Пари во время сиесты

      Поехать на Чемпионат Европы казалось ей поначалу сумасшествием. Подумать только: лететь в ту же страну, где сейчас был Антуан, болезненное и внезапное расставание с которым все еще рвало остатки ее выжженной души на микроскопические пылинки, и к тому же ходить на матчи, в числе которых может оказаться и игра хозяев Чемпионата. Ко всему прочему, если и ехать, то непременно с Мартинесом, а это могло значить только одно: жить придется в одной съемной квартире. И если мадридский месяц прошел относительно легко, и Ханна несильно задумывалась о том, с кем делит квадратные метры, то сейчас ситуация была совершенно иной. Безумие, едва не призналась вслух Ханна, оглядывая выделенную для нее комнату с узкой кроватью, ворсистым серым ковром, маленьким балкончиком и полупрозрачными занавесками. — Наверное, пришла моя пора спать в гостиной, — раздался за спиной голос Мартинеса, и неуверенная интонация самым беспощадным образом прервала поток мысли Ханны. Она чуть повернула голову вправо и постаралась улыбнуться. Почти искренне и по-доброму, как ей показалось, но от лицемерия, казалось, все мимические мышцы вот-вот сведет судорогой. — Комната маленькая, как и сама квартира, но она мне показалась уютной, так что если что-то не нравится, то ты… ну извини, в общем, я не мастер по части выбора жилья. Тем более, ты… и вот. — Вэл, все в порядке, — Ханна два раза слегка коснулась ладонью его плеча, и жест этот с трудом можно было назвать даже дружеским похлапыванием. Но Мартинес, кажется, приободрился и сумел улыбнуться Ханне в ответ. — Я не претендовала на апартаменты в центре Парижа. — Я хотел рассмотреть этот вариант, но как-то поздновато решился: уже все разобрали. Сама понимаешь, Чемпионат, спрос высокий, мест не хватает.       Ханна, прикусив нижнюю губу, кивнула, а Вэл, видимо, обрадованный непривередливостью Ханны, с счастливым видом ушел разбирать свои вещи. Разумеется, она понимала — такие простые вещи, как отсутствие квартиры во время проведения масштабного мероприятия, были ясны даже человеку, далекому от футбольной тематики. Интересно, вдруг подумала Макклейн, невесело усмехнувшись, а ее можно было уже причислять к людям, косвенно знакомым с футболом? Она, досадливо пнув ногой чемодан, который, к слову, был слишком тяжелым, чтобы хоть на дюйм сдвинуться, медленно подошла к затворенным балконным дверцам и, обхватив руками подрагивающие плечи, посмотрела на полупустые улицы за окном. Вот он, непроснувшийся Париж, воплощение романтики и эстетики, мечта ее жизни и, пожалуй, второй любимый город на всем белом свете. Вот она, боль под ребрами, тошнота и разъедающие глаза слезы, получай, Ханна, сама, кажется, просила и нарывалась. Девушка вздохнула и провела пальцами по едва запыленному стеклу.       Вэлеско, разумеется, не знал о том, что Ханна условия глупого пари перевыполнила. Он все еще самозабвенно верил в то, что Макклейн даже и пальцем не пошевелила, чтобы сфотографироваться со звездой «Атлетико» и что поход на стадион в тот день закончился провальным попаданием девушки в больницу. К слову, про Люка он как-то очень быстро замял все разговоры и, видимо, молча радовался своему предопределенному успеху. Ханна воздушные замки Вэлеско рушить не хотела, а потому, проклиная свой альтруизм, дала согласие на поездку в Париж. Как выяснилось позже, билеты у Мартинеса были заранее куплены на каждый матч группового тура, где играла Португалия. А еще на полуфинал, который состоится на «Велодроме», и, разумеется, на финал. Ханне оставалось молиться, чтобы хозяйка Чемпионата не вышла из группы. — Ты пойдешь смотреть открытие на Фан-Зоне? — едва слышный голос Вэлеско из гостиной вдребезги разбил хрустальное душевное равновесие Ханны Макклейн, и ее вдруг передернуло. Она сморгнула мутное наваждение, которое стало обретать вполне ясные черты. Стереть бы из памяти ядовито-въедливые образы. — Ханна? — Нет, — прохрипела она, но, поняв, как тихо и неприятно звучал ее голос, прочистила горло. — Думаю, народа и без того будет предостаточно. Я лучше прогуляюсь, но спасибо за предложение. Удачно сходить!       Ни о какой совместной прогулке по набережной речи не шло.

