился тебе мой сюрприз? Чанёль сжимает метлу крепче. Лишь бы не врезать капитану чужой команды по смазливому лицу, по которому проходит тень плохо скрытого удовлетворения. И как он узнал об этом? Чанёль переводит взгляд на Чонина и видит, как потерянно тот смотрит сквозь его лицо. Кажется, Чонин все еще находится где-то не здесь, переживает эмоции той комнаты, в которой Чанёль их застукал и определенно пропускает весь разговор мимо ушей. Даже признание Сехуна в том, что это он устроил. — Очень. Чанель не позволит Сехуну наслаждаться собственными болезенными чувствами. Пусть лучше он будет жестким и безэмоциональным, чем доставит наслаждение кому-то настолько отвратительному, как О Сехун. Только вот Сехун скалится и глаза у него становятся какими-то тёмными. — Хорошо, а то я боялся, что ты будешь слишком подавлен, чтобы играть. — Не дождёшься. Ярость рождает во мне желание раздавить тебя, чертова белобрысая ласка. — Похвальное стремление, но вряд ли осуществимое. Сехун осматривает чужую команду на пригодность. Взгляд его — словно у профессора на никчёмных первогодок. А потом он замирает на Шикки. И Чанёль замечает, как бледнеет рядом стоящий пятикурсник. — Смотрю, ты всё-таки нашёл себе нового ловца? — выдыхает Сехун, едва заметно улыбаясь. Это будто бы подтекст под отношения. Но Сехун же не настолько гадина, чтобы бить лежащего. — Сравниваешь себя с новым конкурентом? — проигнорировав намёк, бесстрастно бросает Чанёль. — Он, знаешь ли, ученик Бэкхёна. Так что тебе его точно не сделать. Сехун смотрит на Шикки пронизывающим взглядом, и тот невольно отворачивается, словно не в силах выдержать этот змеиный взгляд, полный концентрированной ненависти. Сехун плотоядно усмехается. Кобра. Не человек. — Ты прав, мне его не сделать. Думаю, ему нужен более достойный конкурент. — Что? — Он, может, и способен обыграть меня, но своего учителя он точно не превзойдет. Чанёль замирает. Ему кажется, что его на секунду лишают возможности дышать, когда Сехун делает шаг в сторону и за его спиной оказывается Бэкхён. Такой же уверенный в себе на поле, с первоклассной метлой в руке и в своей излюбленной спортивной мантии, что так ему идёт. И только её изумрудный цвет не даёт Чанёлю окунуться в воспоминания прошлого. Он слышит, как по его команде проносятся шепотки страха и сомнения. И как ещё сильнее бледнеет рядом стоящий Шикки, смотря на Бэкхёна с немым ужасом. — Ну что, Пак, сыграешь со мной в последний раз? Чанёль будто проглатывает язык. И теперь он воспринимает ранее сказанные слова Сехуна под другим углом. Бэкхён против него, Кенсу больше не рядом. Его команда при виде Бэкхёна теряет всякое накопленное спокойствие. И вот Чанёль остаётся один. Ему кажется, как будто ветер становится холоднее и шум толпы на трибунах замолкает. Есть только он и его одиночество. И Бэкхён напротив с ухмылкой, что так напоминает сехунову. И что ему делать теперь?

