невесомая нежность

Чанёль целует жестче, не желая отпускать, нити жгут больнее уже оставляя волдыри на коже, но все это меркнет на фоне чувства, похожего на угрызения совести, раздирающее внутренности и кричащее, что-то о неправильности ситуации. «Я сам же все разрушаю. Я не лучше, чем он. Предавать — это больно». Отпрянув друг от друга, парни сжимаются от невыносимой боли, такой сильной что, кажется, тело ломается изнутри, хотя на деле оставляет его обездвиженным. — Я так давно хотел что-нибудь почувствовать, а оказалось, чтобы ощутить боль нужно лишь поцеловать тебя, — Кёнсу смеется от такой иронии, замечая, как нити обоих начинают обугливаться и опадать на белый снег серым пеплом. — Это конец? — Похоже на то, — Чанёль старается улыбнуться сквозь невыносимую боль. — Э, нет, ребятки. Еще не конец, — неожиданный голос заставляет встрепенутся обоих, но боль, словно, приковывает две души к скамье, оставляя возможность лишь смотреть на обладателя грубого голоса, появившегося так внезапно. Кёнсу чувствует тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд, от которого закипает кровь в жилах даже у такой, почти мертвой души. — Ты еще кто? — До изо всех сил пытается выговорить слова, но выходит не совсем хорошо. — Поверь, от того, что я скажу тебе свое имя, ничего не изменится. А теперь, если позволите, я заберу это, — неизвестный хватает рукой несколько чанелевских нитей, исходящих из самого сердца, те, что еще не успели загореться и одним резким движением, вырывает их с корнем. Кёнсу не понимает принадлежал ли, прозвучавший только что невыносимый крик боли Чанёлю или же ему самому, но прекрасно ощущает, с какой силой Чанёль сжимает его руку и, смотря сквозь пелену слез, пытается расслышать как Чанёль, обращаясь к нему, шепчет едва различимое «хорошо. У тебя все будет хорошо». Кёнсу успевает разглядеть из-под полуопущенных век лишь руку в черной кожаной перчатке, хватающую его нити и вырывающую их с силой. Крик, страх и болезненная темнота — вот, что остается, когда нить, ведущая к жизни, обрывается. Кёнсу проваливается в самую глубь темноты, он уже давно ненавидит осточертевший черный цвет. «Эти нити связывают тебя с человеком, если ваша любовь сильна и нерушима» Слова Чондэ невольно всплывают в голове, когда Кёнсу видит небольшую тонкую нить, идущую из самого сердца и растущую, все быстрее. — Я же говорил не выходить без меня. А ты счастливчик, До Кёнсу, — потоптавшись на месте, Чондэ отходит от злосчастной скамейки, принявшей на себя тело мертвой души, парня с красными волосами. Громкий писк аппаратов и приборов заполняет палату, разрушая привыкшую тишину. Слишком тяжело поднять веки. Продолжительные усилия приносят свои плоды, все черное, постепенно уходит на второй план, расплываясь большим количеством белых пятен, а затем и цветных, формирующихся в чьи-то слишком расплывчатые очертания. Образы то близкие, то далекие, их то много, то один. Но в голове крутится лишь одно желание «выключите свет». В этот раз, открывая глаза Кёнсу видит образы людей в белых халатах, один из образов тянет руки и приближаясь, что-то говорит. Невозможно разобрать его слов, ведь дикая головная боль и звон в ушах мешают слушать. Долго держать глаза открытыми нет сил, они болят от слишком ярких цветов. — Кёнсу, ты меня слышишь? — лишь расслышав слова, Кёнсу понимает, что уже довольно долго смотрит в лицо человеку напротив, с трудом узнавая черты, перебирая в памяти имена. «О Сехун» «Да. Слышу» В горле пересохло, мучает жуткая жажда, а с губ слетает лишь шепот незаконченных слов. Кажется, даже думать больно, болит абсолютно все, словно каток проехался несколько раз, оставив лужицу, способную мыслить. — Чон… -Тише, тише, я здесь. Все хорошо, — нежная улыбка и теплая ладонь, прижимающаяся к щеке приносят успокаивающее действие. Проснувшись среди ночи, Кёнсу видит как Чонин задремал, положив голову на его больничную кровать, а отец, заботливо укрытый покрывалом спит в кресле возле окна. «Я видел твоих маму и папу» Кёнсу вспоминает странную фразу, сказанную Чанёлем. Он так и не сказал, что такого не может быть, ведь у него нет мамы. Уже 11 лет нет. Чанёль. Что же с ним случилось? Воспоминания разом заполняют мысли Кёнсу, так много вопросов, на которые неоткуда взять ответы. Кёнсу вспоминаются сцены