***

      Изначально пессимистичный настрой Ханны Макклейн невероятно быстро улетучивался здесь, во Франции, когда она ездила по знакомым с детства местам, пила любимый всей душой французский кофе и слушала местное радио: удивительно благотворно сказывалась на ней эта страна вопреки всяким ее ожиданиям. Мучило одно — везде, на каждом шагу говорили о футболе. В общем, сильно бы Ханну это не тревожило, не повторяй дикторы раз за разом имя лучшего игрока сборной и всего Чемпионата. Фамилия Гризманн и протяжно-елейное имя Ан-ту-ан словно ждало за каждым поворотом, готовое врасплох застать чересчур веселую Ханну. Это все иллюзия частотности, решила Макклейн, сжимая в руках кружку с ледяной водой и невидящим взглядом уставившись в болтающий телевизор со сменяющими друг друга нарезками видео. — Ну, может быть, Рон в чем-то даже прав, — задумчиво протянул Вэлеско, развалившись в довольно старом кресле, закинутом теплым мягким пледом. Ханна, подернув плечами, склонила голову в его сторону, но взгляда от экрана с последними новостями из мира футбола так и не отвела. Сборная Франции, на удивление, хорошо смотрелась в этих своих ярко-синих футболках — глаз не оторвать. А еще, кажется, Вселенная к молитвам Ханны оставалась глуха. А иначе как можно было объяснить такие нелепые совпадения, как выход Франции в полуфинал? — Я имею в виду, что парень этот, оказывается, не так плох. Гризманн, в смысле. — А, — отозвалась Ханна, без особенного интереса посмотрев на Вэлеско и тут же прикрыв глаза. — Я все еще не разбираюсь в футболе, так что не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твои слова. Но раз уж ты сумел признать правоту Рона, то, видимо, не без оснований. — Ты только ему об этом не говори, — заговорщицки подмигнул ей Мартинес, и Ханна улыбнулась. Разумеется, не скажет: они уже несколько недель не разговаривали. Тяжело вздохнув, девушка посмотрела на лежащий рядом выключенный телефон и прикусила губу. — Мы ведь поедем в Марсель скоро, верно? Там будет матч, если я правильно поняла. — Да, точно. Стоило бы уже начать собираться, если мы хотим успеть на поезд вовремя, — добавил Вэл, посмотрев на наручные часы. Ханна не хотела вовремя — хотела опоздать, хотела, сидя в такси, в лепешку разбиться на ближайшем повороте, хотела расплавиться на палящем летнем солнце. Что угодно, ради всего святого, но не матч Франции. Девушка сморщилась, представляя лицо Антуана, которое ее взгляд, несомненно, выхватит разномастного буйства ярких и запоминающихся физиономий, всемирно, конечно, известных. Популярность Гризманна, кстати, тоже росла в геометрической прогрессии — потому что он, Маленький Принц, теперь, скорее, Французский Гениальный Король. Она соскочила с дивана, одернув белую легкую рубашку с остервенением и злостью. — Тогда собирайся быстрее, жду на улице, — повела она плечом и схватила смятый шарфик с символикой сборной Германии: Вэл заявил, что, если честно, видеть в финале соперника Франции ему было бы куда приятнее, да и атрибутика у них была исключительно немецкая. Ханна не возражала — приветствовала, поддерживала, едва ли не кричала «да-да-да, вперед, Германия!», проклиная себя и называя последними словами. Она выпорхнула из квартиры, громко хлопнув дверью, сопровождаемая удивленным взглядом серых глаз Вэлеско, и прижалась спиной к холодной стене, крепко зажмурившись. — Какая же ты лицемерная, Макклейн.