***

Хогвартс вряд ли когда-либо ещё знал такого накала в игре. Мячи снова по полю так, словно их как ядра запускали из пушек. Каждый здесь боролся за победу. Но она не была кубком. Здесь каждый боролся за свою истину. В желании утереть сопернику нос. Вражда Чанёля и Сехуна на поле достигла такого пика, что пару раз командам потребовалось взять лишний тайм-аут, чтобы не снести друг друга на метле потоком ненависти. Чанёль в этой игре чувствовал себя уверенно. Он знал, что как только Шикки поймает снитч, на него спадёт великая апатия от потери Кенсу, от очередного предательства, от душащего одиночества. Но сейчас, изнутри съедаемый сильными негативными чувствами, он бил как никогда метко. Кенсу был прав. Эмоции помогут ему победить. — Пора закругляться, Шикки, — крикнул Чанёль, отбивая от Ли сумасшедший мяч. — Хватай снитч! Шикки пулей рванул за победой, но чуть не свалился с метлы, когда его на полной скорости подрезал Бэкхён, не желающий отдавать победу так просто. Он вырвался вперёд легко, как и раньше. Взгляд его тёмных глаз ни на секунду не выпускали золотой мячик. Чанёль замер, прищурившись Как Бэкхён мог после такого большого перерыва играть лучше, чем играл всегда? Пара бладжетов пронеслось совсем рядом с ним, но Бэк, не моргнув и глазом, увернулся и от первого, и от второго. Чанёль вдруг почувствовал приближение провала. Если Бэкхён схватит снитч, то их небольшой перевес в баллах тут же обесценится. Они проиграют важнейший матч в его жизни. Чанёль зло прищурился. Победа не достанется Сехуну. Только не ему. Он замечает бладжет, летящий прямо на него. И мысль вспыхивает в голове внезапно, как озарение. " Ради победы он должен сбить вражеского ловца.» Бэкхён оборачивается, как будто прочитав его мысли, и Чанёль ловит его взгляд. Секундный. Ничего не значащий. Но в минуту игрового накала у Бэкхёна нет времени заморачиваться по поводу масок. И Чанёль видит в его глазах мелькнувший испуг и надежду? Надежду на победу или на… Чанёль замахивается битой. Видит, как стремительно к нему несётся мяч. Если Бэкхён предугадал его действие, то почему же он не сворачивает в сторону? — Сверни, прошу, сверни, — шепчет Чанёль, чувствуя, как крепко руки сжимают крепкую биту. — Почему же ты не спасаешься? Он всматривается в чужое лицо. Напряженное, немного бледное от испуга, но такое же целеустремленное. — Ты же знаешь, что будет, если в тебя попадёт мяч, — шепчет Чанёль, рассчитывая удар. Сотрясение — это лучшее, что может его ждать от столкновения такой силы. Можно было бы надеяться на промах, но… Чанёль никогда не промахивается. Чанёль чувствует, как по мере приближения мяча ускоряется пульс и обостряются все чувства. Противоречивые эмоции рвут его на части. Он знает, что должен сбить ловца, иначе проиграет команда. Иначе они проиграют кубок года Слизерину. Чанёль делает взмах и замирает, чувствуя, как немеют руку, потому что понимает, что он просто не может замахнуться. Он видит, как бладжер стремительно приближается. Как через вату слышит комментарии в рупор от Минсока. Но… но ничего не может поделать. Он смотрит на Бэкхёна, который несётся за снитчем. «Я не могу его сбить». Перед глазами тут же встает изломанное тело от сильного удара мяча. Разве Чанёль бы пошел на такое? На такое против Бэкхёна? Будь на этом месте кто угодно, Чанёл бы сбил во имя своей прямой обязанности. Но то, что Бэкхён может пострадать… Сама мысль об этом царапает что-то внутри. И… Чанёль слышит, как хрустит что-то в рёбрах, когда бладжер со всей силы врезается ему в грудь. Боль оглушает так внезапно, как будто кроме неё никогда ничего не существовало. Теряя сознание, Чанёль успевает подумать, что, будь тут Кенсу, он бы никогда не допусил подобное. Просчитал бы всё на пару шагов вперёд и пустил бы в бладжер каким-нибудь заклинанием. И пусть бы потом ему за это влетело. Он никогда не позволил бы Чанёлю пострадать от собственной беспомощности. Кенсу бы всё предотвратил. Но сегодня на поле его не было. И никто не спас Чанёля от собственных ошибок. — Бён Бэкхён ловит снитч. Слизерин выигрывает кубок года. Последнее, что слышит Чанёль, прежде чем теряет сознание, ударившись о песочный пол.

