Some legends untold

Она. Принадлежит. Мне. Принадлежала. Телом, душой, каждой новой мыслью, проскочившей сквозь тонкие белые пальцы. Мне, а я – ей, обмен почти равноценный. Два разума за один, две личности в полном союзе, где одна рука держит другую, а иначе и быть не должно. Ведь если один из нас обретает свободу – другой остается брошенным, бродить из века в век, из года в год средь безликой толпы деревенских олухов, вглядываясь в пустые лица, ища в них смежные черты, пытаясь слиться в новом союзе... И без шанса, без будущего, влача за собой растущую на свету тень обиды, злобы и страха. Ныне свободна она, а я – брошен? Нет, так быть не должно. Каждый новый шаг – мазок на картине, отражающей полное мое отчаяние, но я продолжаю ходить, продолжаю пытаться вытеснить эти мысли. Регис, старый друг, меня преследует запах мяты, полыни и базилика – резкий запах твоего старого пальто… Голова идет кругом от сбившихся в единый клубок дум, такой не распутать в трезвом уме. И я нетрезв. Комната заканчивается, я дохожу до угла, а дальше уже некуда идти, можно лишь развернуться и повторить путешествие снова, дойдя до распахнутого окна, втянув свежий воздух пустыми легкими. Улица кричит в ночи, горожане пробегают по ней, судорожно оглядываясь по сторонам, пугаясь от каждого шороха, каждого скрипа, вздоха, шага, им следует попасть домой, к семье, нельзя умереть в переулке. Одним только движением я мог бы… Рен, моя хрупкая, эфирная Рен, полная света. Следует выкинуть ее из головы, заменить эти мысли другими, следует выбрать другую цель... Ночь – моя часть, суть, моя среда, в ней успешнее прячется жажда, животная страсть в холодных серых глазах, ночь должна мне помочь. Ренаведд никогда не боялась мрака, льнула к каждой тени в моем дрожащем, гаснущем свету. Интересно, боится ли Сианна тех же шорохов в темноте, что боятся сейчас эти случайные прохожие? Я, закрывая глаза в очередной раз, вспоминаю ее лицо. Бледное, напуганное, каким я прежде его никогда не видел. Лицо женщины, измученной думами, измученной страхом, злобой, отчаянием, женщины, привыкшей бежать в ночи и прятаться за спинами более сильных. Вина? Нет, во взгляде – ни капли, она не сожалеет, как бы я этого ни хотел. Терзалась ли Рен прежде? Стыдом, отчаянием, скукой… Нет, не со мной. Я не могу вспомнить, в очередной раз добираясь до окна парой широких шагов. Граненый стакан полнится водкой в моей ладони, пойло жжет глотку, колит покусанные губы, но позволяет забыть, выкинуть из головы ее новый образ. Моя Рен испугана, моя Рен дрожит, пока я сжимаю ее белую, ее тонкую шею в холодной ладони, моя Рен горько плачет, оказавшись в руках зверя. Страх. Рен меня никогда не боялась, но Сианна – да, Сианна в ужасе. Ей было страшно, ей страшно и сейчас, она предвкушает расплату, ждущую во мраке вечера. Я чувствую это, сквозь расстояние, разделяющее нас в эту минуту, сквозь дрожащий в напряжении воздух, сквозь время, разлучившее нас на долгие-долгие дни. Запах, она – пахнет так сладко, что в приторности сводит губы, что веки сами собою закрывают глаза. Стена снова кончается, кончается мой стакан, и рука сжимает его все крепче и крепче. Все, что осталось мне теперь – воспоминания, долгие, липкие, они сочатся из дальних глубин спутанного разума, и свет их оборачивается тенью. Я помню ее сладкий запах садового василька, но сейчас чувствую только мяту и базилик, только резкость алкоголя, только дрожь собственных рук. Я помню ее запах, я хочу его, я хочу ее… Голова кружится, бутылка пуста, пуст стакан, пуст я. Я. Хочу. Бросить его… В стену. – Рен. Это имя – не ее, часть сложенной в голове картинки, легенды, рассказанной мне в усладу. Мой дрожащий от злости, от волнения голос неприятен и мне самому, я хочу выть, я хочу кричать, кричать на нее, но рядом только стена, в руках – только стакан. Стеклянная тара летит в ее карандашный портрет, с шумом касаясь дерева, на дне все же оставались капли недопитой