невесомая нежность

— Чонин? Зачем это? — Бекхён указывает на небольшой букет желтых хризантем, который покоится в руках Чонина. — Для Кёнсу, — по пути в больницу, Ким настоял на покупке цветов. — Ты довольно долго этого не делал, — Чонин поджимает губы и кивает в знак согласия. Стоя в цветочном ларьке, он выбирал букет с мыслью, что хочет загладить вину, совесть не позволяла оставить все как есть, поцелуй был и этого не изменить. Он корил себя за то, что поддался искушению, за то, что не устоял. Но именно после этого Чонин словно очнулся, несколько месяцев он метался между вариантом попытаться заполнить образовавшуюся пустоту чем-то или же кем-то другим и ждать, ждать и верить, что произойдет чудо. Сегодня же все изменилось. Стоило Чонину увидеть букет, на его лице образовалась улыбка. Он представлял как улыбается Кёнсу, такой теплой, до боли родной улыбкой, поэтому ожидание хоть до скончания веков оказалось наиболее предпочтительным. Сегодня все изменилось, сегодня Чонин верит в чудо как никогда раньше, пылая от переполняющего его нутро чувства, которое месяцами копилось и готово вырваться наружу. Кёнсу с интересом разглядывает обитателей паба. Удивительно то, что почти все собравшиеся имеют красные ниточки, у кого-то они ярче, у кого-то бледнее, есть нити те, что длиннее и короче. «Какой же это все-таки странный и удивительный мир» — думает До, обращая внимание, на невероятно теплую, но с долей тоски, атмосферу. — Кёнсу, ты пока осваивайся, пообщайся с людьми, в конце концов, — ближе наклоняясь к уху До, Чондэ произносит немного тише. — Общение тебе сейчас не повредит, в прочем, как и всем, кто здесь находится. Мне нужно уладить кое-какие дела. Но, Кёнсу, прошу тебя, не выходи от сюда без меня. — Да, брось, я тебе не ребенок, — До закатывает глаза, всем видом показывая свое недовольство, но тут же пронзительный взгляд Чондэ заставляет съежиться. — Я тебя предупредил, — серьезность Чондэ пугает, но вмиг изменившись в лице и привычно улыбнувшись, он выходит из заведения. Неизвестная обстановка всегда пугала Кёнсу и вызывала некий дискомфорт. Выйти из своей зоны комфорта означало стать уязвимым, подвергнуться насмешкам и упрекам со стороны других людей. Еще будучи юношей, общаясь со своими сверстниками, рано или поздно Кёнсу замечал, как некоторые все больше отворачивались от него, узнавая о его странном, не типичном отношении к Чонину. Но сейчас, чувствуя невыносимую потребность человеческого общения, которого последние месяцы он был лишен, Кёнсу с блеском в глазах, готов обнять всех и каждого. Но эта мысль сразу же пресекается, потому что, напротив все еще стоит, задорно улыбаясь, смотря сверху вниз, красноволосый гитарист с забавной шевелюрой торчащей во все стороны, которого обвивают едва заметные, искрящиеся ниточки. — Не хочешь присесть? — Чанёль первым решает разрушить воцарившуюся тишину, указывая на столик возле окна. — Да, — замявшись произнес Кёнсу, все еще рассматривая обстановку заведения. — Я давно не был в подобных местах, — следуя за Чанёлем к столику, Кёнсу думает о том, сможет ли он когда-нибудь прижиться к этому миру и сможет ли заменить кем-то другим Чонина. — А я здесь с самого начала, — Кёнсу кажется эта широкая улыбка никогда не сползает с лица Чанёля. — Я еще в больнице пару раз бывал, а в остальном здесь торчу. — По твоему лучше здесь оставаться, чем в больнице? — А чего хорошего в том, чтобы сидеть и смотреть на свое тело? Да и Бекхён…- на последних словах, Чанёль сверлит взглядом край деревянного столика, тот от старости немного облупился. — Постой, ты сказал Бекхён? — удивление читается в лицах обоих парней. — Ты заешь его? — Немного, — всматриваясь в окно, Кёнсу следит за снежинками, медленно падающими на землю. — Это странно. Он о тебе не рассказывал. — Не то, чтобы я лично с ним знаком, — Кёнсу переводит взгляд от парящих в воздухе снежинок, и людей снующих мимо окон, даже не замечающих этого места, на Чанёля. — Так значит, вот кто лежит в соседней палате и к кому ходит Бекхён. Глаза Чанёля все