***

Бэкхёну хотелось веселиться, но то и дело перед глазами всплывал тот взгляд Чанёля, который Бэк умудрился уловить на поле. Его тревожило то, что он в нём увидел. Там не было равнодушия или ненависти. Там была какая-то забота и спокойствие. На что этот идиот надеется? Почему эти взгляды так тревожат его? Бэкхён злится и, вскрыв крышку, трясущимися руками начинает пить огневиски прямо из горла. Победа оказалась горше поражения, когда снитч замер в похолодевших от испуга пальцах. Может, надо было свернуть? Бэкхён делает новый глубокий глоток. Забыться. Вот, что ему сегодня хотелось. Вычеркнуть Чанёля из памяти потому что он принёс слишком много боли. Потому что предал, потому что, потому что… Бэкхёна бесило то, что Чанёль начал смотреть на него по-другому. Его выводили эти взгляды. Потому что когда на тебя смотрят так, то оставаться безразличным не получается. Не давай ссслабину. Лучше разззвейсся. Бэкхёну всё равно, что огневиски обжигает горло, и что это глупо, убегать от проблем, а не решать их. Но он хочет позволить себе хоть один день не думать, не мыслить, просто напиться. Отпраздновать заслуженную победу. — Чёртов Пак, — шипит Бэкхён, стукая бутылкой о стол. — Проваливай из моей головы. Выметайся. Сехун только хмыкает где-то над ухом, подавая очередную бутылку. Бэкхён мнется несколько мгновений, но его тут же подначивают, предлагая продолжать. — Давай, Бён. Неужели трусишь. Бэкхён не берется на «слабо», но замечая в глазах Сехуна игривый огонек, почему-то решает, что может уступить хотя бы раз. Слизерин ничего ему не сделает, потому что он настоящая часть этого факультета. Бэкхён не боится. Бэкхён уже вновь пьёт огневиски из горла. Оно щиплет губы, раздирает нежную кожу горла, но Бэкхён упрямо им давится и пьет. Тонкая струйка горячительного бежит из уголка губ под одобрительный гул слизеринской гостиной, полной людей. Бэкхёну хлопают, орут, подначивают. А значит он делает все правильно. Сехун наблюдает за всем этим с легким чувством гордости, с наслаждением, понимая, что именно он и никто иной привел Бэкхёна на факультет. Он нашел этого мальчишку, который теперь внушает уважение и восхищение одним своим видом. Слизерин идет Бэкхёну намного больше Гриффиндора. Он расцветает тут. И Сехун уверен, что это видит не он один. — Послушай, Сехун, ему уже хватит, — дёргая слизеринца за край мантии, настоятельно просит Крис. Не заметить покровительственную улыбку Сехуна и не понять, что это его рук дело очень сложно. — Пусть развлекается, это его победа, — Сехун отмахивается. Взгляд его сфокусирован на тонкой фигуре в изумрудной мантии, на точеных чертах лица. Чем-то они с Луханом похожи, только в Бэкхёне есть то самое, змеиное, невозможное. Интересно, он тоже теплый? — Боже, да ты тоже пьян, Сехун. Я ещё никогда не видел тебя в таком состоянии. Бэкхёну алкоголь бьет в голову, кружит и отключает разум. Бэкхёну взгляд сехунов — что еще одна порция огневиски. Вероятно, настоящее веселье на вкус похоже на терпкий змеиный яд, который они все называют отвратительным пойлом, но продолжают наливать одну за одной. Насколько отвратительно сейчас думать о Чанёле? Бэкхён упирается в Сехуна затылком, чувствуя спиной тепло его тела, а на виске — чужое дыхание. Затылок касается плеча и Бэкхён поднимает взгляд, смотря расфокусированным взглядом на слизеринского наследника. Сехун тоже наблюдает. Когда их взгляды пересекаются в воздухе появляется иска. Растущее напряжение, которое электризует Бэкхёна, простреливает Сехуна насквозь. Что там Ифань говорил? Кому-то хватит? Сехун усмехается. — Пойдем со мной? Выпьем наедине? — Сехун цепляет пальцами чужой подбородок, заставляя еще сильнее задирать голову. Бэкхён просто кивает, да кончиком языка облизывает собственные губы. Исчезают в подземных тоннелях они почти незаметно: Крис недовольно хмурит брови и провожает их тяжелым, полным упреков, взглядом. Ему бы стоило напомнить Сехуну о Лухане, а Бэкхёну о Чанёле. Ему бы стоило… Но он этого не сделал. Потому что, в конце концов, это совсем не его дело.