***

      Видеть Антуана на поле было так ощутимо-больно, что в районе солнечного сплетения Ханна как будто бы ощущала тысячи игл, разрывающих сердце и желудок. Они насквозь распарывали все ее душу, прошивая стальными невидимыми нитями оставшиеся клочки, когда Макклейн смотрела — все эти минуты неотрывно — только на Гризманна. Он улыбался, чувствуя себя героически после забитого гола, — она чувствовала тошноту. Он самозабвенно играл-летал на поле — она опускала глаза и пыталась сглотнуть ком в горле. Он в конце матча неловко махал рукой зрителям, благодаря их за поддержку, — она сжимала руку Вэлеско, стараясь утащить его поскорее с трибун. Антуан дышал — Ханна задыхалась. — Ты тоже расстроилась, верно? — неуверенно начал Мартинес, сжав ее плечо. Девушка, едва пожав плечами, даже не обернулась. Рука Вэлеско скользнула на предплечье Макклейн, и она остановилась. — Я не… Ханна, что с тобой? Что произошло? Ты сегодня будто бы сама не своя. — Я всего лишь устала. Жара на меня так действует, наверное, — она постаралась унять дрожь во всем теле, которая была ощутимо сильной, и у нее даже получилось говорить почти с безразличием. Хотя ей было скорее холодно, чем жарко, и Мартинес наверняка чувствовал лед ее пальцев, когда она хватала ладонь Вэлеско. — Разве? Сейчас, кажется, едва-едва тепло. — Да, — Ханна моргнула, и на секунду глаза Мартинеса надуманно вспыхнули лазурью. — Ты родился в Испании, так что, возможно, не замечаешь, — где-то за ее спиной счастливые донельзя французы, кажется, разговаривали о совятах. — Поехали домой? У нас поезд через… три часа, — Ханна вновь повернулась лицом к выходу, увидев в толпе медные пряди чьих-то волос. — Да, разу… Отто?! Отто! Hombre, ha pasado tanto tiempo! — внезапный возглас Мартинеса распугал всех призраков вокруг, и Ханна, наконец, спокойно вздохнула. Вэл, совершенно счастливый и улыбающийся во все тридцать два выбеленных зуба, раскинул руки навстречу заторопившемуся к нему молодому человеку. — Ханна. Знакомься, это Отто, мой университетский приятель. Отто, это Ханна — моя подруга. — Приятно познакомиться с Вами, — едва склонил голову высокий темноглазый брюнет и, кажется, посмотрел на ладонь Ханны, которую та протягивать не спешила.       Макклейн, словно не заметив безмолвного намека, совершенно по-дурацки растянула губы в показной и неестественной улыбке. Захотелось взвыть от несправедливости: если уж Вэлеско сейчас зацепится языком со старым знакомым, то уйдут они только в том случае, если их начнет выгонять охрана. Сжав пальцы в кулак, девушка спешно огляделась и заметила, что толпа внутри помещения медленно, но верно уменьшалась: открывалось пространство вокруг, которое холодом выбеленных стен беспрестанно терроризировало усталое сознание. — Я пойду на улицу, там теплее, — подернула плечами Макклейн и уже уходя поняла, какую глупость сказала: еще секунду назад она доказывала простодушному Вэлу, как ей жарко.       Круговое движение возле стадиона не воспрещалось, что, в общем, было странно для такого крупного мероприятия, однако на руку Ханне, которой только и хотелось, что беспрерывно ходить вокруг массивного сооружения, отвлекаясь от груза мыслей. Не подумала она об одном: командам со стадиона тоже уезжать нужно ничуть не меньше, чем болельщикам. И когда девушка пошла по третьему кругу, а из зрителей осталась пара человек, пытающихся вызвать такси, она заметила, как постепенно к одному из автобусов, стоящих поодаль, начал