больше округляются, а улыбка Кёнсу становится шире. — Соседняя палата? Кенсу! А я все думал где же я тебя видел. И тогда в метро и в той палате, где всегда куча народа был ты. — Куча народа? Да там от силы трое заходят, причем один из них врач, второй его парень, а третьему я уже больше не нужен. — Наверное, тебя не было в тот момент, но я точно знаю, что видел твоих родителей и все эти трое тоже были. Ты не подумай ничего такого, просто я не хотел оставаться в своей палате и зашел в твою. — Моих…родителей? — Ну да, это точно были твои мама и отец. — Это странно, — повисшая тишина, создает все большее напряжение, но Чанель искусно ее разбавляет. — Кёнсу, а ты петь умеешь? — напряжение спадает само собой, а До отрывается от своих размышлений. — Еще спрашиваешь, перед тобой один из лучших студентов вокального отделения. — Какая честь, тогда не соизволите спеть вместе со мной для этой прекрасной публики? — задорно-обаятельная улыбка Чанёля, явно не примет отказ, но Кёнсу и не собирается отнекиваться от столь заманчивого предложения. Пение — это то, что он любит по-настоящему, это его страсть и если раньше, до всей этой заварухи с параллельным миром, До пел ежечасно, то после, он не ощущал ни надобности, ни желания. Только вот сегодня, все иначе, сегодня у него есть неутолимая потребность заполнить это заведение своим голосом. Сойдясь на паре песен, что знакомы обоим, они поют одну за другой. На миг Кёнсу даже удается почувствовать себя живым, когда его голос разливается по помещению, дополняемый звуком гитары и немного грубоватым голосом Чанёля. Закрывая глаза, он представляет, что все это - лишь странный сон, чуть затянувшийся и не отпускающий. Кёнсу невольно задумывается, что Чанёль — это тот, человек, что смог скрасить один из сотни черно-белых дней. Он тот человек от которого исходит душевное тепло, даже будучи на краю другого мира, он не теряет себя, словно все в порядке, от этого Кёнсу немного завидно. — Чанёль, а ты не хочешь выйти от сюда? — закончив радовать благодарную публику пением, парни остались сидеть на стульях, посреди маленького подобия сцены. — Смеешься? Похоже, мы застряли в этом мире и, судя по всему надолго, — Чанёль мечтательно поднимает глаза вверх, делая тяжелый вздох. — Да нет, я не об этом. Выйти из бара. — Зачем? И куда мы пойдем? Смотря сквозь то же стекло заведения, Кёнсу завороженным взглядом любуется детьми, что активно скатывают комья белого снега, а его губы расплываются в улыбке. — Пойдем гулять. Глаза Чанёля сверкают, слепой не заметит, как он рад слышать такие слова, мысленно уносясь в переулки заснеженных улиц, где ветер обдувает зимней прохладой лицо. Но не уверенность и беспокойство берут верх. — А как же то, что говорил Чондэ? Люди, которым нужны такие, как мы? — Какая разница? Ты же сам сказал, навряд ли мы выберемся…и ощущение у меня, словно, я уже давно мертв. — Кёнсу, тебе не говорили, что ты — пессимист? — Говорили, но спешу тебя уведомить, я — реалист. — Реалист в параллельной Вселенной, парадоксально, однако. Отчаянье, таившееся в сердцах обоих, давит и угнетает, настаивая на том, что прогулка подарит долгожданную, немного декоративную, но все же свободу. Открывая дверь бара и ступая за порог, Кёнсу прикрывают свои глаза, силясь представить, как прохладный воздух обдувает его лицо, получается это с трудом, но само осознание, что он стали чуть ближе к своей долгожданной свободе, все же греет душу. Чанёль, покачиваясь с пятки на носок и расправив руки, словно крылья, расплывается в улыбке, последовав примеру До. Кёнсу замечает, что с кем-то, кто находится в той же ситуации, что и ты, проще говорить о счастливом прошлом и грустном настоящем. Но разговоры именно с Чанёлем приносят столько радости, что грустное настоящее постепенно заполняется моментами счастья и беззаботности, которые за последние месяцы, Кёнсу видел лишь в мечтах. Кёнсу впервые рад, что может проходить сквозь людей, поэтому, заливаясь смехом, парни не бегут, а скорее, несутся напролом сквозь толпы недовольных и ворчащих