***

Бэкхёну хочется целоваться, а ещё стереть из воспоминаний прикосновения чужих знакомых рук. Только бы не помнить взгляд Чанёля, только бы не ощущать вкус его поцелуев. Именно поэтому, когда в безлюдном коридоре Сехун вдруг прижимает его к себе, Бэкхён сам первый впивается в губы и почти рычит. Сехун ведёт умело, властно, и в его действиях нет ни намёка на нежность. Лишь какая-то приятная, чуть грубоватая власть. Это отличается от того, к чему Бён Бэкхён привык. И это ему нравится. К чёрту прошлое. Бэкхён больше не хочет думать. Бэкхён хочет, чтобы руки Сехуна и дальше с такой же силой сжимали его бедра, забирались под теплый зеленый свитер. Алкоголь в крови разъедает вены и остатки разума, выходит наружу сбитым дыханием от прикосновений: Сехун слишком хорошо знает, что должен делать. Он стискивает с Бэкхёна одежду, подталкивая в сторону ближайшей стены и молчит, только грубо кусает шею, оставляя на ней метки. Этой силы недостаточно, чтобы наутро остались следы, но вполне хватает для того, чтобы Бэкхён шипел недовольно, сжимая белесые волосы. Это все не похоже на то, что они когда-либо делали с Чанёлем. Сехун тут берет на себя всю инициативу и нежность его если и есть, то на губах отдает горькой злостью, когда он сильно сжимает зубами кожу на шее, кусая. Лопатки Бэкхёна прижимаются к холодной стене и в несколько секунд ладони Сехуна подхватывают под бедра, заставляя, в поисках точки опоры, опереться на его плечи руками. Неприятно. Или? — Сехун… — Молчи. Боль провоцирует возбуждение. Это ненормально. Для Бэкхёна это не в порядке вещей. Впрочем, он никогда не думал, что будет путаться пальцами в сехуновых волосах, стремясь ответить тем же, ужалить посильнее. У него губы болят из-за постоянных поцелуев; они не целуются, даря друг другу любовь, они сражаются. Каждое новое прикосновение — электрический разряд, вспышка ненависти, которая должна быть направлена на кого-то другого. Бэкхёну жарко не смотря на то, что единственное, что на нем осталось — брюки. Но с ними Сехун тоже совсем скоро расправится. У Бэкхёна сознание где-то не здесь, он контролирует себя плохо, откликается эмоциями, закрыв глаза. Раз. Его разворачивают. Лоб упирается в неровный камень, ладони мажут по стене. Руки Сехуна сжимают бедра, касаются пальцами тазобедренных косточек и шорох спадающей вниз одежды подсказывает, что Бэкхён был прав. Если открыть глаза, то мир плывет. Два. Есть… нетерпение. Он не хочет видеть себя глазами Сехуна, но знает точно, что влажные прикосновения между сведенными лопатками — это ленивые поцелуи, которые оставят после себя распустившиеся красными розами метки, а щекотное чувство в паху — это когда Сехун его дразнит, играя, словно с игрушкой. — Не тяни время, — Бэкхён рычит. Бэкхён вскидывает голову, чтобы тут же услышать смешок. — Какой нетерпеливый. Со своим Чанёлем таким же был непокладистым? Три. — Тебя это не касается, — внезапно рявкает Бэкхён. Сехун только хмыкает. — Да, ты прав. Теперь ты мой Бэкхён пьян, Бэкхён сам согласился, Бэкхёну наплевать. Сехун ни разу не нежен, Сехун плюет на то, что без подготовки он причинит только боль, Сехун делает то, что хочет делать. Потому что в его руках очередная игрушка, у этой игрушки лицо — идеальнее не сыскать, а характер, надломанный, будет слеплен таким, каким он захочет. Бэкхён глухо стонет, разгоряченным лбом прижимаясь к холодному камню и пытается привыкнуть к новым ощущениям, к боли, которая тупо пульсирует где-то внутри вместе с Сехуном. Сехун начинает двигаться рывками и каждое движение — сжатые губы, прокусанные до крови. Каждое движение — тихие стоны, которые Бэкхён не может контролировать. Он привыкнет. Он уже привык. Достаточно, чтобы получать от этого удовольствие. — Назови мое имя, — толчок. Пальцы Сехуна сжимают темные локоны, оттягивают голову назад, заставляя принять неудобную, неестественную позу, — назови мое имя, Бэкхён. Бэкхён молчит несколько секунд, видя перед глазами совсем другое лицо, прежде чем произнести: — О Сехун.

