Уметь носить хаос в себе

Кажется, этот вопрос становится ребром именно в их годовщину, на рассвете майского солнца над пыльным, пропитанным солью и рыбой Сеулом. По залитой стеклом стене многоэтажки маслом течёт ленивый луч нового дня и щеголяет в открытые нараспашку окна, спасавшие от застоявшегося воздуха тесных квартир. Тэхён в то утро позволяет себе большее, чем когда-либо, и нажатием кнопки переводит будильник на час вперёд: в этот тягучий день, словно пропитанный сковавшим само время жжёным сахаром, он разрешает себе опоздать на работу и бездумно влечёт за собой в пропасть неповиновения ни о чём не подозревающего, мирно спящего Чонгука, который должен был именно сегодня зайти в университет с зачётной работой по философии и забрать какие-то важные справки. Воздух будто плывет от накрывшего улицы марева: снаружи уже месяц палит яркое солнце, а земля, не успевая за четырнадцатичасовой день впитать эту громадную величину, вбрасывает новые порции тепла и сухости в окно домов при наступлении туманной ночи. Тэхён поворачивает голову налево, штрихами добавив в криво лежащую чёлку вздыбившиеся волоски, и разглядывает спину Чона, закинувшего обе руки на прикроватную тумбочку. Тот, спасаясь от жары, спит без одежды. Пока младший беззащитно прячется от реальности во сне, его хён расфокусировано-сонно изучает его тело, невольно рассматривая ленты мышц под исчерпанной созвездиями чёрных мушек бледной кожей; скользит отчуждённым взглядом по потемневшей линии на предплечье от рукава футболки; и даже, заигравшись, вытаскивает ладонь из-под себя и ловко приподнимает тонкую простынь, облегавшую бёдра младшего, заглядывая внутрь. Всё его тело мерно двигается, слушаясь биения сердца и частоту дыхания, и, кажется, что только так и только сейчас он был способен существовать в душном городе, и Тэхён ему завидует; завидует, натягивая на запястья задравшиеся рукава спортивной кофты, и чувствует навалившуюся на ноги тяжесть штанов и одеяла. Помахав перед лицом ладонью, парень заставляет воздух циркулировать вновь и глубоко вздыхает, воруя из него прохладу далёкого моря и лавандового масла, плескавшегося в раскалённых горшках на окнах. Именно весной-летом природа напоминает о том, как сильно невзлюбила Тэхёна: чрезмерная восприимчивость кожи к касаниям большинства тканей, других людей и даже ветра, возбуждала его и делала несчастным в своей беззащитности. С поворотом на бок к приподнявшейся кофте скользят завязки штанов и проходятся по впалому животу, доводя до дрожи. Со временем парень научился давать себе отчёт на все реакции своего организма и иногда даже мог его контролировать, но этот лёгкий шелест чуть повыше пупка был так неожиданен, что Киму понадобились целые секунды, чтобы, сглотнув, успокоиться. Проснувшийся спустя два часа Чонгук даже не думает ругаться с ним, лишь для проформы влепляет подзатыльник, противоречиво подкреплённый поцелуем, и идёт на кухню готовить завтрак: в университет он уже не успевает. За это короткое время старший успевает принять душ, смыв с себя ночную духоту, и меняет одежду: штаны на размер больше и кофта с небрежно накинутым на шею платком. По привычке, Ким облокачивается на подоконник позади стоящего у вытяжки младшего и мониторит паблики, разрезая жужжания кофемолки смехом и совсем уж редко — цитатами и описанием понравившихся картинок. И именно сегодня, в это утро и в эту секунду, когда Чонгук отстранёно думает об ещё одном жарком дне и без удовольствия косится на «запакованного» друга, сильное дуновение ветра врывается в окно, завертевшись в разных ритмах с лопастями вентилятора, и срывает с тэхёновых плеч платок. Экран телефона перед его глазами блекнет и на помощь приходят сразу все органы чувств, особенно — осязание: поток ветра скользит по загривку и молоком течёт по коже, обвивая своими потоками пропустившую вздох грудь и чёрные буквы, выцарапанные на шее, близко к подбородку. Тэхён несдержанно стонет. Чонгук, всё ещё держа в руках прихватку и сковородку, удивлённо оборачивается, но Тэхён уже подхватывает скользнувшую к пояснице ткань и надёжно кутается. — Холодно, — бросил Ким, глядя в пол. — И правда. Месяц — май.

