Школа Андертейл

Куда еще меня судьба забросит? В каких еще местах меня будет домогаться этот извращенец? И почему все эти вопросы не пришли мне в голову чуть пораньше, когда я соглашался ехать прямо в лапы к этому зверю? Кстати, он очень похож на пантеру, весь черный: и глаза, и волосы, и одежда. И такой же быстрый — в долю секунды заблокировал все двери одним нажатием на пульт, спрятал его в задний карман, после чего накинулся на мое бедное тело, которому и так в последнее время здорово досталось. И многострадальной пятой точке, и прочим частям. И вот опять! Я в ловушке, так искусно расставленной для меня Папайрусом. Чувствую себя кроликом в лапах тигра. Вот только когда его губы находят мои, я забываю обо всем, такие они мягкие, страстные и требовательные. Я чувствую, как руки брата расстегивают мои джинсы, и даже не могу сопротивляться, настолько возбужден. Достаточно поцеловать меня, как я тут же готов отдаться — не самая лучшая моя черта… Но к чему все это? Его губы перемещаются выше, он прикусывает мне мочку уха и спрашивает, почему я не ношу его подарок. Только не говорите, что это наказание за то, что я так и не надел сережку в виде ноты. Не может же такого быть! Или может? Хочу большего, но ни за что не признаюсь в этом! Папайрус перестает целовать мое ухо, спускается вниз и стягивает с меня джинсы вместе с боксерами. Он же не может… Может-может. Еще как может. И это так приятно! Его губы накрывают головку моего члена, горячее дыхание доводит до экстаза, а уж когда Папс делает первое движение, поглощая весь мой член, я просто сползаю по спинке сиденья, едва не оказываясь на полу. Папайрус вовремя меня подхватывает и кладет мои ноги на сиденье. И вновь его губы творят нечто невообразимое; я стараюсь не издавать никаких звуков, но это почти невозможно. Я бы закричал и стал стонать громко-громко, но не уверен, что перегородка в машине звуконепроницаемая. Так что вместо криков я прикусываю собственный палец. Тут я бросаю взгляд на окно и вижу, как к нему прильнула Андайн. Она стучит в него, но, прежде чем испугаться, я понимаю, что девушка нас не видит. Стекла в салоне зеркальные, снаружи нельзя рассмотреть, что делается внутри. Погодите, но она как вообще… Ах да, машина же стоит, мы еще никуда не едем. Это хорошо, но сколько мы тут сможем находиться? Наверняка сейчас нас попросят выйти. В это время девушка открывает рот и что-то говорит, но я ее не слышу — значит, и она меня тоже, можно кричать вволю. Прежде чем вновь погрузиться в приятные ощущения, я вижу, как Александра оттаскивает Андайн от машины, при этом подмигивая мне. Минуточку, она же меня не видит? Или предполагает, что я ее вижу в окно? Теперь я могу расслабиться, кричать и стонать сколько угодно. Этим и занимаюсь. Ох, видно, я слегка разозлил Папайруса тем, что перестал обращать на него внимание, и он чуть прикусывает мою плоть. Это вообще-то больно, если ты не в курсе! Но тут наши глаза встречаются, он заглатывает мой член целиком, и то, что я ощущаю потом, приводит меня в исступление. Его язык нежно ласкает меня, губы творят чудеса. Мне никогда не было так хорошо… Я чувствую, как он приподнимает мою попу, чувствую его требовательные пальцы, мокрые и немного холодные. Облизал? Когда успел? Или это что-то другое? На попу льется жидкость, немного липкая, и тут же его пальцы легко входят в меня. Малейшие неудобства заглушаются приятными ощущениями. Он останавливается, и я смотрю на него умоляющим взглядом, надеясь, что он продолжит. Но Папайрус, похоже, намерен перейти к решительным действиям. И я — впервые — не против. Я хочу этого, правда. Очень хочу. Это чувство появилось во мне незаметно и стало нарастать с каждым движением его пальцев, как снежный ком, превращающийся в лавину. Желание полностью овладело мной. Когда он вошел в меня, я был готов и даже, можно сказать, ждал этого. Было безумно приятно вновь ощутить внутри себя член брата, и я, наверное, не солгу, если скажу, что безумно люблю его. Я понял это, окончательно и бесповоротно, только сейчас, но влюбился уже давно, еще тогда, когда он стал частью моего мира, а я его. И теперь, когда мы едины в этом порыве чувств, я все же сделаю маленькую глупость и скажу: — Я люблю тебя… И его ответ мне в губы, через поцелуй, чуть слышно: — Я знаю…