***

Сехун протягивает Бэкхёну свою мантию, потому что второпях тот не взял из гостиной ничего, кроме тонкого свитера, но она совсем не приносит тепла. Бэкхён, сидящий на коленях, чувствует только головную боль, холод и презрение к самому себе. Алкогольное опьянение развеивается, словно страшный сон и вместе с тем, как проясняется рассудок, дышать становится все тяжелее. Бэкхён помнит каждую деталь и чем яснее становятся подробности, тем сильнее дрожат ладони. Он вскидывает голову, стараясь рассмотреть взгляд сехуновых глаз. То, что они сделали… Зачем? Но в чужом взгляде только и есть, что болезненная обреченность. Между ними давно взаимное притяжение и искрящийся воздух — Бэкхён не идиот, чтобы не чувствовать этого. Но у них нет любви, о ней смешно говорить. Между ними только влечение, которому никто не пытался сопротивляться. Жажда владеть, потому что это доступно. И потому что это не больно. Но и не правильно. — Нет… — шепчет Бэкхён. Тошнота накрывает его. Ненависть. Презрение. Отчаяние. Господи, что же он натворил? От самого себя становится настолько противно, что Бэкхён давится болезненным спазмом. Хочется блевать. — Мы не могли этого сделать… почему ты не остановился? — Бэкхён так пристально смотрит в Сехуна, что последнему становится еще более некомфортно. Сехун — не последняя соломинка, способная спасти утопающего. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. — Нет, Бэкхён. Ты сам не захотел остановиться. Почему же я должен был тебя тормозить? Это была твоя воля, твое желание. Я просто согласился его исполнить. Не ты ли хотел забыться? Бэкхён вздрагивает, чувствуя, как каждое слово оставляет после себя ранение. Но в Сехуне что-то не так. Словно… Словно он тоже в отчаянии. Только пытается скрыть. Вот и всё. Иначе отчего его голос, обычно настолько язвительный и полный яда, вдруг кажется блеклым и пустым? — Ты… я… это все ошибка… Одна ошибка… Это не то, что может помочь. Бэкхён лепечет себе под нос, не замечая момента, когда Сехун меняется в лице. Тот усмехается ломанно и как-то разбито. Бэкхён не понимает, но чувствует, что впервые видит какого-то другого Сехуна. Не такого, к которому привык. И это, видимо, вторая его грань. Уязвимая. Та, что обычно сидит глубоко внутри. Нельзя быть ледяным монстром вечно, если у тебя есть сердце. И, видимо, у Сехуна оно всё же есть. Бэкхён смотрит на изумрудный оттенок на собственных плечах, чувствует вокруг себя поглощающий запах Сехуна и пытается, отчаянно пытается найти себе оправдание. Только оправданий никаких нет. — Это всё из-за Пака, — утверждает Сехун, даже не спрашивая. — Он тебя предал, а ты всё равно бежишь к нему, как послушная шавка. Ты до сих пор не избавился от своей привязанности, Бэкхён. Он тебя