***

Чонгук хорошо знал о восприимчивости своего парня — сложно от этого откреститься — и иногда вбрасывал наводящие вопросы о природе его татуировки. Долгое время, недели и месяцы, и даже сейчас, когда стукнул ровно год, Чон продолжает отождествлять Тэхёна с хрупкой чашкой, за которую мама может дать под зад за неосторожное обращение. Но Ким, будет ли сказано к слову, и сам дорожил своей ослепительной честью и мог за себя постоять: вспоминая о подаренных касаниях, Чонгук не мог не вспомнить, как тот из раза в раз убирал упавшую на татуировку руку и молчал, прикусывая губу и опуская глаза. H — два миллиметра вверх по шее; e — круглым солнцем, с сорвавшимся между кадрами лучиком света, заместо разрыва в написании буквы; r, хвостом упирающаяся в скользящую к бьющейся венке внеземную букву e. Here. Смотреть можно, трогать нельзя. — Тебе нравится проводить со мной время? Отменив все дела в этот ленивый день, Чонгук решает подарить свою любовь Тэхёну, а тот, как и всегда, был только за. Стоя напротив сидящего Чона, Тэхён гладит его по лицу и шее, запускает ладони к затылку и расчёсывает длинными пальцами путанные волосы. Смекая, чем кончится короткая прелюдия, он сразу же позволяет себе раздеться до трусов. Чонгук щурится от наслаждения и протягивает руки, опуская старшего на свои коленки. Гладя по нижней части его молочных бёдер, Чон с точностью обводит каждую родинку, пусть невидимую с его ракурса, но настолько знакомую. Пробежавшись подушечками пальцев по вставшим волоскам на голени и до самой пятки, Чон аккуратно берётся за стопу хёна и заставляет её поднять, уперев в своё бедро. В ответ на выброшенный вопрос старший хватается за его шею и выдыхает: «Да». Неотрывно ведя пальцами по кромке трусов, он отвлекает сосредоточенное внимание задрожавшего Тэхёна и прикладывает ладонь к его затылку, обдувая прохладным воздухом линию роста волос. Тэхён ёжится. Они ещё долго играют в эту игру, что не знает конца и правил, деля между собой соевый привкус в уголках губ, и дразнят — отчаянно дразнят друг друга усмешкой желания. — Что ты делаешь… Чонгук задирает мятую футболку Тэхёна и приникает большой ладонью к горячей шее, скорее под импульсом, чем намеренно, пальцами скользя по изнеженной коже: Ким в ту же секунду трепещет в его руках, откинувшись спиной на чоновский торс. Чонгук, неосмысленно коснувшись, удивляется непредсказуемой реакции и сглатывает слюну, чувствуя случайно упавшей рукой натянутые на паху шорты Тэхёна. — Что за чертовщина с этой татуировкой, Тэхён-и? Ким судорожно открывает и закрывает рот, кажется даже, что пытается что-то сказать, но замолкает, подавившись словами, и огромной силой воли заставляет себя сползти с колен своего парня на пол и, шатаясь, уйти в ванную комнату. — Почему ты не даёшь до себя коснуться? — спустя полчаса Чонгук сидит на пороге ванной, подобрав под себя ноги, и пытается рассмотреть в тонкий зазор расплывчатый силуэт. — Ты о чём? — Тэхён с той стороны отличается от «Тэхёна на чоновских коленях»: он даже позволяет себе напустить нотки иронии во встречном вопросе, — Кому, если не тебе, разрешается трогать меня, когда захочется? — Но не везде! Только не татуировку! Тэхён, ответь! Ирония за дверью сковывается холодным льдом молчания.

