Было - не было. Часть вторая

Сделай первый шаг, дальше становится легче. Трудно было собираться, ждать и думать. О тебе. И о том, как это будет — без тебя. Но уже в учебке я вдруг понял, что выдержу. Выдержу, потому что я из той счастливой породы людей, которая умеет впадать в режим гибернации, при неудачном стечении обстоятельств отключая все системы, кроме жизнеобеспечения. Есть, пить, спать, адекватно реагировать на шутки, охранять границы личного пространства. Втянуться в ежедневный, раз и навсегда установленный режим, без особого труда осваивать не больно-то хитрую солдатскую науку, попутно освежать навыки выживания в замкнутом коллективе. А самой главной хитростью было набраться терпения и не ждать. Не ждать конца зимы-весны-лета, не ждать писем, дембеля, будущего. Не ждать и не думать. Если бы я попытался думать и представлять, что делаешь ты, пока я заперт в условных четырех стенах военной части, наверняка, рехнулся бы. И я не думал. У меня получалось. Сорвался я только один раз. Вечером 18 августа 1991 года по части поступил приказ об отзыве всех отпускников и усилении охраны военных объектов. Ночью в казарме ждали одного из «дедов», ушлого Гарика, попавшего под призыв из местных, дружившего с нужными людьми и умевшего достать все, за что и корешился с командирами. — Ну? — мрачный здоровенный сибиряк Серега приземлил Гарика рядом с собой на койку. — Пиздец, чижики… У нас теперь не мать-нашу-перемать-Родина, а Чили с Пиночетом. Сверху свистнули, что Горбатого на Фаросе то ли сдвинули, то ли вообще… того… В Москве чрезвычайка, танки пошли с ближних дивизий, остальным велено сидеть и ждать… по телику лебеди пляшут… Молчали долго. Потом Серега дернул головой: — По подушкам всем. Ждем. Три дня. Ждать, что вот-вот скомандуют боевую. Ждать любых новостей. Ждать… — Ты ж москвич? Я уже не салабон, и Сереге-медведю не в падлу пойти на разговор. — Да. Он протягивает мне сигарету. — Договорюсь с Гарькой, как только можно будет, организует тебе звонок. Я прикуриваю, пряча огонек спички от ветра. — Спасибо. Но он уже молча отходит. У меня будет этот один звонок, три дня спустя, двадцать первого. Через линию связи самой базы, по коду через оператора-связиста с выходом на общую телефонную сеть, а потом на отдельный номер… И я узнáю, от матери, что все живы. И ты тоже. Конечно, потом я много раз слушал всю эту историю от родителей, от деда, от тебя, от твоих и своих друзей… Отец рассказывал, как оно все было тут, а мама тихо плакала, потому что каждый раз она вспоминала и заново боялась, что повернись все иначе, и нашу часть, как и все остальные поставили бы в ружье. И мне приходилось брать ее за руку и тихо гладить, пока она не улыбалась смущенно и не гладила меня в ответ по голове. Дед, стоя со мной на балконе, где я курил, и глядя на Ленинский проспект, тяжело вздохнул и сказал: — Знаешь, ребенок, когда под окнами танки пошли, я только об одном подумал. Мы умеем молчать по кухням, мы вспомним, как… А вы-то, дурни, и не пробовали никогда… Ленька после третьей стопки водки раскололся: — Пиздец… Понимаешь? Я на даче был у теток, подхватился, рванул в Москву, а тут никого… я на Баррикадную, там толпа, где кого искать… Я уверен был, что Ник или тут, или к матери подался, в Останкино, но туда мне никак не пробиться было, решил попытаться здесь… ни хрена я его не нашел, конечно…, но все три дня там так и просидел, весь дымом пропах от костров… Ты рассказывал мало. А один раз спросил: — Макс… Ты видел кровь на асфальте? — помолчал. — Танк этот чертов, и крики, и темно. А под утро дождь, и пятна на асфальте, совсем не красные, бурые, и водой их размывает… Я уходил из одной страны, а вернулся в другую. Но здесь все мои были живы. И здесь был ты. *** Я ехал до Москвы поездом двое суток. Лежал на верхней полке, то задремывая под стук колес, то просыпаясь от мелькающих, зверски ярких по ночам огней, бьющих по глазам сквозь закрытые веки. Ходил в тамбур и отчаянно мерз там, не успевая докурить сигарету и до половины, но скуривал все до бычка, и отогревался потом кипятком из бойлера у купе проводников. И думал о тебе, все то время, пока не спал. Что мне делать, когда приеду? Сначала домой, это понятно. А потом? Потом получалось смутным. Ты учился уже на третьем курсе, и, наверняка, опять был местной звездой, к гадалке не ходи, натура у тебя такая… Позвонить тебе, как приеду? Попросить встретиться? Просто прийти к универу и подождать тебя с пары? А если ты откажешься встречаться? А если у тебя кто-то есть? А если… Я клял свой чувствительный организм, отзывающийся на бьющиеся в черепе мысли сразу жаром, и холодом, и ознобом, и слабостью… и жутким желанием… я по-прежнему адски хотел тебя… хоть тут ничего не менялось… Но решать мне не пришлось. По привычке вскочив ни свет ни заря, я залезаю в душ, завтракаю с отцом, провожаю сначала его, а потом и маму на работу и усаживаюсь смотреть телик с огромной чашкой чая и мятой пачкой «Явы». Звонок в дверь меня не удивляет, мало ли… Но открыв замок, я замираю соляным столбом. Розы. Огромный букет шикарных бордовых роз, с толстенными стеблями и здоровыми шипами, с