уничтожил, а ты всё равно его любишь, пусть и пытаешься скрыть. Не ври мне. Не пытайся даже мне врать. Чего же ты теперь боишься? Разве ты должен ему что-то? Тебя бросили, Бэкхён. Лучше бы О Сехун дал ему пощечину, чем посмел бы произнести это вслух. Слова разъедают Бэкхёна изнутри, а наконец-то высказанное «он тебя бросил» корежит то, что удалось выстроить. Зачем? Зачем? Зачем? Бэкхён испуганно сжимает собственные предплечья, пытаясь встать на дрожащих ногах. — Заткнись! Тебе ли говорить мне о верности?! О Лухане и его чувствах ты вообще не подумал, — удар в ответ на удар. Бэкхён будет кусаться, если необходимо. Он сможет перегрызть Сехуну глотку. А потом, вероятно, сделает то же самое с собой, потому что это… — Не смей! — голос Сехуна становится выше, сильнее и намного опаснее. В глазах вспыхивает… боль? Бэкхёну наплевать, о чем Сехун сожалеет, потому что самому Сехуну наплевать на Бэкхёна. Между ними — ничего кроме притяжения на физическом уровне, которое можно игнорировать, которое они всегда игнорировали. Потому что всегда — абсолютно всегда — Бён Бэкхён любил только Пак Чанёля, а О Сехун… Так вот в чем дело… — Что? Не сметь упоминать его сейчас? Разве ты думал о нём минуту назад? Перестань мной командовать, Сехун. Я здесь уже не гость. Я часть факультета. А ты всё продолжаешь перекрывать мне кислород. Я виноват. Я знаю, что я виноват. Но ты теперь получил все, что хотел, так чего же еще тебе от меня нужно? — как жить теперь со своими чувствами Бэкхён не знает. Он не просто предал однажды, он теперь дважды предатель, готовый поставить на себе клеймо. Взгляд Чанёля, полный доверия, его теплые руки, когда он ерошил бэкхёновы волосы, тихое признание в любви… Ты, Бён Бэкхён, монстр. Ты все перечеркнул самостоятельно. Оставайся с такими же монстрами там, где тебе самое место. — Если тобой не управлять, ты всё уничтожишь. Ты сам себя не контролируешь. А ты, О Сехун, контролируешь себя? Это твой хваленый контроль? Но Бэкхён поджимает губы. Сехун знает его лучше, чем кто-либо по одной простой причине: он сам такой же. Оба они, сгнившие внутри, теперь разобраны на части. Бэкхён усмехается. — Ты не спасаешь меня, Сехун. Ты из одного дна тянешь меня в другое. Бэкхён находит в себе силы для того, чтобы запахнувшись поглубже в чужую мантию, развернуться и уйти. Слизеринские коридоры, ставшие уже родными и привычными, ведут его куда-то вперед, только в них почему-то ужасно холодно и мерзко. Запах Сехуна тянется за Бэкхёном шлейфом, но взгляд чужих глаз остается позади, за поворотом. Огневиски на языке горчит также, как чужие поцелуй. Шея горит от меток принадлежности. Бэкхён точно знает только одно — он должен все исправить. Или, хотя бы, попытаться найти свой шанс на искупление.