***

Спустя несколько дней, когда на город патокой спустился туман, влажными кольцами распадаясь по подоконникам открытых окон, Чонгук приносит домой бутылку рома и поит расслабившегося после рабочего дня Тэхёна. Ром из стаканов с мерной сеткой, шоколад со сколотыми орехами, наспех приготовленная курица и в финале — Тэхён, с храпом свалившийся мимо кровати. Чонгук бережно раздевает его, укладывает рядом с собой под простынь и обнимает, пока лунные лучи не начинают серебрить меж лент жалюзи. Старший жмётся к тёплому телу Чонгука всё ближе и задерживает согнутые пальцы на сгибе его локтя, совсем легко оставляя полукруглые отпечатки отросших ногтей. Почему-то именно сегодня Чону совсем не остаётся сна, хотя выпил, кажется, даже больше. Незаметно он перешагнул ту сентиментальную черту, когда хочется смотреть на любимого человека и думать о всём прекрасном. От приблизившегося Тэхёна в воздухе повисают тонкие оттенки муската и сандалового дерева с примесью апельсиновых корок и запахом грибного дождя, даром, что пил ром — кисловатый запах почти выветрился, и помешанный Чон может представить, как физически тонет в родном запахе. Он кладёт внезапно околевшую ладонь на впадинку в изящной линии тела и следом хочет чуть большего — дотронуться до беззащитного хёна и ладонью оставить на шее красный тягучий след, но в последний момент одёргивает руку и смещает пальцы к покатым плечам. Тэхён доверительно утыкается носом в сгиб руки своего парня, и, приоткрыв рот, шумно вдыхает сладкий воздух. Как-нибудь в другой раз. Чонгук лежит и мучится сомнениями: мысль, которую он долго отвергал, впивается в него всё сильнее. Какова вероятность, что татуировку сделал его бывший парень, Мин Юнги, профессиональный накольщик? И следовало ли ему проиграть в монологе с собственным эго и назначить этому парню короткое свидание? Ведь должен же он знать, что за место использовал полотном для своей болезненной работы, правда, должен?..

***

Встреча состоялась уже через несколько дней.

