За кулисами

Джоанна приезжает в Двенадцатый где-то через пару недель после того, как все более-менее приходит в норму. «Приходит в норму» — это значит, что, наконец-то, заканчивают выносить трупы из развалин домов, магазинов и складов. Улицы Дистрикта покрыты толстым слоем пыли с редкими бордовыми вкраплениями крови, досками, осколками стекла и металла. Дистрикт слишком долго был мёртв и совсем не торопится вновь оживать. — Не знала, что у тебя гости, — говорит Китнисс, увидев Джоанну в кресле. Хеймитч приглашающее машет стаканом: — Пр-п-проходи, детка, и присоединяйся, — пьяно бормочет он и неловко пододвигается на диване, освобождая место. У Джоанны тёмные, блестящие от алкоголя глаза и тонкие губы, сложенные в хищную ухмылку. Он молчит и приподнимает бровь. — Не хочу вспоминать прошлое. — Китнисс вытаскивает тушку кролика и кидает ещё кровоточащее животное на стол. — Кто сказал, что мы вспоминаем? Мы пытаемся забыть. Джоанна хмыкает. — Чего стоишь, огненная девочка, как неприкаянная? Будто не одна из нас. Спорю, если посчитать количество трупов — на твоей совести их окажется побольше нашего. Чего уж точно не отнять у Джоанны — это умения бить по самому больному. Залезать острыми, как нож, словами в самую глубь раны и ковырять, ковырять, пока человек не заноет от боли и отчаяния. Китнисс стискивает зубы и, схватив стакан, наливает ликёр. Выпивает залпом и, не удержавшись, чуть не падает, едва успевая схватиться за стол. Кролик с приглушённым стуком падает на пол, оставляя на столе после себя пятно крови. Китнисс смотрит на эту лужу, а видит Арену, улицы Капитолия во время восстания и родной Дистрикт, практически стёртый с лица земли. Тошнота подкатывает неожиданно и стремительно, Китнисс еле успевает зажать ладонью рот. — Что с тобой, огненная Китнисс, неужели воспоминания всё не оставляют тебя? — вкрадчиво спрашивает Джоанна. Хеймитч машет рукой и бормочет что-то невнятное. Пытается сделать ещё глоток из стакана, но, не донеся его до рта, отрубается. — Скажи мне, Китнисс, кого ты вспоминаешь чаще всего? — голос Джоанны мягкий, обволакивающий, проникает в каждую клеточку мозга, заполняет его собой, растравляет, как лучший капитолийский химикат. У Китнисс перед глазами в расплывшемся пятне крови две светлые косички Прим и выбившийся «хвостик». Яркие голубые глаза Пита и его мягкая улыбка. Растерянное лицо матери и успокаивающие большие руки отца. Китнисс качает головой и наливает себе ещё ликёра. В желудке горячо от алкоголя, а кончики пальцев покалывает от холода. — У меня хотя бы есть, кого вспоминать, — отвечает Китнисс и смотрит Джоанне прямо в глаза. — Интересно, а когда ты успела забыть всех, кого любила? На секунду по лицу Джоанны пробегает тень, но она быстро справляется с собой и улыбается: — Принято. Садись, — она кивает на кресло напротив себя. Китнисс залезает в кресло с ногами и отворачивается к давно потухшему камину. Тишину нарушает лишь лёгкий храп Хеймитча. —Я не забыла, — внезапно говорит Джоанна и Китнисс вздрагивает. — И никогда не забуду. В полумраке комнаты лицо Джоанны кажется ещё более хищным и бесчувственным. — Ты, огненная девочка, почти счастливая. Кто бы что тебе ни говорил, рядом с тобой есть человек, который умудряется тебя любить. Не понимаю за что, но всё же. Китнисс хмурится. — Прекрасные примулы у тебя перед окном. Китнисс еле сдерживает слёзы. — Ему лучше без меня, — хрипло говорит она и снова пьёт. — Не решай за других! Никогда! Слышишь?! — резкий всплеск злости Джоанны пугает Китнисс и она дрожит. Ненависть в голосе Джоанны можно потрогать, размять в пальцах, втереть в кожу. Она больше не может сдерживать текущие ручьём слёзы. Она размазывает их по щекам, оставляя разводы; нервно всхлипывает и сжимает ладонь так, что кажется, будто ногти вот-вот прорвут кожу. — Не такая уж ты и огненная, — сипло говорит Джоанна. — Не понимаю, почему ты? Китнисс больше не может здесь сидеть. Она вскакивает и бежит прочь, в лес, к озеру. Она тоже не понимает, почему она.