***

В больничном крыле пахнет травами и медикаментами. Найти Чанёля труда не составляет, после матча тут только один пострадавший и он спрятан за шторкой, чтобы его никто не беспокоил. Ноги сами приводя сюда. А может быть, все дело в сердце, которое отзывается в Бэкхёне нестерпимой болью. Бэкхён аккуратно садится около Чанёля, вглядываясь в его черты. Он не понимает, почему тот не забросил попыток начать с ним всё заново, если сам же поставил крест. Впрочем, теперь уже и не важно? Бэкхён не сдерживается и мягко проводит кончиками пальцев по лбу, убирая пряди непослушных волос. По лицу скользит печальная улыбка. Хорошо, что Чанёль, убаюканный лекарствами, спит. Вряд ли он сможет почувствовать эти прикосновения. — Ты такой идиот, Чанёль, — шепчет Бэкхён. — Почему после всего того, что я тебе наговорил, у тебя рука не поднялась меня сбить? — и тут же хмурится, одергивая руку. А имеет ли он право теперь к нему прикасаться? Чанёль — это боль и слабость. Это прошлое, которое надо было бы вычеркнуть. Он собирается подняться, но Чанёль вдруг вздрагивает и сонно открывает глаза. На секунду Бэкхёна охватывает паника. Он не был так близко с Чанёлем уже очень долго. — Ты мне снишься? — сонно спрашивает Чанёль, прищуриваясь Есть всего секунда, чтобы сориентироваться. — Конечно, — спокойно отвечает Бэкхён, склоняя голову к плечу, — разве настоящий Бэкхён разговаривал бы с тобой так спокойно? Чанёль сонно улыбается и тянет руку вперёд, теплыми пальцами касаясь щеки. Бэкхёна прошибает ток. Прикосновение не то, чтобы неприятное, просто позабытое, слишком нежное и такое… в тайне желанное. Несмотря на то, что Бэкхён не заслужил, он ведь может… наслаждаться им, пока есть такая возможность? Это — всего лишь очередная сделка с совестью. Больше он не будет. — Странно, обычно, если ты приходишь ко мне во снах, ты выглядишь, как гриффиндорский Бэкхён и много улыбаешься, а не вот так вот грустишь. Бэкхён вдруг остро ощущает на своих плечах ярко-зеленый плащ Сехуна и нашивку со змеей. Сердце пропускает удар, во рту тут же становится сухо. Он размышляет несколько секунд, прежде чем осторожно задать вопрос: — Тебе неприятно видеть меня вот таким? И на него Чанёль отвечает почти сразу, с легкой полуулыбкой. — На самом деле нет. Какая разница, как выглядит человек, если я его любым люблю? Бэкхён распахивает глаза и всё-таки резко встаёт, отшатываясь от прикосновения. Слова отдаются сердцебиением и подскочившим пульсом. Глаза тут же начинает остро резать. А слышать это, оказывается, намного больнее, когда знаешь, что совсем не заслужил той любви. — Ты скоро проснёшься, мне пора. Бэкхён разворачивается, чтобы уйти, но Чанёль перехватывает его за руку и вдруг становится серьёзным. — Если я тебя попрошу, ты сможешь это для меня сделать? Чанёль говорит так серьезно, что Бэкхён вынужден остановиться. Он чуть поворачивает голову, смотря на чужое обеспокоенное лицо и, медля, все-таки произносит: — Мы в твоём сне. Я сделаю всё, что смогу. — Если сможешь, то передай настоящему Бэкхёну, что я прошу у него прощение. И что я на всё пойду, лишь бы, однажды, он просто меня выслушал. У Бэкхёна не хватает душевных сил, чтобы хоть что-то ответить. И он просто кивает пару раз. Чанёль прикрывает глаза и, кажется, почти сразу засыпает. Его хватка на руке ослабевает и Бэкхёну удается выскользнуть. На душе становится вдвойне паршиво. А огонь ненависти вдруг вспыхивает ярче, но образ Чанёля при этом не искажается и не гаснет. Бэкхён замирает. Впервые он понимает, почему действительно встал на этот скользкий путь. Не из-за ненависти к отцу, Чанёлю или Сехуну. Нет. У Бэкхёна всегда был человек, которого он ненавидел больше всех остальных. Сущность, рождающая в нём двойственность. Бэкхён сам по себе никогда не был цельным. Ни до того рокового дня, ни после. В нём всегда были сущности, которые старались, вместо того, чтобы объединиться, друг друга изжить. И поэтому ему стало всё равно на последствия от тёмной магии, на репутацию, поэтому он позволил себе себя разрушать, позволил Сехуну властвовать, целовать. Он, сам не осознавая, полностью погрузился в новую, ожесточенную войну. С самим собой. Бэкхён резко хватается на подоконник, когда на него находит осознание: Всю свою сознательную жизнь он ненавидит самого себя.