— Юнги, ты удивился, что я позвал тебя в кафе? — Порядком. Уже было решил, что ты контактом в телефонной книжке ошибся. Мин Юнги на деле нет и двадцати четырёх, но по лицу ему легко можно дать на пару лет больше: тёмные небольшие глаза, сомкнутые в линию бледные губы и нездорово-светлая кожа (+28 говорили по телевизору утром, безоблачно). Но в одной, сразу бросающейся в глаза детали, он очень сильно походит на Тэхёна: до кончиков пальцев закрытые руки и шапка на голове, даром, что июнь, и Чонгук довольствуется лишь случайными урывками его тёмных рисунков, прожигающие белую кожу, как пепел фейерверка — снег. Ему думается, что причины на то у парней разные, но сходство в стилях — феноменальное. Чон сидит, скрестив на груди руки, и умный Юнги видит в этом знак назревающего внутреннего конфликта: сделал ли он правильно, что встретился с Мином, двадцати трёх лет, профессиональным татуировщиком и бывшим своего парня? Юнги барабанит пальцами по столу, заглушая неловкое молчание, и наконец пытается взять на себя инициативу, подтолкнув к диалогу: — Что-то с Тэхёном случилось? — О нет, хён, он в полном порядке, это со мной какая-то хрень происходит. Юнги понимающе кивает: в своё время от Кима он так же натерпелся много головной боли. В своём роде Тэхён — само сосредоточение непростых поступков и противоречий, от которых в обычных ситуациях у человека возникает мигрень, и, думая сейчас об их совместных днях, Юнги вздыхает с облегчением. Для него эта крепость оказалось неприступной. Тем временем Чон вертит в пальцах соломинку колы и говорит, обращаясь скорее к ней, чем к собеседнику. — Это же ты сделал ему татуировку «Here» на шее? Что за тайна скрыта на этом участке кожи? Юнги кашляется выпивкой, недоверчиво щуря глаза.  — Он сам тебе не рассказывал? Мне он сразу всё выдал, возможно даже поспешнее, чем надо было, но… Ох, прости… В глазах Чонгука отголоском плывёт разочарование, а Юнги даже становится стыдно за свой резкий ответ. Рассматривая его взлохмаченную макушку, склонённую над столом, он напряжённо думает об их отношениях с Тэхёном, искромётно фантазирует, и лишь только желваки на его челюстях выдают напряжённую барабанную дробь в его мозгу. — Хорошо, я тебе расскажу, но ты не будешь злоупотреблять этим. Не повторишь мою ошибку… нет… даже не смей на меня смотреть. — Договорились! Юнги осторожно продолжает: — Левая часть шеи — его эрогенная зона. И я захотел навсегда отметиться на ней, чтобы каждый раз, в темноте, знать, где касаться. Выточенные чёрным буквы разливаются во мраке вечера чернилами по тёмно-синей воде. H. E. R. E. Четыре касания до оргазма. Чонгук внимательно слушает, сжимая-разжимая в руке белую салфетку с отпечатком клубничного блеска для губ. Его сердце пропускает удар, а щёки начинают алеть лишь от одной только мысли насколько интимными подробностями делится с ним какой-то парень, но в то же время что-то в этой короткой исповеди его сильно настораживало. — То что я скажу тебе, не слышал и не должен услышать никто, но… ты тоже это знаешь, так что… Тэхён — очень чувствительный парень. У него много таких точек… Почему именно та, на шее? Юнги улыбается краем губ, завертевшись в круговороте воспоминаний, подобно пузырьку в газировке. — Ты отметил главное. Это место — особое, и поэтому охраняется наиболее ревностно. За полгода я так и не смог открыть причину… аномалия это, самовнушение или природная особенность, но коснувшись его шеи, ты можешь задать любой вопрос, и Тэхён ответит на него предельно честно. Детектор самой потаённой лжи. Чонгук зависает в приятном шоке от услышанного. Что же, это откровение было лучше ожидаемого им, хоть и весьма специфичным. Его Тэхён боится того, что он может узнать, коснувшись… — Не ошибусь, если скажу, что из-за этой идеи вы и расстались? — Ошибёшься. — Но тогда как ты смог сделать Тэхёну это тату? На таком чувствительном месте… Чонгук смотрит на Юнги с интересом: как тату-мастер, он достоин более откровенного внимания, чем как бывший парень нынешнего, хотя, стоит признаться, к Юнги сам Чон относится весьма нейтрально, да и сам он с Тэхёном расстался на доброй ноте: «не сложилось» (так всегда рассказывал Ким). — Он был вусмерть пьян и не чувствовал ничего. — Какой тривиальный предлог… В руки Чонгука скользнула загадка животрепещущего спора с самим собой и своей совестью: как стоит воспользоваться открывшейся правдой на чувствительные особенности своего друга и стоит ли это делать. Если совсем чуть-чуть, в меру, то можно было и рискнуть… Чонгук встаёт из-за стола, оставив в счёте большую часть своей сдельной зарплаты, и крепко жмёт руку Юнги: — Удачи с твоей девушкой, — Мин пропускает пожелание мимо ушей. — Надеюсь, ты сможешь задать правильные вопросы. В своё время Юнги не последовал своего же совета, но Тэхёну — такому светлому и доброму — он до сих пор желает только хорошего. Пускай и с другим парнем.