разочарования, боли, предательства, ненависти, нежности, убийства, в конце концов, задыхаясь от нахлынувшего, он лишь беззвучно плачет, смотря в потолок, недоумевая, от радости это или же от беспокойства, что все может повториться. «Неужели все закончилось?» Кёнсу пытается изо всех сил улыбнуться, наконец, придя к выводу о том, что это был дурной сон, 4 месяца долгого сна. Но вкус такой долгожданной свободы почему-то оказывается горьким и слегка солоноватым. Наверное, потому что Кёнсу случайно нащупывает на своем запястье странную вещь. Он никогда не носил браслеты. Пока Чанёль не подарил. Страх сковывает внутренности и застыв в ужасе, До разглядывает браслет из красных ниточек, что на его руке. Точно такой же, как в том странном сне. Воспоминания о предательстве начинают мучить на второй день после пробуждения. Но ни ненависть, ни злоба не беспокоят, только совесть грызет подкорку мозга, желая, высказать свое недовольство. Когда речь Кёнсу начинает походить на человеческую, он дождавшись момента, когда До старший и врачи оставят их с Чонином наедине, решает спросить. — Чонин, а Бекхён не зайдет? — Кто? — Кёнсу ловит на себе непонимающий взгляд, от чего внутри вспыхивает искорка ненависти. — Я все знаю и, похоже…я не уверен, но похоже, что я поступил так же, как и ты. Я бы все же хотел, чтобы он зашел, — Кёнсу тупит взгляд в свои руки, что сжимают теплое одеяло, нервничая и совсем еще не зная, что сказать Бекхёну. Чонин жадно жующий свой бутерброд, откладывает его обратно в контейнер и садится рядом с кроватью, предварительно отряхнув руки. — Кёнсу, скажи мне, кто такой Бекхён? Кёнсу потряхивает от такой искусной актерской игры. — Не прикидывайся, я все знаю. И как он к тебе приходил. И как ты его целовал. Я это все видел. Все, понимаешь? Я был все это время здесь, я так кричал, а ты не слышал, — Кёнсу отчетливо выговаривал каждое слово, пока слезы начинали подступать к глазам. — Кёнсу, родной, — Чонин с жалобным взглядом хватает лицо До ладонями. — Что же ты говоришь? Ты же все время спал. Это был сон, тебе все приснилось. Не упрекай меня, пожалуйста, в том, чего не было. Ты же знаешь, я люблю только тебя, а я все время был здесь. — Ты врешь, — искорки ненависти уже вовсю пляшут в глазах До. — Я признаю, я совершил ошибку, я поцеловал Чанёля, но только потому, что ты меня предал. Найди мужество признаться. — Кёнсу, никто никого не предавал. Пойми же, я так ждал, когда ты проснешься, каждый день был здесь. — Это не так, ты мне врешь, врешь… — накрываясь одеялом с головой, Кёнсу льет крокодильи слезы, не понимая, как же так? Что же тогда было правдой, а что сном? Как разобраться в происходящем, если никто не верит тебе? Пока его голову заполняют новые вопросы, Чонин нежно поглаживает его, выглядывающую макушку из-под одеяла, шепча простые слова, от которых страдания лишь усиливаются «хорошо. У нас будет все хорошо». За 4 месяца с лишним пребывания в коме, мышцы совсем атрофировались. Неделя уходит на то, чтобы заново научится держать ложку в руках, палочки все еще выходит держать с трудом. 10 дней уходит на то, чтобы научится вставать с пастели, не упав при этом. 13 дней уходит, чтобы научится доходить до подоконника. Держась руками за белый подоконник, Кёнсу выглядывает на улицу, мечтая о моменте выписки, любуясь снегом, что тает на улицах, капелью, что капает с крыш и солнцем, что теплым лучом освещает лицо. Он теребит в руках засыхающий букет красных тюльпанов. Воспоминание приходит быстро, резко. Кёнсу мгновенно одергивает руку от букета. — Чонин? — До не разворачивается к лежащему на кровати Чонину, который читает, по видимому, слишком скучную книгу, судя по его зеваниям. — Да? — Когда ты купил цветы? — О, это правда странное стечение обстоятельств, я купил их с утра, в тот день, когда ты проснулся, — довольный, что его знак внимания заметили, Чонин завороженно любуется своим лохматым чудом. — Были ведь желтые хризантемы, — До шепчет тихо, поэтому Чонину приходится встать с кровати и подойти ближе. — Что ты сказал? — Желтые…хризантемы желтые… — Ты хочешь желтые хризантемы? Хорошо, завтра же, хотя, можно и сегодня. Да, сегодня же съезжу и куплю, все равно эти уже завя… — Они желтые! — Чонин вглядывается в помутневшие глаза До, которые кажутся еще больше обычного. — Да, да, я