подходить обслуживающий персонал сборной-победительницы. Макклейн перестала дышать — фигуральное выражение о том, что сердце может уйти в пятки, приобрело совершенно иной смысл, более материальный, когда девушка ощутила, какими ватными стали ноги. Ни шагу вперед или назад, страх, давящий на хрупкие плечи, предчувствие, замученной птичкой бьющееся в грудной клетке. И почти ощутимые слезы отчаяния: она была так бессильна теперь, когда, по сути, всей душой мечтала сбежать от своих страхов. Она выхватила из заднего кармана своих шорт телефон и склонилась над экраном так, что волосы закрыли половину лица. Каков был шанс того, что уставший Гризманн любит по сторонам смотреть, когда идет до автобуса?       Футболисты, проходящие за тонкой прозрачной оградой, весело наперебой что-то друг другу рассказывали, звонко смеясь, а Ханна не отрывала взгляда от заблокированного экрана с трещинами, одна из которых появилась на мраморных ступенях возле мадридской квартиры Гризманна. От досады девушка едва не выронила вновь гаджет, который на этот раз наверняка бы попрощался с жизнью, вспомнив, как заразительно смеялся в тот раз Антуан. Колючий ком мешал дышать, а в ушах звучал призрачными отголосками его хохот. Или вполне реальными доносящимися звуками.       Ханна исподлобья посмотрела вперед сквозь светлые прядки волос. Он улыбался так же легко и ясно, совершенно искренне — так умел только Гризманн. Улыбался и шел мимо ограждения. Мимо Ханны и ее жизни, кажется, тоже. Внезапная волна страха с головой накрыла бездумно утопающую в боли Макклейн, и она какие-то жалкие доли секунды готова была позвать его. Будь, что будет, думалось ей, и вновь обретенная способность передвигаться помогла даже шагнуть чуть ближе к ограждению. — Ант… — телефонная трель, оповещающая о входящем вызове, изначально была стократ громче охрипшего голоса Ханны. Широко улыбающийся Вэлеско смотрел на Ханну, только и лицо его, и подсвеченные кнопки были размыты. Макклейн моргнула, почувствовав, как накопившееся напряжение обжигающими слезами скатилось вниз по бледным щекам, подняла глаза, откинув волосы, и проводила взглядом воспаленных глаз игроков, успевших почти подойти к автобусу. Она посмотрела на то, как знакомая бронзовая макушка потерялась среди широких плеч, и, прижав телефон к уху, отвернулась. — Да, Вэл? Извини, я гуляла. Хорошо, сейчас подойду к главному входу.

***

      Погба, заговариваясь, никогда под ноги не смотрел, а потому было ожидаемо, что он может наступить идущему чуть впереди Гризманну на пятку. — Ой, бро, прости, я не специально, — весело бросил Поль, протискиваясь в салон автобуса вперед Гризманна. Антуан закатил глаза и, поставив спортивную сумку на асфальт, присел, чтобы переодеть и перешнуровать кроссовок. Подняв голову, он вдруг увидел одинокую фигуру какой-то немецкой болельщицы в белой рубашке и с криво повязанным шарфиком. Она, уныло опустив голову с растрепанными светлыми волосами, медленно шла в противоположную от ограждения сторону, иногда поднося к глазам ладонь. Антуан лица ее не видел, но мог поклясться, что в этот момент оно не выражало ничего, кроме вселенской боли и печали. Ему, герою сегодняшнего дня, вдруг стало нестерпимо больно и — парадокс какой — стыдно. То ли от того, что тысячи таких же преданных фанатов теперь утирали слезы, то ли от того, что, увидев девушку, он совершенно некстати вспомнил о другой светловолосой не-фанатке, лицо которой ему сегодня чудилось на трибуне.