His father's heir

Шеф вызывает меня утром. Уже на подходе я слышу из-за двери визгливый голос штатной психологини.  — Это чудовищная ошибка, вы только спровоцируете его! Вы же видели отчеты, этого человека вообще нельзя оставлять на оперативной работе, он стреляет раньше, чем задает вопросы. — Я бы может и рад, но больше мне некого туда отправить, у Болтона крепкие нервы, он справится. — Никогда не соглашусь на это! Берите ответственность на себя! Она вылетает из кабинета и на полной скорости врезается в меня. Так ты считаешь меня неуправляемой тварью, деточка? Шепчу ей самым ласковым тоном:  — Доброе утро, доктор. — От её волос пахнет яблоком и ванилью, отшлепать бы её как непослушного ребенка. И трахнуть пожестче, пусть вспомнит, что уже не маленькая. Интересно, она так же громко визжит в кровати? Захожу в кабинет, там темно, как в канализации, жалюзи плотно задернуты, а на мрачной физиономии Боггза появляется улыбка. Он протягивает мне свою здоровенную клешню.  — Поздравляю, Болтон, получаешь прибавку к зарплате. Но есть и плохая новость, куда без них. — Он включает телевизор и возится с какой-то пленкой. — Если выдержишь хотя бы полчаса и не заблюешь мне пол, буду благодарен. Он оставляет меня наедине с фильмом, кровь уже бурлит, хреновые дни так не начинаются — или серийный убийца, или порностудия. В любом случае скучно не будет. Смотрю на хорошенькую молодую пташку, которая сидит в углу белой комнаты без мебели. Слышен ритмичный стук, будто барабанными палочками бьют друг о друга, девица сворачивается в комок, её трясет. В кадре появляется здоровенный головорез в тряпичной маске, вся кожа покрыта татуировками, снято нечетко, но я успеваю прочитать несколько надписей, там что-то о сраном дне матери и несколько женских имен. Он связывает крошке руки и подвешивает её на крюк. Не могу отделаться от мысли, что на таком же крюке висит боксерская груша в моем подвале, устроить бы там что-то похожее. В брюках становится тесновато. Это охренеть как отвлекает, пытаюсь сосредоточиться, в конце-концов Боггз меня сюда позвал не просто порнушку глянуть. Громила вырезает круг на спине девицы, поддевает край раны, и пытается содрать целым лоскутом. Кожа тонкая, она скользит, пальцы неуклюжие и огромные, снимает траханые перчатки, но все равно выходит так себе. Этот урод дилетант: не медик и не охотник. Скорее всего, это первый опыт. Девица орет, приходится сделать потише, один хрен всем отделением будут надо мной ржать. Боггз возвращается (мудак из фильма поливает свежую рану кипятком) и резко отворачивается от экрана. Сделаю старику услугу, выключу пораньше.  — Спасибо. — У него аж челюсти сводит, настолько видимо мутит. — Студия подпольная, появилась недавно. Местные порно-боссы недовольны, жертвы почти всегда их актрисы. Ни одного трупа не нашли.  — Так вот с чего у неё такое знакомое лицо. — Улыбаюсь шефу как ни в чем не бывало.  — Сделаем вид, что я этого не слышал. Начни с татуировок, это может дать зацепку, они довольно необычные.  — Ни хрена это не даст. Траханые татуировки подсмыло кровью, фальшивка. — Наслаждаюсь зрелищем, по физиономии Боггза проходит очередная судорога.  — Хорошо, вижу, смотрел ты внимательно. Есть ещё четыре пленки, в материалах дела. Я могу выделить тебе троих людей, но уговаривать будешь сам, с этим не каждый готов работать.  — Мне нужно десять человек, четыре машины, гранатомет и два вертолета. — Смотрю на него убийственно серьезным взглядом, потом не выдерживаю и прорывается хохот. Боггз вроде тоже отходит и нервно смеется. — Сам справлюсь, их там максимум человек двадцать, вызову подкрепление, когда всех найду.  — И еще кое-что, Болтон. Стрелять на поражение, главное убрать руководителя. Нам в Бэсине своей дряни хватает, чтобы еще чужая тут приживалась. Хоть всех там перебей, когда будем брать.  — Это легко. Возвращаюсь домой пораньше, прихватив огромные шипастые розы для Сансы.  — Я получил прибавку, детка. — Она смотрит с таким скепсисом, что меня разрывает от смеха, принимает цветы, стараясь не оцарапать руки.  — Спасибо, Рамси. — Целует меня в щеку. — Поздравляю. Норматив по супружескому общению сдал, можно наконец спуститься в мой «кабинет». Я переделал подвал, теперь это моя личная берлога, все мои вещи отлично помещаются, да там места даже больше, чем в моей старой квартире. Выуживаю пленки, предвкушая отличный вечер, посмотрим, что эти мудаки смогут мне предложить. На черном рынке такие записи стоят чертову уйму денег, и всегда есть шанс нарваться на подделку, а эти настоящие и не надо платить ни копейки. Я улыбаюсь своему отражению в темном экране телевизора.  — Это моя работа, — и погружаюсь в мир, где возможно все. Часа в два ночи, озверевший от похоти и голода, бужу спящую Сансу, защелкиваю наручники на её руках. Она ни черта не понимает, пытается пинаться, за несколько лет так и не поняла, что от этого только веселее, я люблю оставлять на тебе траханые синяки, малыш, они идут тебе больше, чем твои чертовы наряды. Впиваюсь зубами во внутреннюю поверхность её бедра, и она стонет сдавленно, не хочет кричать, показывать, как я победил её. Я победил её давным-давно, когда она заплетающимся языком сказала мне «да» в дешевой часовне на окраине города. И в нашу первую брачную ночь я, помнится, тоже надевал на неё наручники. От воспоминаний накатывает странная нежность, все говорили, что эта девочка не моего круга, а она отдала мне себя и все свои деньги так просто, будто это вообще ни хрена не значит. Поднимаюсь выше и по кругу облизываю её сосок, потом целую в губы, развязно и глубоко. Помнишь наш свадебный поцелуй, детка? В некоторых странах это приравняли бы к изнасилованию. Санса тянется ко мне и обнимает закованными руками, металл приятно холодит спину. Вхожу и чувствую, как она кусает моё плечо. Любишь меня сегодня, малыш? Я закрываю глаза, и с каждым толчком вспоминаю кадры из снафф-фильмов — моего нового дела. И это снова заставляет терять голову, делает меня чертовым зверем. От освежеванной спины поднимается пар. Девица издает дикий вопль и замолкает. Тот парень трахает её, пока она без сознания болтается на крюке. Он не развязывает её, а ножовкой отпиливает ей руки. Бетонный пол комнаты кажется черным от крови. Несколько человек в масках укладывают труп на спину. Садятся вокруг и пожирают человечину. Они начинают с её груди. Санса стонет громче, я ускоряюсь, совсем съезжаю с катушек, если можно убить членом, я бы пробил её насквозь. Получи всю мою злость, детка, кричи сколько влезет. Падаю рядом с ней, без сил, постепенно прихожу в себя. На её лицо уже вернулась привычно-отстраненная маска, хотя раскрасневшаяся и возбужденная она мне нравится больше. — Что на тебя нашло? — Проголодался. — Улыбаюсь ей и шутливо отгрызаю пальчик с обручальным кольцом. Сидим на кухне полуголые, она смотрит, как в стакане растворяется таблетка обезболивающего. Я даже отрываюсь от холодного бифштекса (наказан за то, что не ужинал с ней).  — Я что, забыл спросить, не болит ли у тебя голова? Кажется, она не очень настроена шутить. Опять этот колючий взгляд, будто я виноват во всех её проблемах. Как же быстро он возвращается.  — Каждый раз, когда я приглашаю Петира, ты пропускаешь ужин. — Ах, вот оно что!  — С каких пор Бейлиш у нас стал «Петиром»? — без толку, будет стоять на своем до последнего.  — Не переводи тему!  — У меня от него аппетит пропадает. Я бы тебе рассказал про твоего траханого Бейлиша и его делишки, ты бы тоже его не сильно в гости звала.  — Рамси, я знаю, кто он.  — И он знает, кто я, так что пусть не сует нос в мои дела, а я помолчу про него. — Эту игру я знаю не хуже тебя, Санса. — Или может хочешь поужинать в одном из его борделей? Она разворачивается и уходит, прихватив своё лекарство. Лезу в холодильник, вдруг там хоть банка пива найдется, но таких чудес не бывает. Чудес вообще не бывает, детка.