★

Я вышел из машины первым. Когда все кончилось, и мы наконец уехали, я почувствовал себя настолько паршиво, что видеть никого не желал. Хорошо, что возле дома ни души. Я упал на колени и сложился пополам. Через джинсы я чувствовал холод снега, на котором сидел. Держись, Санс, все не так страшно. Ты должен быть сильным, беги быстрей отсюда, пока Папайрус не вышел… В доме я спросил у первой встречной женщины, где ванная, и ринулся туда. Помыться мне и вправду не мешает, весь испачкан. Только закрыв дверь, я почувствовал себя лучше. И позволил себе заплакать. Просто медленно сполз по двери и лег на пол. Потом перевернулся на живот и разрыдался. Меня била мелкая дрожь, слезы лились не переставая, но легче не становилось. Грудь сдавила невыносимая боль, и я еле встал, чтобы подойти к раковине. Из зеркала на меня смотрел расстроенный ребенок с большими серо-карими глазами и приятными чертами лица. Но сейчас меня ничего не интересовало, кроме невыносимой грусти, заполнившей сердце. Больно. Как же больно. Я включил воду, и слезы вновь хлынули из глаз, будто я и не плакал несколько минут назад. И боль по всему телу, не физическая, но оттого еще более страшная, та, которую могут причинить лишь самые любимые и родные люди. Только их слова ранят хуже ножа, убивая все внутри. Я залез под струи воды. Холодной, но холодно мне не было. Я сидел в углу душевой кабинки и не понимал, о чем думаю, что делаю, что вообще происходит. Тело наконец ощутило холод, и я добавил горячей воды. Стало теплее, но это меня мало волновало. На губах чувствовался соленый привкус крови, но я не переставал кусать их, чтобы отвлечься хотя бы на боль, лишь бы не думать… Хотелось кричать. Кричать, что все они — сволочи! И это правда. Взрослых только и волнуют деньги да удовольствия. Удовольствие ради удовольствия, деньги ради денег. А чувства? Зачем ранить других людей? Купи себе тело, если хочется секса. Зачем трогать меня? Что я такого сделал, что со мной так поступают? Я просто хочу немного любви! Мне ее даже мама не дает, только звонки и короткие разговоры, переходящие в перепалки. Не отпускает к друзьям в гости. А те приятели, что были в прежней школе, теперь ненавидят меня. Даже в интернете не общаются. Через три месяца после перехода в другую школу они перестали отвечать на мои звонки. Я хочу любви! Я так много прошу? Хочу уважения, чтобы с моим мнением хоть немного считались… Напряжение спало. Слезы кончились, и на освободившееся место пришло одно чувство — злость. Я не игрушка! Я не кукла! Говорить мне «Я знаю» на признание в любви… сволочь, урод, мерзавец! Я не позволю играть со своими чувствами. Я не дам Папайрусу право использовать мое тело, как ему вздумается. Нет, я не буду кричать или плакать, умолять, чтобы он полюбил меня — нет. Я не смогу заставить его страдать. Чтобы страдать, нужно любить. Первой мыслью было позвонить сестре и все рассказать, но она просто прибьет Папайруса, если узнает, а значит, следует держать все в секрете. Моя цель — забыть, кто такой этот Папайрус. Я не хочу его знать. Он мне никто. С такими мыслями я вылез из душевой кабинки, вытерся полотенцем. Вместо своих вещей пришлось взять халат, но думаю, он для этого и висит. Вышел из ванной комнаты и увидел прямо перед собой Папайруса. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел сквозь меня — видел и не видел. Его губы кровоточили, словно он их искусал. Пронять меня этим хочет? Пусть даже не пытается, теперь я знаю, кто я для него. — Нам нужно поговорить, — сказал Папайрус, и я лишь кивнул на эти слова. Все, что угодно. Только отстань от меня. Как можно скорее. POVПапайруса Ласт Папайрус предложил, чтобы Санс остался у них ночевать. Я позвонил матери малыша, она не возражала. Вот и отлично, может, получится к нему ночью заглянуть. Но только я взял у LПапайруса ключи от гостевой комнаты, как меня перехватила Александра с известием, что расстроенный Санс куда-то убежал, по словам горничной — в ванную. Что могло его так огорчить? Уж не моё ли «я знаю» в ответ на его признание? Действительно, прозвучало как-то… не очень. Глупо получилось. Стоя у двери ванной комнаты, откуда уже минут двадцать доносился шум воды, я думал о том, что же произошло. Почему некоторые так любят все усложнять? Зачем признаваться в любви тогда, когда этого делать не следует? И ждать от меня ответной реакции тоже не стоит. Но этот мелкий засранец нужен мне! Это глупое чувство засело где-то очень глубоко внутри, но оно есть. Я не просто хочу его, он нужен мне, иначе я бы не позвал его сегодня к друзьям. Кого из своих бывших я знакомил с Папайрусом и Андайн? Да никого! Какие еще доказательства ему нужны? Чтобы я встал перед ним на колено с цветком в зубах и кольцом в руке и предложил жить вместе долго и счастливо? Даже смешно стало от этой мысли. Какие глупости начинают лезть в голову из-за этого чуда… Нужно с ним поговорить. Не знаю как, но обязательно нужно. Объяснить ему, что он — мой. И что я теперь без него не могу… Черт, в размазню превращаюсь. Кто бы мне сказал нечто подобное — засмеял бы… Вот уж действительно, как говорят, век живи — век учись. И теперь приходится стоять возле двери и ждать, когда он выйдет. За это время я успел десять раз пожалеть, что не сказал ему хотя бы: «Ты мне нравишься». Тем более, что это правда. Дурак я, что еще сказать… Малыш вышел весь растрепанный, даже толком не вытерся, глаза стеклянные. Да еще и красные — видно, что плакал. На крольчонка похож… На предложение поговорить он молча кивнул и пошел за мной в гостевую комнату, но и только. Никакой реакции. Ох, не нравится мне это… Мы вошли в комнату, и я закрыл дверь. Санс чуть вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Надо с ним поговорить, но сейчас любое слово может сделать все еще хуже… Как же я этого не люблю! Серьезные отношения, тоже мне… Нет, я готов нести ответственность и все такое, но почему нельзя просто наслаждаться жизнью? Я предложил Сансу сесть на кровать, но тот отказался. Выглядит, как перепуганный котенок. С волос вода капает… Ему не холодно? Как же он меня возбуждает, просто до безумия! А его запах! Такой манящий, мандариновый. Черт, сейчас не время об этом думать. Молчание затягивается, но я никак не решаюсь начать разговор. Вдруг опять сделаю что-нибудь не так?