понял, будут желтые. — Были хризантемы, не гребаные фиалки! — Чонин обнимает, успокаивая, пока Кёнсу кричит и сжимает его рубашку. — Тише, тише… — Откуда? Откуда я знаю? — До шепчет тихо, спрашивая только себя. — В тот день я ведь был с Чанёлем, я ведь не мог знать, куда ты поедешь. Я не мог знать, какие цветы ты купишь, я не мог знать, черт возьми, что ты их вообще купишь. — Кёнсу, мне нужно уйти не надолго, — целуя в щеку До, Чонин, следом, прощается с отцом Кёнсу. — Я смотрю, вы здорово подружились, — стоять у подоконника вошло у Кёнсу в привычку, желая скорее восстановится. — Раньше такого не сказал бы о вас, — Кёнсу рассматривает своего отца, сидящего в кресле, кажется, на его волосах прибавилось седых прядей. — Да, это правда. Чонин хорошо заботился о тебе и сейчас продолжает. Для него твоя палата вторым домом стала… Хочу извиниться, я не мог постоянно присматривать за тобой, а Чонин как-то всегда находил время. Негоже отцу так думать, но однажды, у меня была мысль, что ты не выберешься, только Чонин никогда не сомневался и меня переубедил. Он всегда ждал и верил в тебя. — За что же ты извиняешься? Это не страшно…я тоже думал, что не выберусь. Но Чонин всегда был здесь? — Да, каждый день. Тогда-то я и понял, как же сильно он любит тебя. Он всегда повторял это, а люди в коме же все слышат, нам так врач сказала, думаю, благодаря ему ты выкарабкался. Он у тебя и правда, хороший. — Да, это точно, — Кёнсу рассматривает пол под своими ногами, а через секунду, словно, набравшись смелости, срывается с места, разом чуть не впечатываясь в стену, но ловко уворачиваясь и держась за стены, выбегает из палаты. — Кёнсу! Тебе нельзя …бегать, — отец быстро поднимается, следуя за сыном. У Кёнсу перед глазами все плывет, но он высматривает таблички на дверях соседних палат, думая «какая именно?» Открыв, соседнюю справа дверь, Кёнсу встречается взглядом с молодой девушкой, задорно смеющейся со своим ребенком. В сердце екает, но это не та дверь. -Кёнсу? Да что с тобой? — отец извиняясь, закрывает дверь обхватывая сына за плечи и ведя к их палате. -Нет, ты не понимаешь. Мне надо к Чанёлю. Мне надо найти Чанёля. — Сынок, ты же никого здесь не знаешь. Кто такой Чанёль? — вырвавшись из объятий Кёнсу стремительно двигается к другой двери, пытаясь передвигаться, не до конца разработанными ногами, как можно быстрее. — Доктор О! — отец замечает в конце коридора друга сына и зовет, махая рукой. Кёнсу застывает на пороге, когда понимает, что и эта дверь не та. — Кёнсу, что происходит? — Сехун держит за запястье До. — Где Чанёль? — Кёнсу жадно вглядывается в каждого идущего по коридору. — Кто такой Чанёль? — Ты не можешь этого не знать! Он сейчас в соседней палате! — но через мгновение, Кёнсу только тише продолжает, когда в голове проносится крик Чанёля. — Или был в соседней палате… Он тоже был тогда в метро, в аварии. — Чанёль говоришь? Иди к себе, а я поищу Чанёля и приведу его, — Кёнсу не доверяет словам друга, но слушается, дожидаясь его возвращения в своей палате. Три стука и дверь отворяется. — А где Чанёль? — Кёнсу смотрит в лицо Сехуна, у того и так оно всегда кирпичом, однако, сейчас еще хуже. — Понимаешь… — Только не говори, что он умер! — Кёнсу чувствует как на глаза накатывают слезы. — К сожалению, придется, — До мотает головой и шепча что-то вроде «как же так?», «я думал он тоже выжил» — Кёнсу, мне жаль, — Сехун кладет свою ладонь на плечо Кёнсу. — Даже привези мы его в больницу, он бы не выжил. Плач сменяется молчанием. — Что значит, не выжил бы? Что значит «привези мы его в больницу»? — Тут пометка, что его смерть была мгновенной, кажется, ему обломки попали по голове. — Какие к черту обломки? Он был в соседней палате! — Кёнсу, он никогда там не был. Он погиб в аварии, — Кёнсу отходит дальше от Сехуна, отказываясь верить в происходящее, потому что не понятно, что же вообще происходит. Если все было сном, почему на его руке до сих пор красуется браслет, любезно подаренный Чанёлем, всегда задорно смеющимся гитаристом? Кёнсу все больше зарывается в одеяло, сбегая от настоящего и пытаясь разобраться в прошлом. Все накипевшее разом накатывает, разбивая все мысли и все теории, что он уже выстроил. Не сходится, ничего не сходится.Какой тогда мир правильный? И где тогда реальность?