людей, вдоль по заснеженному тротуару. По пути свернув за угол, Чанёль останавливается возле некого подобия парка, с несколькими лавочками, фонарями и елями. — Все больше не могу, — оперившись руками о свои колени, Чанёль пытается перевести дыхание, в то время как Кёнсу плюхается на лавочку, что стояла ближе всех. — Ноги длинные, а ты совсем не выносливый, — ухмыляется До, которому кроссы на длинные дистанции всегда давались легко. — Не выносливый говоришь? — Чанёль выпрямляется и прокрутившись вокруг своей оси нагибается и резким движением зачерпнув снег ладонью, замахивается в Кёнсу, после чего голоса и задорный смех превращается лишь в звуки машин, мчащихся по проезжей части. — Так странно, да? — Кёнсу нарушает тишину, наблюдая за тем, как Чанёль недоумевая смотрит перед собой в землю, куда не так давно так и не слепившийся снежок, осыпался сквозь его ладонь множеством хрупких снежинок, не оставив на ладони и мокрого следа. — Мы можем ходить по земле, мы можем лежать в снегу, можем открыть дверь, но не можем дотронуться до человека и даже слепить снежок не в состоянии. — Да уж, — Чанёль присаживается на скамейку слева от Кёнсу. — Это тебе не фильмы про приведений, где они проходят сквозь стены. — Кажется, я к такому никогда не смогу привыкнуть, — на что Чанёль лишь слабо кивает. — А ты, похоже, привык? — Я? — Чанёль выуживая из-под левого рукава толстовки браслет, снимает его с руки и вертит в ладонях. Самый простой браслет из переплетений красных веревочек, скрепленных между собой железными карабинами и маленькой застежкой. — Возможно, и привык. — Красивый, Бекхён подарил? — Кёнсу заинтересованно заглядывает в руки Чанёля. — С чего ты взял? — вопрос вводит Кёнсу в ступор. — А, я просто подумал, парочки обычно же носят такое. — Парочки? Но мы не пара, — Чанёль даже засмеялся от такой глупости. — Я думал…наверное я не так понял все, — Кёнсу скривился в улыбке, думая, почему же Бекхён говорил о них как о паре. — Вот, держи, — неожиданно, вырывая Кёнсу из внутреннего монолога, Чанёль протягивает ему браслет. — Зачем? — удивлению Кёнсу нет предела, вовсе не понимая, зачем это нужно. — Мне просто захотелось тебе его подарить, он простой, но в нем есть какая-то изюминка, как в тебе, — Чанёль берет Кёнсу за запястье, надевая ему браслет. До хотел было что-то сказать, похожее на «это вовсе не нужно» или «он, наверное, важен для тебя», но у него лишь получается завороженно смотреть, как его руки касаются руки Чанёля. Несколько месяцев прикосновения ему были чужды, пока Чондэ однажды не взял его за руку, но здесь что-то другое. Сейчас же, ухватившись ладонью за руку Чанёля, Кёнсу спрашивает лишь одно. — А можно я тебя обниму? Чанёль не может отказать, когда на его уставилась пара больших темных глаз, да и не хочет, поэтому с улыбкой распахивает руки, впуская в объятья благодарного Кёнсу. До сжимает руки сильней, утыкаясь носом в чанелевскую толстовку, шепча слова благодарности то ли за подаренный браслет, то ли за тепло, что он чувствует спустя такое долгое время. Кёнсу чувствует, как чужие губы оставляют поцелуй на его лбу и от этого на его глазах наворачиваются слезы. Отпрянув, Кёнсу смотрит в такие добрые, словно давно знакомые глаза. — Ну и чего ты плачешь? — Чанёль стирает пальцем стекающую по щеке слезинку, а Кёнсу только и может, что мотать головой из стороны в сторону, словно говоря, что все в порядке, все также, не желая расцеплять руки, понимая только, что обратного пути не будет, но его и так нет, а прошлое навсегда останется в прошлом. Следуя лишь собственной потребности в тепле и ласке, Кёнсу тянется к лицу Чанёля, заглядывая в его глаза и расценивая до боли нежный взгляд за знак согласия, он припадает к чужим сухим губам. Незамедлительно следует ответная реакция Чанёля. Он сминает губы До и обнимает еще крепче и лишь тогда Кёнсу ощущает, какую боль приносит поцелуй, когда нити обвивающие их тела, сплетаясь, воедино и искрясь с неимоверной силой, жгут голые участки кожи на руках, оставляя все больше покрасневших ожогов.