водки. Теперь комната пахнет спиртом, отчаяние мешается с этим запахом, с базиликом, с острой холодной мятой, звон стекла пугает проходящую мимо девицу, мышей, притаившихся на чердаке. Девушка бежит по проулку, придерживая юбку двумя тонкими руками, каблуки ее цокают «цок-цок-цок», слышу пульс, слышу танец напряженных вен, и я давлю в себе желание погнаться за девкой сквозь мрак. Рен, Ренаведд, моя милая Рена… Она никогда не пускалась в бега, не торговалась на рынке, не пила дешевого вина и не повышала голоса зря. Моя Рен не была опальной княжной, лишь возвышенной, хрупкой, воспитанной в лучших традициях теплого края девой. О, как был я слеп, как только мог поверить. Будь я юнцом, ошибке было бы оправдание, но умудренный опытом, видевший столько дев, столько картин, слышавший столько лживых обещаний оступился? Время тикает, день исходит, и луна медленно катится по небосклону вниз. Ее срок уже подходит к порогу. Сианна уже не придет, не придет, и я знаю это, только не хочу верить своим же мыслям. Пусть надежда потухнет с рассветом, заберет с собою жалость, забивая тело злостью, ведущей меня ко дну. Нет, не буду я ждать рассвета, если Рен не захочет встретить его со мной, то уже не увидит. Воспоминания мучают, причиняют ту боль, что не вымыть ни слезами, ни водкой, ни громкими обещаниями самому себе. Я помню, я чувствую, я возвращаюсь в тот самый день. Ее холодная рука на моей спине, ногти впиваются в кожу – за ними тянутся долгие линии страсти, за кожей – следы крови, мне больно, но ей - больнее. Дыхание Рен сбивается, она дышит все чаще и чаще, говорит, шепчет, лепечет что-то невнятное, выгибаясь подо мной все сильнее, вжимаясь в матрас, пытаясь отстраниться. Я не могу разобрать ее слов. – Не… Не та-а-а-а.. Та-а-ак силь… Сильно. Осознание позднее, оно – невнятно, я не готов к нему в этот долгий момент. Ренаведд не боялась, нет, ее руки не тряслись, цепляясь за рукав моего пальто, глаза горели не ужасом, но страстью, губы не шептали молитв. И в моменты пробуждения звериной моей натуры она не… Она не страшилась меня, нет, никогда не боялась ни острых клыков, ни когтей, вымазанных засохшей кровью. Ведь не боялась, нет? Я не чудовище, я – разумен, не зверь и не монстр. Почти человек. Память играет со мною злую шутку, мне больно, я слышу тихий рык, срывающийся с моих покусанных губ. Это – я, не скрип половиц, не шорох танцующей на ветру пыли? Я вспоминаю только то, чего помнить не хочу, не желаю, что тщетно пытаюсь выбросить из своей головы. Ее лицо, отражающее гнев, смесь презрения, боли и страха. Слишком много эмоций, выраженных одними губами, во сне шепчущими длинное женское имя, женское имя, не мое, никогда не мое. Незнакомое, но звучащее в голове и теперь, сквозь дни и года. Имя, что написано на последнем мне послании. Воспоминания. Вот мы сидим рядом, близко, меж нами лишь несколько пальцев пустующего пространства, и Рен криво ухмыляется наступающему дню. Холодная брусчатка пышет сыростью, моя сладкая Рен – теплом, улица же звенит дрожащей тишиной. И я хочу протянуть к ней свою жадную трясущуюся руку… В ее светлых глазах – тени, через несколько недель она покинет меня, чтобы вернуться лишь пару дней назад, не по своей воле, а сейчас – только смотрит в окно. – Прости меня, Рен, этого больше не повторится, я увлекся, – хрипло шепчу я, вновь замечая синяки на ее тонкой изящной шее, царапины у копчика, на руках. – Больно? Я не хотел, чтобы… – Больно. Ничего, Детлафф, они все равно пройдут, – отвечает она громко, но продолжает до дрожи тихо. – Повторится. Много раз. Тебя уже не переделать, это – ничего, я привыкну и к этому. Но привычки не вышло, а Рен все помнит ту тягучую боль. Я делаю шаг к столу, чувствую свежее дуновение ветра, чувствую смесь рыночных запахов, аромат напряженного ожидания. Выкинуть мысли из головы, выкинуть их, выкинуть. Низшие жаждут крови, даже они понимают, что вот он – конец, никто уже не придет. Ни Рен, ни Сианна