Селезень

Меня уже три человека спросило в л/с, за кого мне больше нравится писать :) так вот, у меня нет "любимчика", но я скорее чувствую себя Лариным в данной ситуации, несмотря на то, что изначально не задумывалось вообще использовать здесь повествование от его лица :D а ещё, Юра здесь показан в немного необычном свете, что даёт мне повод даже начать уважать его.

POV Дмитрий Ларин.

Flashback

      Юра не готов ни к чему - ни услышать правду, ни осознать ее. Он сначала медленно кладёт руки на голову, словно пытаясь нащупать травму, которой уже больше трёх месяцев. Конечно, не находит ничего и теряется, но я от чего-то не очень хочу ему помогать. Похоже, потому что он сам нарвался на это - ему нужно научиться себя вести, сдерживаться, когда нужно. Меня это всегда раздражало в Хованском - эта тупая и слепая вера в то, что он - один на этом свете, самый классный и самый лучший. Но это, блять, не так. Новая концепция мира не происходит на него никакого явного впечатления. Я начинаю негодовать, но тут же одергиваю себя: в чем смысл? Как будто это что-то изменит, например, Юрино отношение.       В тот вечер он уходит, но меня это не трогает. Юра постоянно безосновательно машет руками и повышает голос. Иногда это заканчивается именно так. Потом отсиживается в своей маленькой квартирке, наверное, бурчит так же недовольно, как старый дед. Я же пытаюсь просто-напросто прийти в себя и понять - зачем я сказал это? Можно было бы обойтись какой-нибудь глупой отмазкой. Легко можно было, но я же, черт возьми, выбрал другой путь. Сложный. И сделал ошибку в очередной раз. Из-за подобных осуждающих и крайне бесполезных мыслей моя голова вновь начала гудеть. Нужно было найти какие-нибудь таблетки, любые. Я и сам не заметил, как оказался в гостиной комнате, где лежал огромный ящик с лекарствами. Начал рыться в них, ища что-то вроде Аминазина, и, к счастью, вскоре обнаружил одну таблетку. Вроде бы, даже не ошибся с дозировкой. В последнее время я замечал за собой всего одну странную особенность - я не ждал, пока симптоматика проявится в полной мере, я сразу глотал лекарство. Это было из-за простого страха снова оказаться вне себя, в этом малоприятном состоянии тревоги, когда мои руки против моей же воли делали что-то ужасное, а мысли в голове убеждали в том, что необязательно мучить себя, оставаясь в мире живых людей. Что же со мной происходит? Я не знаю этого. И, честно говоря, не хочу знать. Потому что, к счастью или сожалению, понимаю прекрасно - я перезанимался самотерапией. Я покупал лекарства без рецептов и в буквальном смысле ужирался ими, как Юра - алкоголем. Все понимают, что я не стою ничего, когда говорю ему бросить пить, потому что я сам - рыбка на этой удочке. Как вообще произошло подобное? Ладно, пришло время рассказать и об этом, хотя я клялся и божился в жизни больше не трогать эту тему даже кончиком пальца. Но это - особый случай.       Многие сочтут меня глупцом, слабым человеком и тряпкой. Хотя, наверное, уже и без этого было достаточно поводов сделать такой вывод. Поэтому я ничего не потеряю. Юра пришёл домой под утро. Видимо, его голова издавала прямо внутри черепной коробки звуки, подобные трещетке. Поэтому он вряд ли вообще слышал то, что я говорил. А говорил я много, очень много, и это крайне нетипично для меня. Но Хованскому было все равно и на это. От него несло перегаром и дешёвым табаком, его тяжёлая туша ввалилась в прихожу, будто бы он все еще был пьян. Может быть, так и было. Я чувствовал себя кем-то вроде злобной женушки-тирана, которая постоянно пилит мужа по пустяками. Но это - лишь снаружи. Юра тогда просто не был готов понять, что я - тоже человек. Да и вообще, скорее всего, эта истина и сейчас остаётся для него далеко в перспективности. На самом деле, конечно, все это выходило за рамки моей зоны комфорта - Юра напивался если не через день, то с максимальным перерывом в два-три дня. После всех подобных попоек и постоянной беспрестанной ругани я принял для себя одну простую истину, от которой даже сейчас не готов отказаться. Я люблю Юру вне зависимости от его плохих привычек и постоянного вредительства. Просто незачем обманывать себя. Нужно пытаться что-то изменить. Я ругался, я молчал, я высказывал самое худшее ему в лицо, а затем прижимался к его тёплому телу по ночам. Все это было замкнутым кругом, пока не настал тот самый день, о котором я начал говорить в начале. Юра изменил мне. Он мог бы сказать, блять, что угодно - "мы не встречаемся", "я не люблю тебя", "это просто секс" и много-много разных вещей. Но он сказал "Дима, прости", и мое сердце, в отсутствии которого я был уверен большую часть своей жизни, дрогнуло и встрепенулось. Я, как глупый школьник, дал этой мысли проникнуть в свою голову - "ему не все равно!". Это была стройная рыжая девушка с яркими