яркими бархатными плотно скрученными чашечками в окружении темно-зеленой глянцевой листвы. Двадцать, тридцать, я даже понять не могу, сколько их… Руки, загорелые, несмотря на зимний холод за окном, обнимающие этот букетище как охапку травы. Чуть более взрослые, и кисти шершавые, потому что в мороз и без перчаток — это ж любимое дело… Волосы, отросшие до плеч, по—прежнему жесткие на вид, и… — Блядь, ты ебанулся? Ты прыскаешь со смеху: — Тебе тоже привет, Макс! А я только открываю и закрываю рот, как карп на прилавке, которому вот-вот отрубят башку и вскроют брюхо: ты — покрасился — в блондина! Шагаешь в квартиру, легко толкая меня розами в грудь: — Их надо положить отогреться, а потом в воду… У тебя ваза большая есть? Я отступаю на пару шагов и киваю: — Ага… Ведро оцинкованное, мать белье кипятит… Розы лежат забытые на родительском диване, и кошка меланхолично обгрызает свежие зеленые листочки. Мы ей не интересны… Я сдираю с тебя одежду, как ополоумевший, стискиваю так, что ты стонешь от боли, глажу ладонями сухопарое тело, ты почти и не вырос, чуть только раздался в плечах, не то что я, набравший мощи на костяк… Целую взасос, закидывая тебе голову, не в силах оторваться, и держу тебя — нервно вздрагивающего и пытающего тереться об меня — крепко, почти не давая шевельнуться, нет! — сегодня, сейчас будет, как я хочу! Сейчас мне надо не просто завалить тебя на кровать, мне надо сдернуть с тебя все, оставив только кожу, мне надо разукрасить укусами твою шею и грудь, наставить отметин на животе, прижать широко расставленные бедра и всосать твой хуй так, чтобы ты забился как под электрошоком… Плевать, что в паху ломит до боли, я хочу довести тебя первым, столкнуть с края и смотреть, как тебя колотит подо мной от кайфа… и я ласкаю тебя, грубо до нежности, не пуская твои руки к себе, растирая твои горящие краснотой соски, затягивая в рот яички, царапая ногтями согнутые колени, от этой нехитрой ласки бедра у тебя ходят ходуном… и ты частишь на одной ноте: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-ну-по-жа-луйста-а-а-а… Сейчас мы оба хотим одного, и я переворачиваю тебя в коленно-локтевую, тяну твои ноги в стороны и к себе и, наконец-то, о боги! — врубаюсь, сразу и глубоко, прижимаясь всем телом, ногами к ногам, грудью к спине, руками по рукам, пришпиливая твои ладони сверху своими, и пусть в такой позе не выйдет выебать тебя тяжелыми длинными махами… плевать, я еще успею… зато глубже, чем сейчас, в тебя, кажется, и не войти… и я толкаюсь, несильно, боже, как ма-а-а-ало-о-о-о… нам с тобой мало, но вдруг эти ритмичные неглубокие рывки становятся единственным, что существует во вселенной, скольжение, короткое, как дыхание…, а оно все короче, все суше, все жестче, все больнее в груди от того, что не хватает воздуха…, но твое жаркое нутро трепещет все сильнее, и я держусь из последних сил за этот ритм, сужающий мир до одной точки… останавливающий его на секунду в невесомости… и взрывающий его нашими криками… А потом я ложусь рядом, целую твое мокрое плечо, отводя с него сумасшедше-золотистые пряди, и тихо говорю: — Привет, Ник… *** Оказалось, что ты снял маленькую квартирку-однушку в Вешняках. Ты сказал: — Хочу, чтобы мы жили вместе. И я переехал туда. В тот вечер мне надо было к родителям, отец в субботу и воскресенье собирался что-то делать с мебелью, просил помочь. Ты сидел на разложенном диване, мрачный, еще бы, нам испортили выходные! Я присел на корточки рядом и потянул твою светлую — боже, никогда, наверное, не привыкну! — прядь: — Кончай дуться… — Когда приедешь? — В воскресенье. — Мне одному куковать? Я засмеялся, ты отвернулся, пряча улыбку. — Кукушечка моя… Не пизди, что ты тут верной царевной будешь в башне сидеть! Ну позови своих институтских, я что, против? Ты вздохнул и пальцами слегка прошелся мне по голове: — Блин… скорей бы у тебя волосы отросли… И возвращайся, блядь, быстрее! Я выхожу из подъезда прямо в темноту, не оглядываясь, тело само привычно движется в сторону остановки, до метро еще надо доехать, и голова занята совсем другим… Только в самый последний момент замечаю тень, вышагивающую из-за угла дома. И, скорее чувствую, чем вижу — еще две сзади. А потом получаю мощный удар в скулу, от которого темнота двора и далекие огни улицы расплываются в мареве и глухой тишине… крепко меня приложили… От удара поперек спины ребра справа взрываются болью, а я бьюсь коленями и ладонями в асфальт. Точно, трое… Двое выворачивают руки назад так, что у меня трещат связки в плечах, третий ухватывает под челюсть, поднимая голову: — Тебе просили передать, чтобы ты отвалил от своей блондиночки. — Что?.. — от неожиданности сначала даже не понимаю, о чем речь. — Тупой? Сказано: отвали от блондиночки. И будешь жить тихо-мирно. А сегодня профилактика для запоминания… Бьют зло, в живот, в почки, по горящим ребрам, удары по ногам и рукам, которыми я прикрываю голову, вообще не в счет… я не вижу их лиц, не могу крикнуть, да и зачем, кто в здравом уме сунется в драку? Мне почему-то важно не терять сознания… Но когда тот, кто говорил со мной, с размаху бьет ногой в пах, все тонет в черноте.