Уметь носить хаос в себе

Чонгук сопротивляется совсем недолго: Тэхёну он верит, а предшествующая осторожность являлась лишь нежеланием нанести парню физический вред. Он снова чувствует себя шкодливым ребёнком, которым мог бы и быть, если бы как правильный мальчик исправно учился в университете, нашёл подработку на полставки в пиццерии и трепетно-невинно ухаживал за какой-нибудь девочкой. Но этого не произошло. Дождавшись, когда закат прольёт на Сеул темноту, и доставив Тэхёну наслаждение, что вкупе с его загнанностью на работе выливается в глубочайший сон лишь под накинутым на тело полотенцем, он приближается к нему в темноте и оттягивает за кисточку полосатую ткань, являя вялым отблескам луны за шторами вышитые на бледной коже латинские буквы. HERE — «четыре касания до оргазма». Чон набирает больше воздуха в грудь, нехотя улавливая пошедший с соседнего балкона в их окно запах курицы и понимает, что готов делать всё, что угодно, лишь бы оттянуть финальные аккорды; он уже хочет приложить палец к букве, как внезапно его толкает воображение… и он касается округлости R кончиком языка. Тэхён сквозь сон жмурит глаза, но вида не подаёт, а Чон уже увереннее начинает обводить выколотое слово: «Здесь», подтверждая, что он — новый хозяин этих непокорённых вершин. Кожа на шее Тэхёна сладкая на вкус и бархатная: Чонгук, слегка нажимая, каллиграфично повторяет чернильный рисунок и, закончив обводку, прикладывается к ней щекой, чувствуя влагу и теплоту. Тэхён во сне ёжится и открывает рот. — Тэхён-и, что тебе снится? — интересуется Чонгук, костяшкой пальца массируя букву H. — Белые бесформенные облака плывут подо мной… Парень говорит тихо, едва шепча себе под нос. Тёмные волосы рваными линиями лежат на вспотевшем лбе, а на каждые три слова приходится одно немое и короткое вздрагивание губ. — Тэхён-и, сможешь ли ты описать, что у тебя в голове? Или описать планеты, на которые ты высаживаешься во время своих полуночных странствий? Скажи, Тэхён-а, твоя планета очень красивая? — Белый снег везде, — едва слышно шелестит грубый голос, — но он тёплый, а на вкус — очень сладкий. Вижу океан, полный шаров для боулинга; зелень на цвет синяя и на вкус отдаёт свеклой. Вафельные облака… Чонгук одной рукой гладит Тэхёна по голове, усыпляя внимание, а второй — рисует по мягкой коже, иногда срываясь ниже, на ключицы. Движения у него медленные, не хочет разбудить щекоткой, и воздушные, как касание ваты. Чон туманно смотрит на сомкнутые ресницы своего парня и его одолевают чувства восторженного волнения, скрытые за маской умиротворённого спокойствия. Здесь только два — Чонгук и Тэхён — а мир там, за окном, не представляет никакой ценности: не отражает и не накапливает ни секунды их взаимной любви, а потому безынтересен и скучен. Чонгук реже спит по ночам и прикасается к хёну, разделяя с теплотой вечера сказанные ввысь признания парня. — Тэхён-и, тебе и правда нравится зелёный цвет? — Чон носом зарывается в его подбородок, сливаясь с накинутой на тело простынью. — Не-ет, ужасный цвет, Чонгуку не идёт эта футболка, я врал. Оранже-евый, — морщит нос Ким и поворачивается на другой бок: Чон еле успевает убрать голову и с насмешкой думает: «Я так и знал. Он не умеет скрывать свои мысли.» Он может задать любой вопрос, но вера, дающая ему полную гарантию тэхёновой честности, не позволяет проверять его таким низким способом. Зная, что его парень плох в оформлении красивых слов и что он не часто может выразить все переполняющие его чувства, Чонгук раз за разом старается понять его лучше, и ему кажется, что спустя год их отношений он, как впервые, насыщается чувством нежности и любви, хотя Тэхён не делает ничего особенного, лишь раскрывается перед ним в своей дивной детской невинности. Он приучает себя не закрывать на ночь шторы, чтобы свет фонарей всегда освещал расслабленное лицо Тэхёна. — Тэхён-и… Какое твоё любимое стихотворение? Ким плотно смыкает глаза и перебирает пальцами по телу. Короткое молчание затягивается, и Чонгук успевает испугаться, что ненароком разбудил его, но Тэхён сразу же успокаивается и ровным голосом читает: — Кровь угасит мысли, мысль угасит кровь. Даже чувство дружбы как-то сиротливо — Я любить желаю всех, иль никого… Вау. Ницше. Чонгук с удивлением рассматривает лицо своего парня будто впервые, силясь обнаружить в нём новые черты, которые он раньше не замечал так же слепо, как то, что Ким читает его учебники по философии. Чонгук счастлив от их ночных «разговоров». Он не спрашивает ничего сокровенного, а эти тайные диалоги оставляет себе, как вкусный десерт после пресного ужина, чтобы наполниться, насытиться его необычными мыслями. Его парень многое не умеет говорить вслух, но все его мысли — светлое сияние самого чистого разума. Не поэтому ли он отгородил свою слабость от всего мира, чтоб не высказать того, в чём он сам не сможет разобраться? И мысли, путанные как клубки, которыми играли котята, выстраиваются в ряд в самом подсознании и выплёскиваются под прикосновениями. Чонгук валяется на спине, счастливо пялясь в потолок, и ему кажется, что Тэхён — самый близкий ему на свете человек. И он влюбляется вновь. Ким, в своём внутреннем хаосе и беспорядке, смятении и сумбуре — самый красивый на свете. Поддавшись искушению, он поворачивается на живот и обрушивается на него с крепким объятием. Тэхён, перепугавшись, просыпается.

***

Они целуются на кухне, на восходе солнце, подставляя взъерошенные сном волосы под первые лучи тусклого света. Тэхён опирается об подоконник и ласкает Чона за спину, притягивая к себе ближе. От необузданного чувства счастья Чонгук обнимает хёна за лопатки, прижимает к ходуном ходившей груди и, обращаясь к окну, на память произносит: — Дружба, сладострастье есть не день, а ночь. Мне противны звуки одного мотива, Полюбивши друга, я забуду всех… Тэхён удивлённо смотрит в глаза Чонгука и на секунду пугает его чувством нескрываемого страха, скользнувшего за радужку глаз, но тут же успокаивается, понимая, кто перед ним и как он читает, даже дрогнувшим голосом стараясь передать те чувства, которые носят эти строки и для самого Тэхёна. Он сразу всё понимает и на секунду шокировано дотрагивается до надписи своей ладонью, но страха уже нет: он верит, что Чонгук, наверное, впервые из всех знавших, не смел им воспользоваться. Чон запахивает створки окон и, обернувшись, резко срывает с тэхёновых плеч накинутую куртку, вжимая в свою грудь. Ким позволяет ему это сделать и утыкается в чоновскую щеку носом, расслабляясь в сильных руках. — Пойдём гулять? Мы всё свободное время проводим дома. — Но работа… — К чёрту. Отдохни этим летом, а я сам найду способ достать нам на жизнь. Солнечный день. Июнь. +31. Два парня целуются на самом высоком колесе обозрения.