сюда не явятся, Ведьмак рыщет в ночи, рассвет окрасится кровью, багровым кармином, содранным с ее тонкой шеи. Она потеряет девственную белизну, сперва окрасится следами моих пальцев, привычными ей следами, вспомнит тяжесть моих ладоней, ужаснется на миг. Ее холодные глаза напротив моих, вокруг тьма, Рен дрожит, Рен трясется. Я плохо помню ее томный шепот, плохо помню, но не могу и забыть. Тогда ее пальцы впивались в мои руки, теперь – мои впиваются в подоконник. Она частенько не могла заснуть рядом со мной, не могла закрыть глаз. Сианна… Моя Сианна боялась меня? Всегда ли ей было больно, всегда ли руки тряслись, а глаза оставались открытыми в ожидании? Острое желание свернуть ее шею меняется новым. Я хочу обнять ее, хочу прижать к груди, погладить по мягким коротким волосам, успокоить, унять эту дрожь, заставить ее, заставить себя все забыть. Только обнять мне некого. Комната пахнет алкоголем, осколки блестят в свете сходящей к земле луны, воздух дрожит в напряжении, предвкушая металлический привкус крови. Я слышу, как хлопают крылья над крышей, как нетопыри, бруксы и мелкая нечисть слетается на мой зов все быстрее. Я пьян, сильно пьян, ноги больше не держат, а над головой нетерпеливо цокают когти, касающиеся мокрой по утру черепицы. Я не могу, не могу так больше, боль становится ощутимой, она закрывает глаза, вымещая из сердца каждое новое чувство. Запах пьянит, сладкий запах василька, сладкий, сладкий, сладкий, как… Что кружит мне голову? Предвкушение ли? Жалость? Желание? Еще не поздно оставить затею, не поздно отказаться от обещания и уйти, дать Рен разговор. Воспоминания мучают голову, Ренаведд боялась меня, боялась, но так и не ушла, не придумав новое решение своей проблемы. Потому что должна была держать меня крепко, крепче, чтобы позже использовать так, чтобы вычеркнуть то чертово женское имя, что шептала в ночи, в темноте, что желает стереть из каждой летописи, с каждого камня, с бутылок дорогого княжеского вина. Моими руками. С моей помощью, заставив, не попросив о помощи. Подумать только, ведь если бы она рассказала мне, если бы только взглянула на меня вот так, как прежде, деланно-спокойно, если бы я наконец понял, как страшен в ее глазах, понял причину дрожи ее тонких пальцев, если бы она дала мне в руки свое прошлое… Нет. Кончено, больше никогда. Я – не игрушка, не тот, с кем можно обращаться вот так легко, так небрежно, не пес и не домашний мул. Страх или желание было в ее глазах – что разбираться теперь? Не важно, она заслужила свое, если нет – то пыталась. Я вновь выглядываю из окна, выпадаю на пару сантиметров, чувствую руку на своей шершавой после бритвы щеке, мягкую женскую руку. Брукса вальяжно свисает с крыши, держится когтями за черепицу, ухмыляется, ее глаза, лишенные блеска разума, кажутся туманными озерами света в жаркой ночи. Низшая смотрит на меня, облизывая нижнюю губу в томном предвкушении, расплывается в кривой звериной ухмылке. – Время кончается, Детлафф, она не пришла, – шепчет кровожадная тварь, существо, ждущее обещанного ей пира. – Тик… Тик… Тик… Время, Детлафф, время, нам уже пора разгрызать их шеи. – Тише, – отвечаю я скованно, пьяно, заплетаясь в выплевываемых звуках. – У нее еще… Пара минут. В глазах бруксы нет жалости, нет презрения, она лишена эмпатии, ждет и молчит. Тварь знает, что никто не появится, и ей нравится это знать. Ее холодные руки касаются меня все нежнее, ее ладони скользят по моим впалым щекам, как когда-то – ладони моей нежной Рен. Моя сладкая, васильковая, опальная княжна, пожелавшая убежать от немонстра, почти человека. Ее руки… Летят на брусчатку, потому что я полоснул по ним своими когтями. – Пора, – шепчу я, пока несчастная, невиновная в моей злости брукса визжит, хватаясь за кровоточащие культи. – Отрастут, – небрежно бросаю ей, следя за тем, как боль на лице твари сменяется довольной и жадной улыбкой, как чувства плывут в туманных очах. – Пора пировать. На ее костях.