и очень красивыми зелёными глазами. И я выследил ее, подкараулил на улице, но не решился ничего сделать. Внутри меня было столько боли, сколько, казалось бы, человек не может вместить в себя, однако я смог. И я хотел, чтобы она поняла меня. Поняла, что вести себя так - это грубая ошибка. И для этого урока жизни в кармане моей толстовки лежал травмат. Я шёл за рыжеволосой дивой по улице, по какому-то невзрачному скверу, где тень от деревьев скрывала свет луны, и думал - а за что я буду причинять ей боль? За то, что она сделала? Так это сделал Юра, его мне стоит винить или прощать. Ситуация оставляла желать лучшего. Как и мое психическое состояние. Переломный момент случился как раз в те дни, когда после всего случившегося в совокупности я грыз себя морально ещё какое-то неопределенное количество времени. Мама с папой смогли передать мне в детстве одну простую истину - нельзя искать утешения ни в чем, кроме самопознания. Потому что это так или иначе будет тянуть тебя вниз. Но я со своей несчастной любовью явно перегибал палку - настолько нестандартная была ситуация. И она взаправду тянула меня вниз, точнее, Юра тянул. Я был готов читать, учиться всему, развивать свои коммуникативные навыки, продолжать быть в топе Ютуба. Но я бил в стенку кулаками, словно она была виновата во всех моих грехах. Да, мы с Хованским никогда толком и не встречались. Виделись с какой-то одному несуществующему Богу известной целью, отсиживая вечера вместе. Я трогал его руки, тёплые и мягкие, словно лапки мягкой игрушки. Он глупо смеялся над моими ехидными замечаниями в пользу его внешнего вида, характера или чего-нибудь ещё. Иногда мы целовались. И я даже помню, как это случилось в первый раз. Вот и новое событие, которое необходимо осветить - тогда моя мать попала в больницу, и прогнозы врачей не были достаточно утешительными для того, чтобы я мог понять, что не останусь один. Я напился. Чертовски напился. Вообще, признаваться в этом немного стыдно (оказывается, совесть у меня тоже есть), но это нужно, чтобы проследить закономерность. Юра пришёл ко мне в квартиру, а я, блять, на полу раскорячился. До сих пор забавно, если честно. Он ещё сначала не понял, что со мной такое, да и начал меня за плечо дёргать: "Дима! Дима!". Закончилось все довольно мирно - Юра посоветовал попить больше горячего чая, чтобы разогнать кровь и выветрить алкоголь. Он тогда говорил такие умные вещи, что сейчас, вспоминая, я думаю, что это совершенно уму не постижимо. Я увидел Хованского в другом свете. Он стал мне действительно интересен, да и тогда я каким-то образом даже сумел увидеть смысл в нашем странном общении. Мы разговаривали, точнее, Юра говорил. О мире, о его устройстве и о том, что так напиваться не нужно. Его забота была мне настолько же непонятна, как и сам посыл. Но нужно было просто принять, главное, без особых возражений, и это получилось. Я снова трогал руки Хованского, и на этот раз они были теплее обычного. В этот вечер я рассказал ему о маме - без лишних эмоций, которые породили бы стыд, без заиканий и всхлипов, говорящих за мое состояние. Я высказался, и мне, конечно, стало в разы полегче. Я переложил ответственность за это знание на Юрины плечи - своеобразный психологический приём. Да и он знал это, знал, что я пользуюсь этой ситуацией и им самим, но упорно продолжал игнорировать этот простой факт. Хованский говорил о том, что все будет хорошо, все будет супер, отлично, мама выздоровеет и напрочь позабудет о своей болезни. Глупо, но это мне помогало. Когда он прервался, в моем мозгу уже горела сформированная мысль - я хочу быть ближе, и это уж точно выходит за рамки обычной дружеской поддержки, я хочу коснуться его губ. Получается, он тоже этого хотел, и после ненадолго повисшего молчания наклонился ко мне, вернее, подался чуть вперёд. Мы сидели рядом, за моим столом. Точно так же, как вновь недавно сидели. И я подумал, может быть, вдруг он хочет мне что-то ещё сказать? Но это категорично не было похоже на типичную ситуацию наших посиделок.       Его губы были сухими и тёплыми, и в первое мгновение, когда я только-только это почувствовал, показалось, что все вокруг - сон. Я-то был пьян, и мне, скорее всего, хотелось быть настолько близко к Юре именно из-за этого. Но он-то, черт возьми, имел трезвую голову на своих плечах. Сейчас я рассуждаю об этом так легко, но тогда не мог и слова сказать, когда Хованский отстранился. Открывал-закрывал рот, как рыба в воде, потому что понимал, что момент, когда нужно будет объяснятся, все равно настанет. "Да ты молчи",- пожал плечами мой "враг",-"Чего тут вообще можно сказать?"       Многое, Юра, можно было сказать. Как можно сказать и сейчас. Когда ты, сука такая, сидишь за стенкой и молчишь, а я опять на стенку лезу от одиночества, хотя и обещал себе быть сдержаннее.